Текст книги "Момент"

Автор книги: Дуглас Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава четвертая

Прошло несколько часов – будильник на моей тумбочке показывал пять двадцать утра, когда я открыл глаза, медленно возвращаясь в реальность. В моих объятиях была Петра. Она лежала рядом со мной и крепко спала. Я приподнялся на локте и просто смотрел на нее, думая: какая же она красивая.Я вспоминал последние незабываемые часы, каждое их мгновение, как, поднявшись наверх, она сразу притянула меня к себе. Мы предались поцелуям с такой страстью и яростью, что были похожи на любовников, разлученных на годы и истерзанных долгим ожиданием воссоединения.

Содрав с себя одежды, мы, не отрываясь, вслепую, прошли в спальню. Как только мы оказались в постели, она обхватила меня ногами, чтобы впустить в себя как можно глубже. Она держала в руках мое лицо и смотрела на меня с таким желанием и призывом, такой надеждой и страстью, что я тотчас выпалил то, что уже знал, чувствовалс той самой минуты, когда впервые увидел ее:

–  Ich liebe dich.

– И я люблю тебя.

Эти слова прозвучали шепотом, словно мы обменивались клятвами. Медленно, осознанно и проникновенно мы занялись любовью. Желание нарастало, и мы уже не могли сдерживаться, страсть выплеснулась через край, стала неуправляемой. Это была любовь на пике, полное слияние душ и тел.

Потом мы лежали, сплетенные, глядя друг другу в глава, одурманенные, шокированные сознанием того, что, наверное, все в наших судьбах изменилось.

– О, моя любовь, – шептала она, задыхаясь в моих объятиях. – О, моя любовь…

– Я твой, – шептал я в ответ, покрывая ее нежными поцелуями.

Она зарылась лицом в мое плечо и всхлипнула.

– Все хорошо, – сказал я, крепче прижимая ее к себе. – Обещаю тебе, теперь все будет хорошо.

– Ты не можешь знать… даже представить не можешь… – сдавленным голосом произнесла она.

– Что, любимая?

– Когда я исчезла вчера вечером, я долго бродила по улицам, и мне было так страшно…

– От чего?

– Я испугалась, что потеряла тебя из-за собственной глупости. Что не могу принять счастье, которое возможно с тобой.

– Но этот страх… он вызван…

– Многим. Со временем я объясню тебе. Но сейчас… пожалуйста… я просто хочу остаться в настоящем. Восхитительном и невероятном. С тобой. Поэтому обними меня как можно крепче, сегодня я хочу спать в твоих объятиях… и завтра, и следующую неделю, и через месяц, и через год, и через десять лет, и до скончания века…

– К началу следующего века ты проспишь в моих объятиях больше шестнадцати лет. Мне нравится эта идея.

– Я люблю тебя, Томас.

– Я люблю тебя, Петра.

Она приподняла голову, подарила мне глубокий поцелуй и снова легла на подушку. Когда мои руки сомкнулись вокруг нее, она закрыла глаза и быстро уснула.

Я тоже заснул, опьяненный и утомленный сумасшедшей стремительностью последних часов. Приник губами к ее затылку и погрузился в потусторонний мир ночи.

А потом наступило утро, пять часов двадцать минут, – и снова момент замешательства, когда я не мог понять, где нахожусь, пока рядом не шевельнулась во сне Петра. Приподнявшись на локте, я просто смотрел на нее, и мысли мои путались. К первой настоящей любви невозможно подготовиться, она настигает тебя подобно урагану – и счастье, если это произойдет в твоей жизни. Ты попадаешь в другое измерение, где все кажется возможным, – и ничто не может омрачить твоего счастья. И мое американское нутро – здоровое крепкое начало, взращенное на лозунге «я все могу», привыкшее сметать все преграды на пути к цели, – убеждало меня в том, что, какие бы испытания и муки ни выпали на долю Петры в прошлом, теперь я обязательно сделаю ее счастливой. Я буду принадлежать ей полностью и безраздельно. Я не позволю ей снова испытать одиночество. Я успокою ее страхи и заслужу ее доверие. Я буду для нее единственной и твердой точкой опоры в этом непредсказуемом мире. Я буду ее мужчиной.

Да, если хотите, я пребывал в экзальтации, совершенно по-новому воспринимая жизнь. Петра спала такая счастливая, так доверчиво прижималась ко мне, казалась такой родной, что, глядя на нее, я поразился тому, насколько другим стал я сам. Настолько, что хотел отдать ей все, а не только себя. Да, все произошло так внезапно, так бурно, подобно удару грома, но наша любовь родилась в момент инстинктивного осознания правды. Я знал.Как зналаи Петра. Впервые в своей жизни я понял, что такое уверенность. Можно вечно искать человека, предназначенного тебе судьбой. И в процессе этих поисков соглашаться на компромиссы – разумные или катастрофические, загоняющие тебя в тихое отчаяние или ограничивающие твои горизонты. Но когда и еслиты сталкиваешься лицом к лицу с человеком, который может вознести тебя на вершину счастья, тогда ты должен разбиться в лепешку, лишь бы его не потерять. Потому что это твой момент, твой час – а он бывает лишь однажды во вселенной времени, которую мы называем жизнью.

Прошло с полчаса, и я осторожно выбрался из постели, собрал промокшую одежду Петры, разложил ее по всем батареям, чтобы просохла к тому времени, как она проснется. Зайдя в ванную, снял с крючка свой халат и мельком увидел себя в зеркале. Признаюсь, я не из тех, кого приводит в восторг собственное отражение. Однако в то утро на моем лице светилась улыбка – глуповатая, недоуменная, но счастливая.

Я вернулся в спальню, оставив халат на стуле у кровати с той стороны, где спала Петра, на случай, если она проснется первой. Потом снова забрался под одеяло, возвращая ее в свои объятия.

– Это ты? – пробормотала она, полусонная.

– Я.

– Иди ближе…

Меня не надо было уговаривать, и, когда наши тела соприкоснулись, мы снова погрузились в сон.

Проснулся я от тихо звучащего голоса. Сквозь жалюзи струился свет, и часы на прикроватной тумбочке показывали одиннадцать двадцать. Голос стал более отчетливым, когда мое сознание прояснилось и смогло вместить в себя окружающий мир. А вместе с ним и запах свежего кофе из кофеварки. Я был в постели один, поскольку Петра была на кухне, где и напевала себе под нос; песня была на немецком и показалась мне смутно знакомой. Я оторвался от подушки, чувствуя себя невероятно отдохнувшим и – это было для меня внове – по-настоящему счастливым.

– Доброе утро, любимая, – сказал я.

Петра – в моем халате – зашла в спальню. Она как будто светилась, а ее глаза лучились счастьем.

– Доброе утро, любимый, – сказала она, обнимая меня и падая на кровать рядом со мной.

Наш поцелуй был долгим и глубоким. Я стянул с нее халат, и мы снова занялись любовью. На этот раз мы двигались еще медленнее, с чувственной раскованностью, испытывая неизъяснимое интимное удовольствие от физического слияния наших тел.

Уже потом она обхватила мое лицо руками и сказала:

– Это так… господи, хотела сказать «революционно», но вспомнила, что это слишком по-коммунистически! Хотя для меня это действительно революция. То, что я сейчас чувствую к тебе, к нам… это как новая страна…

– …которую мы создаем для себя. Только это имеет значение. Мы.Все остальное – шелуха, Петра. Мы.

– Самое удивительное местоимение. Его никогда не было в моем лексиконе.

– В моем тоже… так что и для меня, как ты говоришь… да, это революция.

– Я никогда не вылезу из этой постели.

– Я и не выпущу тебя.

– Ты никогда меня не отпустишь, правда? – спросила она.

– Обещаю.

– Сегодня утром я – самая счастливая женщина Берлина. Настолько счастливая, что готова принести нам завтрак в постель.

– Тебе не надо идти на работу?

– Вчера вечером я передала им сообщение через охранника, что мне по-прежнему нездоровится… а потом я пришла к тебе.

– И когда я открыл дверь и увидел тебя на пороге…

Наши губы снова слились в очень долгом поцелуе. А потом мы лежали и просто смотрели друг на друга. Пока в эту идиллию не ворвалась реальность: снизу донесся шум работающего циклевочного аппарата.

– О, черт… – вырвалось у меня. – Я совсем забыл…

– Не бойся, – сказала Петра. – Когда я услышала чьи-то шаги внизу, я вышла на лестницу и столкнулась с турецким джентльменом. Он спросил тебя, сказал, что вы делаете кое-какую работу в «студии мистера Аластера». Когда я объяснила ему, что ты еще спишь, он попросил не будить тебя – сказал, что зайдет завтра узнать, не улучшилось ли состояние мистера Аластера. Я так понимаю, что «мистер Аластер» – хозяин квартиры?

– Можно и так его называть. Можно как угодно. Он многолик, этот «мистер Аластер».

– Теперь ты меня окончательно заинтриговал.

– Это долгая история.

– Но я никуда не тороплюсь. И мне хочется знать о тебе все.

– Как насчет завтрака в постель?

– Договорились. Я несу завтрак, а ты мне рассказываешь про своего домовладельца.

– Давай я тебе помогу.

– Нет, не лишай меня удовольствия принести завтрак mein Mann [74]74
  Мой мужчина (нем.).


[Закрыть]. Позволь мне хотя бы разочек сыграть роль Hausfrau [75]75
  Домохозяйка (нем.).


[Закрыть].

Она скрылась на кухне, напевая ту же песенку, под звуки которой я проснулся утром.

– Похоже на Шуберта?

– Браво. Это и есть Шуберт: An die Musik.Шуберт с его рефлексиями и юмором.

– Красивая мелодия. И то, как ты ее поешь…

– Только не сравнивай меня с соловьем , умоляю.

– Но ты и не голубь. А вот голос у тебя действительно очень приятный.

– Комплимент принимаю. Но у меня есть серьезный вопрос, который мне просто необходимо задать тебе. Ты пьешь эспрессо черный или con leche [76]76
  С молоком ( исп.)


[Закрыть],а тост с мармеладом или сыром?

– Черный… и с сыром, пожалуйста.

– Прямо как я.

Она вернулась в спальню минут через пять, с подносом в руках, напевая Шуберта, а ее улыбка сияла еще ярче. Поставив поднос на кровать, она сначала наклонилась и поцеловала меня в губы, а потом разлила по чашкам эспрессо. Она подняла свою чашку, и мы чокнулись.

– За нас, – сказала она.

– За нас. – И я снова поцеловал ее.

Кофе был превосходный. Я ужасно проголодался, и немудрено, ведь уже давно перевалило за полдень. Так что мой «памперникель» с мюнстерским сыром был уничтожен в один присест.

– Вот и славно, – сказала Петра, дождавшись, пока я доем второй бутерброд. – Теперь твоя часть сделки. «Мистер Аластер». Вся история – «от» и «до». И в красках… ты ведь намекал, что он колоритный…

– Хорошо, как на духу, – согласился я и поведал ей сагу о Фитцсимонс-Россе.

Когда я закончил, Петра сказала:

– Похоже, он тебе очень симпатичен.

– Знаешь, со временем он мне нравится все больше и больше. Хотя он и проживает свою жизнь экстремально,я не думаю, что в нем есть червоточина. Наоборот, мне он кажется на редкость достойным человеком с высокими моральными принципами. Он очень дисциплинирован в творчестве, организован в быту. Географическим преимуществом этой квартиры – с учетом характера его работы и его наркоманских привычек – я бы назвал то, что мы живем каждый своей жизнью. С тех пор как я убедил Аластера слушать музыку в наушниках, мы вполне мирно сосуществуем, не доставляя друг другу никаких хлопот.

– Это хорошо, – улыбнулась она.

– Так что, если ты переедешь ко мне, это не значит, что ты переедешь к нему.

– Приятно слышать.

– Я, наверное, слишком опережаю события?

– Да, и мне это нравится.

Мы поцеловались.

– Я хочу, чтобы до конца дня мы не выползали отсюда, – сказала она. – Дверь во внешний мир пусть останется запертой.

– Звучит заманчиво и принимается.

– Кстати, я проверила твои припасы. У нас полно еды и выпивки. Даже удивительно обнаружить такую богатую кладовую.

– Я же из Нью-Йорка. У нас бункерный менталитет.

– Я уже придумала меню на ужин: спагетти с томатным соусом и анчоусами. В холодильнике есть даже немного свежего базилика, чеснок и пармезан, а еще две бутылки белого вина. Ты меня покорил, Томас. Я перееду к тебе.

Мы снова поцеловались. Потом, освободившись от подноса с завтраком, забрались обратно под одеяло и насладились моментом близости. Страсть всегда ненасытна, она опьяняет и доводит до блаженного неистовства. Наша потребность в постоянных тактильных ощущениях дополнялась таким же настойчивым желанием говорить друг другу о любви, подбирая эпитеты одновременно абсурдно романтические и в высшей степени искренние. Когда я вспоминаю тот первый день, проведенный вместе, мне самому не верится, насколько свободно изъяснялся я тогда на языке любви, которого всегда сторонился, потому что, если ты никогда не был безумно влюблен, даже выражение «безумно влюблен» вызывает у таких самонадеянных столичных типов, как я, лишь сардоническую улыбку. Но, впадая в состояние «безумной влюбленности», ты произносишь Ich liebe dichнастолько часто, что уже задаешься вопросом: не пытаешься ли ты убедить себя в том, что все это происходит с тобой наяву, да и возможно ли вообще такое счастье?

Похоже, Петра думала о том же. Когда после короткой дремы я открыл глаза, то увидел, что она сидит в постели и смотрит на меня – как ночью смотрел на нее я.

– Привет, – тихо произнес я, взяв ее за руку. – Все хорошо?

– Я все спрашиваю себя: неужели так бывает? Не сон ли это?

– Я сам все время думаю об этом.

– И я постоянно прошу Всевышнего, хотя Он никогда не прислушивался ко мне в прошлом, поскольку знает, что я скептически отношусь к его существованию: пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы это длилось вечно. Пусть все останется так, как есть сейчас.

– Но почему должно быть иначе? Никто не может помешать нам быть вместе.

Она прикусила губу и сделалась печальной.

– Я что-то не то сказал? – спросил я.

– Тебе часто везло в жизни, Томас?

– Везло? Что ты понимаешь под везением? Родился на Манхэттене. Никогда не гнался за материальным. Если не считать родителей, вечно недовольных друг другом… ну, наверное, по большому счету, все складывалось удачно. Особенно с тех пор, как я решил жить так, как мне хочется.

– Знаешь, а меня удача почему-то всегда обходила стороной. Временами я думала: за что мне столько испытаний, почему столько трудностей?

– Что ты вкладываешь в слово «трудности»?

– Понимаешь, когда тебе не слишком везет в жизни, ты начинаешь думать, что все хорошее, что вдруг приходит к тебе, обязательно отберут.

– Это не так… этого не будет.

– Обещай мне.

– Конечно, я обещаю тебе это.

Она уткнулась в мое плечо и крепко прижалась ко мне.

– Спасибо тебе, – сказала она.

– И тебе спасибо.

– За что?

– За то, что ты такая, какая есть.

– Но ты еще толком не знаешь меня, Томас. Вдруг я окажусь невыносимой, ворчуньей, стервой…

– Не пытайся купить меня своими достоинствами.

– Пожалуйста, смеши меня, когда я бываю слишком серьезной и мрачной.

– С удовольствием.

– И не убегай от меня.

– Я никогда этого не сделаю.

– Но ведь в прошлом у тебя это было?

– Признаюсь, грешен. Но, если честно – а я впервые говорю это, – я всегда искал предлог, чтобы остановиться.

– Мы с тобой сумасшедшие.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что говорим друг другу все эти возвышенные слова… после единственной ночи вместе.

– Так это же здорово.

– Ты действительно никогда не испытывал ничего подобного?

– Никогда. А ты?

– Я была замужем. Но это было… совсем не то. Не то, что я чувствую сейчас. А что я чувствую сейчас? Безумие. Восхитительное безумие.

– В этом безумии нет ничего плохого.

– Пока оно длится.

– Оно и будет длиться всю жизнь, любимая.

Уже перед заходом солнца мы вместе приняли душ – долго стояли под струящимся водопадом, чувственно и медленно лаская друг друга душистой мыльной пеной, ни на секунду не прерывая поцелуев. Потом мы вытерлись полотенцами, оделись и уютно устроились на диване с первой бутылкой «Пино Гриджио» и сигаретами. Петра просмотрела мою коллекцию из пары десятков пластинок, которые я купил с момента переезда.

– Значит, ты любишь джаз пятидесятых. И квартеты Бетховена. И Бартока. И Баха в фортепианном исполнении. А еще много Брамса – стало быть, в тебе есть меланхолическая жилка. И два альбома Фрэнка Заппы – чтобы доказать, что ты все-таки живешь в восьмидесятых. Но больше никакой новой музыки. Ни «Клэш», ни «Секс Пистоле», ни «Полис», ни «Токингхедс»…

– Все они мне нравятся.

– А я их просто обожаю, поскольку открыла их для себя только в прошлом году. Но я не критикую твой вкус. Просто все это слегка… рафинированное. Выбор нью-йоркского интеллектуала. Я бы хотела посмотреть Нью-Йорк.

– Это легко устроить.

– Теперь моя очередь забегать вперед. Мне бы следовало быть более сдержанной, холодноватой. Так учила мама, когда меня потянуло к мальчикам. Не показывай виду, скрывай свой интерес. Всегда держи дистанцию и прикидывайся скромницей.

– И что ты?

– Я пыталась… но у меня так плохо получалось, ужас. Я не люблю игру. И мне не нравится быть скромницей. Это не я. Впрочем, и секс-бомбой я никогда себя не ощущала. До сегодняшнего дня. Но мы отклонились от другой темы – «ты».

– Почему бы тебе не выбрать какую-нибудь пластинку? – предложил я.

– Хорошо, пусть будет Брамс. «Трио для кларнета». Но ты должен продолжить рассказ о своем отце.

Она достала пластинку – запись старого доброго Бенни Гудмена – и поставила ее на проигрыватель, старомодный ящик «Виктрола». Я купил его на соседней барахолке за пятнадцать марок, получив в подарок от хозяина аж две запасные иголки.

– Впечатляет, – сказала Петра.

– Что именно?

– Что у тебя нет навороченной стереосистемы.

– Я бы не возражал против нее. Но поскольку мой бюджет не позволяет…

– А та книга, которую ты пишешь… О чем она будет?

– Думаю, о Берлине. Но точно смогу сказать, только когда возьмусь за нее. А этого не произойдет, пока…

– …пока ты не уедешь из Берлина?

Петра опустила пластинку на длинный штырь, который мог бы вместить сразу штуки четыре. Потом нажала на рычаг, пластинка смачно плюхнулась на диск вертушки, и тонарм, автоматически вставший у края, опустился в ближайшую канавку. После вступительного шуршания грянули мрачные аккорды Брамса.

– Я не собираюсь уезжать из Берлина, – сказал я.

– Извини… я не хотела тебя грузить.

– Я мог бы покинуть сейчас Берлин только при условии, что ты поедешь со мной.

Она наклонилась и поцеловала меня:

– Мне нравится, что ты можешь принять такое решение после дня знакомства.

– Я знал это сразу, как только увидел тебя.

– И я тоже… хотя страшно испугалась этого. Перспектива счастья… она может внушить страх. Ты читал Грэма Грина?

– Думаю, что каждый, кто путешествует и пишет об этом, любит Грэма Грина.

– В прошлом году я прочитала его «Суть дела», и меня так поразила одна фраза, я даже подчеркнула ее три раза:

«Он испытывал чувство привязанности к несчастью, ощущая себя в нем на своем месте».

– Чертовски здорово сказано, вот почему Грэм Грин – это Грэм Грин.В каком-то смысле это относится к моим родителям. И что было, когда ты прочитала это?

– Я подумала: выберусь ли я когда-нибудь из этой нескончаемой тоски?

– Это было до или после того, как ты сбежала на Запад?

– Незадолго до этого. Но…

Слова повисли в воздухе, и это означало, что мы подошли к опасной черте, переступить которую она была не готова. Пока. Я обнял ее и сказал:

–  Твое местоуже не там.

Мы вместе готовили ужин – колдовали над соусом для спагетти, спорили, сколько добавить зубчиков чеснока (я настаивал на пяти, Петра была уверена, что и двух будет много), зато по анчоусам разногласий не возникло – мы были единодушны в том, что они придадут соусу и пикантность, и остроту. Я предложил сбегать в итальянскую бакалейную лавку за багетом, но Петра сказала:

– Сегодня вечером я не хочу с тобой расставаться даже на пять минут. Не беспокойся, я не всегда буду такой липучкой. А сейчас позволь мне этот маленький каприз…

– Конечно, – сказал я, а сам подумал, что, возможно, в ее прошлой жизни был мужчина, который однажды вышел за пачкой сигарет и уже никогда не вернулся.

Соус удался на славу. Пока в большой кастрюле варилась паста, а Петра натирала пармезан, я зажег свечи, откупорил вторую бутылку вина и погасил общий свет. И да, все эти мелочи домашнего уюта – ее силуэт на фоне зажженных свечей, когда она несла сыр к столу; разговоры о том, какая текстура должна быть у пасты al dente; и (самое захватывающее зрелище) бумажные салфетки, которые Петра искусно выложила в форме оригами, – навсегда врезались в мою память, и я до сих пор вижу их так отчетливо, будто все это было вчера. Наверное, счастье так устроено, что ни одно его мгновение не забывается.

– Ты, оказывается, рукодельница, – сказал я, когда Петра соорудила двух оригинальных многокрылых птиц из самых обычных бумажных полотенец.

– Это мое маленькое хобби, оригами. Что-то вроде тайной страсти, которая открылась во мне года четыре назад, когда я работала в издательстве в Восточном Берлине и случайно, среди отказных рукописей, нашла книжку по оригами. Она была опубликована в Бундесрепублик и называлась «Оригами своими руками»;какой-то редактор отверг ее, усомнившись в том, что она пройдет тест на идеологическую чистоту. Я унесла ее домой и несколько недель изучала. Дефицита бумаги в ГДР никогда не было, и я практиковалась на газетах «Нойес Дойчланд». У нас было так мало милых вещиц – гэдээровская эстетика не располагала к красоте, – и для меня оригами стали попыткой раскрасить жизнь маленькими художественными произведениями из бытовых материалов. Я так преуспела в этом, что Юрген даже настоял на организации частной выставки в нашей квартире в Пренцлауэр-Берге. На выставке побывало человек пятьдесят, и все мои «скульптуры» были раскуплены. Конечно, цены мы устанавливали символические – четыре-пять, а то и меньше одной дойчемарки за изделие. Но эта экспозиция значила для меня очень многое. Мы ведь вращались среди писателей, художников, и вот наконец, я своими руками создала что-то по-настоящему оригинальное, и это было оценено моим окружением. А теперь я, должно быть, единственный человек в Кройцберге, кто может превратить обычную салфетку в японскую версию лебедя. Скажу честно, многие мои друзья из Пренцлауэр-Берга открыли в себе самые причудливые таланты из-за серости тамошней жизни. Я была знакома с лучшим художником-абстракционистом Восточного Берлина, Вольфгангом Фридрихом, который стал великим специалистом по унитазам.

Все началось с того, что у него в квартире сломалась канализация. Так и не дождавшись государственного водопроводчика, он разобрал свою систему, выяснил, как она работает, и сам все починил. После этого пошел слух, что Вольфганг – мастер по ремонту туалетов. Повалили заказы, у него было до тридцати вызовов в неделю, и за каждый он брал по пять дойчемарок. Короче, за неделю он зарабатывал сто пятьдесят марок – столько же платили мне за месяц как переводчику. Разумеется, я никогда не завидовала его заработкам. Пять марок – это скромная плата за починку унитаза, а Вольфганг мог прийти по вызову в течение часа. В конце концов, как и следовало ожидать, на него все-таки донесли, и он был вынужден прекратить свое «незаконное обогащение». Но парень – помимо того, что считался Де Кунингом Восточного Берлина, – действительно был классным сантехником.

–  Bon appétit, – сказал я, раскладывая по тарелкам спагетти с соусом.

– Поцелуй меня.

Я подчинился. Как и прежде, поцелуй затянулся, пока Петра не отстранилась, прошептав:

– Паста…

Паста еще не остыла, когда наконец дошла очередь и до нее.

– Наша первая совместная трапеза, – сказал я.

– И не последняя.

– Это уж точно.

Она подняла свой бокал:

– За нас.

– За нас.

Мы проболтали без умолку весь вечер, говорили обо всем. О детстве. Об учителях, любимых и не очень. О первых танцах. О первых поцелуях. О том, как нелегко быть единственным ребенком родителей, которые давно разлюбили друг друга. Удивительно, как много общего обнаружилось у нас: мы оба страдали от насмешек одноклассников и строгих домашних репетиторов; сгорали от стыда на танцах, когда приходилось «подпирать стенку»; мучились от сознания того, что в семье нет счастья. Но когда дошло до культурной среды – фильмов, на которых росли, книг, которые читали, моды, которой старались подражать, – тут мы оказались пришельцами из разных вселенных. Больше всего меня поразило, что Петра была отрезана от целого мира совсем не идеологизированной культуры: фильмов Хичкока и Бергмана, французских режиссеров «новой волны», многообразия западной поп-музыки. Когда мы заговорили о реальной политике общества ультраконсюмеризма и коммунистического мира с его отрицанием меркантильности, меня удивило, что даже в Халле следили за модой. Скажем, Ульрика, мать Петры, сшила для дочери «джинсовую» куртку из какой-то румынской шерсти, которую перекрасила в темно-синий цвет, а потом украсила стальными пуговицами, «чтобы было похоже на куртку „Левис“», однажды увиденную в каком-то западном фильме. «Подруги в школе наперебой расспрашивали меня, где можно купить такую куртку, настолько она была классной», – смеялась Петра.

Наш разговор был легким и непринужденным, мы оба получали от него удовольствие. Нам такхотелось поделиться друг с другом подробностями своей жизни, и откровением было то, что, несмотря на колоссальные геополитические различия в воспитании, у нас оказались схожие взгляды на мир. Мы одинаково возмущались бессмысленностью религии и напыщенной скукой суперинтеллектуалов, в беллетристике ценили увлекательное повествование и могли всплакнуть над «хорошей сентиментальностью» (выражение Петры), как в «Богеме», восхищались мистической красотой нетронутой природы, хотя Петра призналась, что никогда еще не видела гор.

– Но ведь Альпы всего в нескольких часах езды на поезде, – удивился я. – Так же, как и Доломиты. Придется как-нибудь организовать уик-энд в этом направлении, а там сядем на трансевропейский экспресс.

– Но это недешевое удовольствие.

– Я все беру на себя, не беспокойся.

– Я заплачу за свой билет.

– Хорошо, это будет предметом дальнейших переговоров.

– Никаких переговоров, – возразила она. – Только безоговорочное подчинение мне.

– Такты, оказывается, скрытый сталинист.

– Кем бы я ни была, я – счастлива.

– Тогда вот это, надеюсь, сделает тебя еще более счастливой, – сказал я, доставая из ящика кухонного шкафа ключ. – Перевози завтра свои вещи, – добавил я, вручая ключ ей.

Она очень долго смотрела на него.

– Ты в этом уверен, Томас? – произнесла она наконец.

– Абсолютно.

Снова последовала долгая пауза. Петра закусила губу, и ее глаза наполнились слезами.

– Ты удивительный… сумасшедший. И да, завтра я перевезу кое-какие вещи.

– Вот это действительно хорошие новости, – сказал я, понимая, что «кое-какие вещи» были намеком на то, чтобы я не слишком торопил ее с принятием важного решения.

– О боже, ты только посмотри, сколько времени. – Петра заставила меня взглянуть на часы, которые показывали половину второго ночи.

– А теперь посмотри на пепельницу.

В пепельнице высилась гора из окурков. Здорово же мы надымили за разговорами.

– И две пустые бутылки.

– Это не считая полбутылки шнапса, – добавил я.

– Почему я не чувствую себя пьяной?

– Догадайся.

Она села мне на колени, обвила руками мою шею:

– Знаешь, о чем я подумаю, когда проснусь черев несколько часов? Мир стал совсем другим. Но самое ужасное, что меня ждет утром, это расставание с тобой до вечера.

– Для меня это тоже будет слишком долгим ожиданием.

Вскоре мы легли в постель и заснули обнявшись. Очнулся я от звонка будильника. Я открыл глаза и увидел, что на часах начало десятого. Как только я отключил звонок, Петра притянула меня к себе:

– Работа подождет еще часик.

Мы занимались любовью, и наши глаза ни на мгновение не отпускали друг друга, в то время как тела двигались в унисон, подчиняясь некоему ритму, естественному и страстному.

– Я хочу, чтобы каждое утро начиналось с тобой, вот так же, – прошептала она, когда мы лежали обнявшись, утомленные ласками.

– Я мог бы жить только этим, – улыбнулся я в ответ.

Я встал, чтобы приготовить завтрак, пока Петра была в душе. Кофе как раз сварился, когда она вошла на кухню, тщательно умытая, с влажными волосами, и оглядела накрытый стол – нарезанные хлеб и сыр на деревянной разделочной доске, стаканы с апельсиновым соком и чашки для эспрессо.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро. Знаешь, о чем я думала, пока стояла под душем?

– Поделись.

– Удача наконец-то решила заглянуть и ко мне.