Текст книги "Бабушки (сборник)"

Автор книги: Дорис Лессинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Викторию начало мутить. Мэри показала ей ванную, крошечную, из ее окна была видна соломенная крыша, и там все летало. «Мама, смотри, пчелки, смотри». Викторию вырвало, она убрала за собой, чтобы никто не заметил, а потом вернулась в свою комнату.

– А ты где спишь? – поинтересовалась она, упав на большую белую кровать.

– С Самантой. У нас с ней своя комната.

Виктория сказала, что ей нехорошо – болит голова, Мэри поцеловала ее и убежала.

Она легла на спину и увидела трещину в потолке. А в углу что, паутина? Правда? И Виктория тут же заснула, хотя, нет, скорее – отрубилась. Она была шокирована до боли, до самой глубины души. Как Стэйвни могли?.. Проснувшись, она увидела Джесси, та ставила чашку чая на столик возле кровати.

– Так жаль, что тебе нехорошо, – сказала она. – Спускайся, когда станет получше.

И ушла, этой высокой крупной женщине приходилось пригибаться, чтобы пройти в дверь.

Виктория лежала, наблюдая, как сумерки заливают комнатушку. Значит, уже вечер. Надо спуститься, да? Она осторожно поднялась с кровати, стараясь не наступить на… на что? Что-нибудь неприятно мягкое и кусачее. Она встала у окна, стараясь ничего не трогать, и посмотрела вниз. Под огромным деревом, в ветвях которого шумели птицы, собрались какие-то люди, там были не только Стэйвни. Они пили.

Придется спускаться по лестнице, искать выход, общаться с этими людьми, а для начала знакомиться с ними. Она увидела Мэри на коленях у деда.

Только Виктория набралась смелости, как все поднялись и начали разбредаться. Некоторые пошли в сторону машин, стоящих у дороги. Потом Стэйвни вернулись в дом, их голоса доносились снизу. По дому разлеталось эхо. Он был гулкий. И в этот момент Виктория увидела у окна большого паука, и он полз, несомненно, в ее сторону. Она завизжала. Тут же появился Томас, выяснил, в чем проблема, взял со стула предназначавшееся для нее полотенце, схватил им это чудовище и вытряхнул за окно. Но оно же вернется!

«Гм… Виктория, как дела, отлично выглядишь…» Как он мог это разглядеть? В комнате стоял мрак. «Тебе получше?» Томас поцеловал ее в щеку и засмеялся, отдавая дань прошлому. «Спускайся ужинать».

Виктория хотела сказать, что предпочла бы лечь, зарыться с головой под этим прекрасным белым покрывалом и провести там все время до отъезда. Но вместо этого она открыла чемодан и принялась выбирать, во что переодеться.

– Об этом можешь не беспокоиться, – сказал Томас. – Тут все ходят как попало.

Он ушел, топая по лестнице.

Виктория последовала за ним. Почти всю небольшую комнатку занимал огромный стол. За ним во главе, с разных сторон, уже сидели Джесси с Лайонелом, Томас, напротив которого поставили стул для Виктории, а также Эдвард и наблюдательная молодая женщина, наверное, его жена. Рядом с Лайонелом был стул с горой подушек – для внучки.

На столе стояли бутылки с вином, тарелки с холодным мясом и салатом. Вечер пятницы, как ей объяснили: сегодня на пикнике все покупное, но завтра ее угостят чем-нибудь получше…

Джесси жила тут почти весь месяц, который уже близился к концу, а Лайонел приезжал каждые выходные.

– Я не могу без твоей дочурки, – заявил он. – Она моя любимица.

Томас бывал тут несколько раз. Эдвард вообще не приезжал (сегодня впервые), поскольку у него было слишком много дел. Элис навещала Саманту, которую уже уложили – для такой малышки время уже позднее.

Элис пристально рассматривала Викторию, ей показалось, что критически. Хотя сама Элис считала, что это она оказалась в невыгодном положении. Она выросла в семье провинциального адвоката и была уверена, что Стэйвни ею недовольны. Они же много путешествовали, были людьми светскими, либеральными, щедрыми, зачастую даже повергали Элис в шок. Ее мнение о Стэйвни ухудшилось, когда они позволили чернокожей девчонке называть Джесси с Лайонелом бабушкой и дедушкой. Элис считала, что ее чувства неправильные, но ничего не могла с ними поделать. Когда Мэри попыталась назвать Эдварда дядей, он сказал: «Нет, зови меня Эдвардом», и она послушалась; отца она уже тоже звала Томасом. Если Эдвард ей дядя, значит, Элис – тетя, но малышка почувствовала, что Элис это не понравится.

Виктория к Элис не ревновала. Ее Эдвард, добрый мальчик, которого она встретила много лет назад, так и жил в ее мыслях, не изменившись, а нынешний Эдвард ей особо не нравился. Вообще-то, теперь она находила Томаса более приятным, чем старший брат.

Ужин был вялый и сонный. Джесси все зевала и извинялась, так что и Виктория с легкостью призналась, что устала.

– Обычно, – сообщил ей Томас, – по вечерам мы играем во что-нибудь, но сегодня не будем.

Виктория пошла вместе с Мэри в ее комнату, где Саманта уже уютно спала в своей маленькой кроватке. А у Мэри была большая кровать, как у самой Виктории. Мэри протянула к матери руки, поцеловала ее, улыбнулась и заснула.

Виктория пошла в свою комнату, проверила, приполз ли паук обратно, но не увидела его, нырнула в постель и натянула белое покрывало. Тут она в безопасности.

Вечер пятницы. Еще целых две ночи – она не хочет, не может, ей тут противно. Слышно было, как ухает сова. Это разве не предвестник смерти? Она сидела на том большом дереве. Этот сад такой ужасный. За ужином Лайонел сказал Мэри, чтобы не забыла вынести крошки жабе.

– Там темно, – сказала Мэри, успокоив мать своим разумным возражением.

– А жаба видит в темноте, – ответил Лайонел.

– Ненормальная жаба, – заметила Джесси, – не думаю, что они обычно питаются крошками цельнозернового хлеба, почему они пришлись им так по душе, я понятия не имею.

– Накопаем им завтра червей, – пообещал Лайонел.

Виктория наконец все же заснула, а когда рано утром открыла глаза, заметила, что ночью к ней пришла дочь и легла рядом, поверх покрывала. Приподнявшись на локте, Виктория очень долго наблюдала за спящей дочкой, словно она могла уплыть за горизонт, как кораблик, как будто Виктория хоть раз видела море по-настоящему, а не в телевизоре. За крепко закрытыми веками ее ребенка уже жил незнакомый Виктории мир.

Она постаралась отыскать в своем чемодане что-нибудь под стать старому свитеру Лайонела с дырой на рукаве, слаксам или затрапезной серой юбке Джесси. Подходящей обуви у нее тоже не было. Говорили что-то о прогулке, о том, чтобы Мэри с Самантой и какими-то еще девочками покатались на пони.

Виктория остановилась перед входной дверью, ей казалось, что за ней – джунгли. Все, что она знала о них, как и все мы, она почерпнула из телепередач: там опасно, полно диких зверей, крокодилов, змей и насекомых. Здешние джунгли были совершенно иные, хотя тем не менее все равно полные враждебно настроенных обитателей. Если бы только можно было уехать, уехать прямо сейчас – но она не хотела, чтобы Мэри пришлось ее стыдиться…

Когда закончился затянутый завтрак – выпив чаю, ей пришлось выслушать рассказ Джесси о важности правильного завтрака, – все собрались и пошли гулять в лес неподалеку, где было очень сыро. Виктория сказала, что останется и посидит под деревом, но там наверняка полно всякой живности, которая будет на нее сыпаться, так что в итоге она попыталась найти пристанище в комнате, которую называли гостиной. Она забралась с ногами в огромное кресло, чтобы на нее никто не заполз.

После обеда все набились в машины и поехали в какое-то известное кафе за несколько километров, выйдя из машин, все снова пошли гулять, за исключением Виктории и Мэри, которая захотела остаться с мамой.

– Бедная моя мамочка, – пронзительно сказала Мэри, и ее глаза налились слезами. – Но я тебя все равно люблю.

За ужином было все так же. Но в этот раз Джесси потушила мясо, Виктории это понравилось, а еще они привезли из кафе большой фруктовый тарт.

Вечер субботы. Еще одна ночь. Виктория уже чувствовала себя преступницей. Все поняли, что ей тут не по душе, хотя вряд ли догадались, насколько ей на самом деле противно, страшно. Паук снова заполз на стену, она ударила по ней ногой, и он сбежал в щель и там выжидал. Виктория решила не сводить с него глаз, но в комнату налетели мотыльки – она не закрыла вовремя окно. Огромная ночная бабочка села на стену, отбросив громадную тень. Последний раз похожую ужасную треугольную тень на стене она видела в фильме про Дракулу.

На следующее утро Виктория спустилась рано – с чемоданом. Она не представляла, как именно доберется до станции, но знала, что непременно доберется. Элис уже встала и пила чай.

– Тебе тут не нравится? – спросила она.

– Да.

– Жаль.

– А тебе разве нравится?

– Да, я хотела бы жить тут вечно, никуда отсюда не уезжала бы.

– Ничего себе, – вяло сказала Виктория.

– Да, это так. Эдвард пока не может уехать из Лондона, но мы через некоторое время купим дом в деревне и будем там жить.

– Типа этого? – с недоверием спросила Виктория.

– Нет, побольше. И более комфортный, – она добродушно посмотрела на Викторию и мягко добавила: – Ты не обращай на них внимания. Иногда они бывают чрезмерны.

– Дело не в них, – ответила Виктория, – а в самом месте.

Полное непонимание: Элис нахмурила лоб, смутилась. Виктория была готова заплакать.

– Мне хочется домой, – взмолилась она, как ребенок. А потом добавила по-взрослому: – Я бы и уехала, но не хочу, чтобы Мэри меня стыдилась.

– Не будет. Она хорошая девочка, если такие вообще существуют. Саманта ее просто обожает. Вот что! Я отвезу тебя на станцию, а им скажу, что тебе стало плохо.

– Это даже не ложь, – ответила Виктория.

Итак, Виктория села в машину Эдварда и Элис, и ее отвезли через утреннюю деревушку на станцию.

Виктория сама никогда не садилась за руль, ей не приходилось, и мастерство и скорость, с которой Элис вела машину, удручали ее. Она утешала сама себя: «Я тоже кое-что умею».

Когда они доехали до станции, Элис взяла свою сумку, пошла в кассу и купила билет. «Поезд через час».

Они стояли и ждали. Виктория понимала, что эта женщина хоть и внушала ей страх, но желала добра, хотя… имеет ли это значение? Важным было лишь то, что ей нравится Мэри.

– Я себя такой дурочкой чувствую, – робко сказала она. – И не знаю, что подумают Стэйвни. Я должна быть благодарна им, но… на этом все.

– Бедная. Мне очень жаль. Я им объясню, – когда подошел поезд, она даже поцеловала Викторию, и, кажется, от души. – Всякое бывает, – добавила она, довольная своей попыткой дать всему определение. – Не думаю, что они поймут, что тебе просто на природе не нравится.

– Ужасно, просто ужасно не нравится, – с чувством подхватила Виктория и села в поезд, который унесет ее навсегда – если бы только все могло быть так, как ей хочется.

Через несколько дней домой вернулась и Мэри. Виктория заметила, каким унылым взглядом дочка окинула их квартирку: ее не радовал дом, в который Виктория вернулась с таким облегчением, – все только самое необходимое, и все строго расставлено по местам. Мэри подошла к окну, посмотрела вниз, на залитую бетоном землю, Виктории даже спрашивать не пришлось, по чему она тоскует.

Мэри все повторяла, обнимая маму:

– Ты моя мамочка, и я всегда буду тебя любить.

Бесси с Викторией обменялись мрачными улыбками, и скоро Мэри забыла об этом.

Томас дважды водил ее на концерты африканской музыки, но для нее там было слишком шумно. Она, как и мать, любила тишину и порядок.

Спустя некоторое время Викторию пригласили к Стэйвни на ужин, «желательно без Мэри – все равно ей в такое время уже пора спать, да?». И это говорили люди, которые в Дорсете позволяли ей не ложиться, пока не захочется. Вот «без Диксона» можно было бы понимать исключительно буквально. Виктория надела свой лучший наряд, за столом сидела в сборе вся семья Стэйвни. Виктория иногда понимала подтекст разговора между Джесси, Лайонелом, Эдвардом, Элис и Томасом, иногда нет. Лайонел заявил сразу же:

– Что ты скажешь на наше предложение перевести Мэри в другую школу?

Тот самый Лайонел, который настоял, чтобы оба его сына прошли через муки той ужасной школы, «Беовульфа».

Его Виктория не опасалась – зато опасалась Джесси, так что она спросила:

– Значит, твое мнение насчет обучения поменялось?

Услышав это, Джесси фыркнула в адрес бывшего супруга так, чтобы это заметили, как на собрании, когда ты поднимаешь руку, голосуя против.

– Можно сказать, что да, отец передумал, – ответил Томас.

– Да, можно так сказать, – добавил Эдвард.

– Я не говорю, что насчет вас двоих ошибся, – объявил Лайонел и тряхнул серебристой гривой, аккуратно разравнивая на тарелке жареную картошку.

– Ты этого никогда не признаешь, – возразила Джесси, и ее ноздри раздулись от острого гнева, скопившегося за долгие годы споров на эту тему. – Ты вообще хоть раз в жизни признавал, что в чем-то был не прав?

– Не поздновато ли уже ссориться из-за этого? – спросил Эдвард.

– Хорошо ли, плохо ли, – вставил Томас, – но птенцы твои не могут с тобой согласиться.

– Плохо это, плохо, – немедленно откликнулась Джесси, – конечно же, плохо. – Но по тому, как она посмотрела на Томаса, стало ясно, что ее больше всего печалит отсутствие у сына амбиций: он не мечтал ни о чем, кроме как стать менеджером поп-группы. – Но что касается согласия, нет, его в этом вопросе у нас никогда не было, никогда, никогда.

– Ладно, – ответил Томас, – я принимаю твой вердикт. Я – хуже, Эдвард – лучше.

– По крайней мере, разрыв между вами был таким большим, что вы хоть не ссорились – это бы реально могло стать последней каплей.

Препирательства на эту тему закончились, поскольку Эдвард попробовал налить Виктории вино, которое она особо не любила. Она накрыла бокал рукой, но несколько капель все же упало, и она облизнула руку.

– Ну вот, – заметил Лайонел, – тебе все же нравится.

– Тебе следовало бы выпить, это пойдет тебе на пользу, – добавила Джесси. – Викторианцы знали, что делают. Как только кто-то начинал чахнуть, подхватывал менингит или какую другую гадость, сразу же доставали кларет.

– Портвейн, – поправил Лайонел.

– Лучшее бургундское, – сказал Эдвард. – Вроде этого. Лучшее и есть лучшее. Если бы меня кто спросил – ведь мне никакого выбора не предложили, да, отец? – я бы отказался. У меня не осталось никаких приятных воспоминаний об этой школе. Я знаю, Виктория, что ты там училась…

Поняв, что Эдвард даже не помнил события, которое в ее мыслях осталось таким ярким и реальным, Виктория чуть не заплакала.

Овладев голосом, она ответила:

– Да, это плохое место. С тех пор, как я там училась, стало даже хуже. С тех пор, как мытам учились, – обратилась она к Томасу.

– На прошлой неделе там кого-то ножом пырнули, – сообщила Джесси, намереваясь уколоть своего бывшего мужа.

– Что снова возвращает нас к заданному мной вопросу, – напомнил Лайонел, обращаясь к Виктории. – Если мы пошлем Мэри в хорошую школу? Я должен сказать, что в наших рядах не полное согласие…

– А когда оно у нас было? – спросила Джесси.

– Некоторые из нас – я, например, – считают, что Мэри могла бы учиться в пансионе.

– В пансионе? – Это повергло Викторию в шок. Хотя она знала, что семьи вроде Стэйвни отправляют порой детей в пансионы в совсем раннем возрасте. Но сама считала это бессердечным.

– Я же тебе говорил, – сказал Томас, – естественно, Виктория на пансион не согласится.

– Действительно, – смело подтвердила она, глядя на Томаса с благодарной улыбкой, – на пансион я не согласна.

И на миг их обоих накрыла большая сладостная волна, и они вспомнили то лето, когда чувствовали себя так, словно они вдвоем против всего остального мира.

Вмешалась Элис:

– Я училась в пансионе, мне безумно нравилось.

– Да, но тебе тогда было тринадцать, – напомнил Эдвард.

Итак, кто из Стэйвни был согласен отправить Мэри в эту холодную ссылку? Элис и Лайонел.

– Ну хорошо, – продолжил Эдвард. – Значит, никакого пансиона. По крайней мере, пока. Но есть хорошая школа для девочек, недалеко, несколько остановок на метро и чуть-чуть пройти пешком.

Виктория задумалась о том, какие дочку ждут трудности. Там учатся девчонки, у которых есть деньги и разные вещи, как у Стэйвни, а у нее дома… для доброго сердечка Мэри это будет нелегко: два мира, и ей придется приспосабливаться к ним обоим.

Виктория заговорила с Лайонелом, который все это задумал, по сути, намереваясь осуществить ее мечту о будущем Мэри:

– Я бы не смогла отказаться, как же? Для Мэри это очень важно, – она наконец осмелилась обратиться к Томасу, напоминая, что он все-таки отец ребенка. – Томас, что ты скажешь? Это должно быть и твое решение.

– Да, да. Это точно. – По воинственному взгляду, которым он посмотрел на отца, на брата, все поняли, что Томас чувствовал себя – как и всегда – приниженным. – Да, я тоже должен решать. И я считаю, что последнее слово за Викторией. Главное, что не в «Беовульфе».

– Если я скажу «нет», я никогда себе этого не прощу. Но я хотела бы еще поговорить и со своей… ну, она мне не сестра, но я именно так к ней отношусь, – сказала Виктория.

Бесси слушала ее, кивая и улыбаясь – « я же говорила».

– Они отберут у тебя Мэри, хотя сами они видят это иначе, – сказала подруга.

Главный вопрос оставался открытым, даже невысказанным, со всеми потенциальными потерями и выгодами. Мэри провела со Стэйвни месяц, который особенно подчеркнул необходимость спасать ее от такой жизни и отправлять в хорошую школу.

– Ну, – рассуждала Бесси, – зато она получит образование. Чего о «Беовульфе» не скажешь.

– Но ты училась там и довольно неплохо устроилась, – возразила Виктория.

– Ты знаешь, о чем я.

И опять они вернулись к невысказанному. Например, Мэри разговаривала совсем не так, как Стэйвни. Томас мог говорить просто, с поддельным американским акцентом или на кокни, как он это называл, но она сама ни разу не слышала, чтобы кокни так разговаривали – а какие они в привычной обстановке? Стэйвни дома почти всегда говорили… возвышенно, что ли, и Томас в том числе. У Мэри по сравнению с ними просто противный голос.

– Ей будет трудно, – сказала Бесси, – какой смысл это отрицать.

– Знаю, – согласилась Виктория, задумавшись о том, что ей самой очень долго приходилось трудно, но ничего, пережила. Бесси было полегче, с такой-то матерью, как Филлис, зато тяжело теперь, но она тоже переживет.

Она написала Томасу письмо, подчеркнув егоправа: «Томас, я принимаю ваше великодушное предложение. Прошу тебя поблагодарить от моего имени своих родителей. Мэри будет нелегко, но я ей объясню».

Что именно «объясню»? И как?

У Мэри, наверное, уже достаточно мыслей, которыми ей, вероятно, не хочется делиться с матерью. У нее доброе сердце – это самое лучшее ее качество – она хорошая девочка. И неглупая. Виктория хорошо помнила себя в этом же возрасте. Дети понимают куда больше, чем думают взрослые, хотя иногда и неправильно понимают.

А Виктория больше, чем Стэйвни, знала о будущем.

Мэри пойдет в школу, где почти все девчонки белые. Ей предстоит частенько отстаивать свои права, но не так, как было бы в жестоком «Беовульфе». Опираться Мэри будет в основном на Стэйвни. Вероятно, когда ей исполнится лет тринадцать, они снова обратятся к Виктории с предложением перевести ее в пансион. И ни им, ни Мэри не придется говорить открыто о том, почему так лучше, а потому, что ей больше не надо будет ежедневно жить на два мира. Виктория согласится, и точка.

Бесси напомнила и еще об одном. Виктория – привлекательная женщина, ей еще нет тридцати. Теперь она каждое воскресенье ходит в церковь, за компанию с Бесси, и с удовольствием там поет. На нее обратили внимание. Иногда она исполняла главную партию, она уже не одна из многих в приходе. Ею заинтересовался его преподобие Эймос Джонсон. С ушедшим Сэмом, чей образ с каждым годом все больше становился лишь идеализированным воспоминанием, Эймоса сравнивать было нельзя – он на двадцать лет старше Виктории. Но именно благодаря непревзойденному блеску Сэма она могла рассматривать кандидатуру Эймоса. Виктория побывала у него дома, вся его семья была очень набожной и серьезной, но ей, хоть она и не особо верила в Бога, пришлась по нраву эта атмосфера. Виктория всегда была умницей – как и Мэри теперь.

Если она выйдет за Эймоса, у нее появятся еще дети. Маленький Диксон, исчадие ада, как его зовут все в районе, успокоится, когда у него появятся младшие братья и сестры. А Мэри? Сравнивать мир Стэйвни с миром Эймоса Джонсона – они с Бесси даже смеялись от отчаяния…

Но если Виктория за него выйдет, ей придется как-то объединить эти два мира в своей жизни, даже если она постарается, чтобы они сильно не сближались.

А Мэри, бедолага Мэри останется посерединке.

Да, думала Виктория, дочь рада будет избежать такой участи и переехать в пансион: ей захочется быть Стэйвни.

И мне надо смотреть правде в глаза.

Именно так оно и будет.