Текст книги "Пересекая границу. Психологическое изображение пути знания Карлоса Кастанеды"

Автор книги: Дональд Ли Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Маленький Дымок

Познакомившись с Чертовой Травкой, Карлос узнал, что у дона Хуана есть и другой союзник, «маленький дымок».[87] Маленький Дымок открывает ученику его способность к психической объективности, потому что природа этого галлюциногенного гриба обеспечивает состояние беспристрастной ясности.

Юнг пережил тот же самый психический фактор, персонифицированный Маленьким Дымком, столкнувшись в своем активном воображении с фигурой, названной Филемоном. Филемон представлял из себя старца с крыльями зимородка, рогами быка и четырьмя ключами, которые он держал так, будто бы собирался открыть замок. Путем внутреннего диалога с Филемоном, Юнг пришел к пониманию глубокой объективной реальности психического.

В своих фантазиях я вел с ним разговоры, и он говорил вещи, о которых я сознательно не думал. И я ясно наблюдал, что это говорил он, а не я. Он говорил, что я отношусь к мыслям так, словно генерирую их сам, но по его мнению, мысли оказывались точно животные в лесу или люди в комнате, или птицы в воздухе, и добавлял: "Если ты увидишь людей в комнате, то не думай, что ты создал этих людей или что ты за них в ответе".[88]

Сходным образом, Маленький Дымок доставляет ученику объективность, недостающую ему в его переживании Чертовой Травки.

Маленький Дымок проникает в нас с помощью трубки, и в том, как дон Хуан держит свою трубку, видно, что трубка, как и сам Маленький Дымок, играет значительную символическую роль. Трубка оказывается физическим символом того отношения, которое мужчина или женщина развивает между эго и бессознательным; это мост, миротворец, символ родства, связи и принципа эроса. Эротический аспект трубки и объективность Маленького Дымка тесно связаны друг с другом. В анализе, например, правдивость объективности аналитика может предложить самое глубокое принятие полной человеческой индивидуальности. Этот вид глубоко уважительной объективности часто оказывается наибольшим проявлением любви, которую один индивид может предложить другому. Такая объективность беспримесна, незагрязнена и ясна и в то же самое время сохраняет близость и привязанность. На этом уровне глубины объективность (Маленький Дымок) и эрос (трубка) суть одно.

У индейцев Сиу символ трубки и дыма тщательно разработан. Трубка в качестве подарка была принесена Сиу женщиной из другого мира, Священной Женщиной-Теленком Бизона (Sacred Buffalo Calf Women). Эта трубка связывает Сиу не только с духовным миром, но и со своими собратьями, с мужчинами и женщинами, с землей и совсем на ней сотворенным. Джозеф Браун описывает сам ритуал использования трубки:

При набивании трубки все пространство (представленное жертвоприношениями силам шести направлений) и все вещи (представленные частицами табака) сужаются до масштабов единственной точки (чашеобразной части трубки или «сердца» трубки), так что трубка вмещает или, в действительности, является, вселенной, универсумом. Но поскольку трубка – вселенная, она также и человек, и тогда тот, кто набивает трубку должен отождествляться со вселенной, устанавливая при этом не только центр универсума, но и свой собственный центр; он, поэтому, «расширяет» эти шесть направлений пространства, фактически пребывающие внутри него самого. И таким «расширением» человек утрачивает свою частичность, фрагментарность и становится целым или святым: он разрушает иллюзию отделенности, обособленности. [89]

Трубка устанавливает мир между противоположными частями – между эго и бессознательным, собой и своими врагами, небом и землей, духом и материей, разумом и телом.

В своем Западном наследии мы утратили подобные ритуалы для установления отношений с бессознательным, с объективной землей и ее обитателями. Когда-то «слово» служило нам мостом к тем тайнам, которые объединяют нас. Эта связь между словом и трубкой прояснилась для меня несколько лет назад. В 1976 году я должен был лететь в Вашингтон по личному делу, и в конце последнего дня моего пребывания там, когда делать уже было нечего, что-то потянуло меня пойти на Капитолий. Там, под куполом, мои глаза натолкнулись на четыре эмблемы, выгравированные в камне над арочными сводами, символы наших отношений с индейцами. Одна в особенности поразила меня: поселенец держит свиток и читает написанное на нем «ДОГОВОР», в то время как индеец протягивает трубку. Я увидел, что трубка и печатное слово являются эквивалентами; оба они оказываются священными предметами.

В то время как для индейцев связь с духом осуществляется с помощью трубки (принцип эроса), такая же связь поддерживается для нас словом (принцип логоса). В отличие от индейцев у нас, однако, отсутствует живой ритуал, который освящал бы наши слова. Наши слова больше не переносят нас в священное время и не воссоединяют нас больше с нашим собственным центром или с центром всего сотворенного, как это делала трубка у индейцев. Юнг обсуждает эту проблему в "Нераскрытой самости":

Слишком мало внимания уделяется тому факту, что по причине нашего всеобщего безверия и атеизма, отличительного знака христианской эпохи, его высочайшим достижением стал врожденный порок нашего века: верховенство слова, Логоса, который выдвинут в качестве центральной фигуры нашей христианской веры. Слово стало буквально нашим богом и остается таковым, даже если мы знаем о христианстве лишь понаслышке. Слова типа «Общество» и «Государство» оказываются столь конкретными, что они почти персонифицированы…

Кажется, никто не замечает, что такое поклонение слову, которое было необходимым на определенной фазе умственного развития человека, имеет и свою зловещую теневую сторону. Это тот момент, когда слово, как результат своего векового развития и образования, получает универсальную всеобщую законность и разрывает свою первоначальную связь с Божественной Персоной. Появляется персонифицированная Церковь, персонифицированное Государство; вера в слово становится доверчивостью, легковерием, а само слово – бесчеловечным лозунгом, готовым на любой обман. С легковерием появляются пропаганда и реклама, чтобы дурачить граждан политическими спекуляциями и компромиссами, а сама ложь достигает масштабов, никогда не виданных прежде в человеческой истории.

Таким образом, слово, первоначально возвещавшее единство всех людей и их союз с фигурой одного Великого Человека, стало в наши дни источником подозрения и недоверия всех против всех. [90]

Возможно, нам посчастливится увидеть то время, когда дух коренного Американца, как и эрос, объединит землю и исцелит наши раны. Тогда, возможно, и появится какой-то символ, могущественный и божественный, как некогда было слово.

Каталина

Озадачивающий эпизод борьбы Карлоса с колдуньей по имени Каталина в книге «Учение дона Хуана» тематически и психологически связан с его борьбой с «Чертовой Травкой».[91] Тот факт, что Каталина упоминается и в последующих книгах, указывает на то, что Карлос все еще «зациклен» на комплексе силы, который она представляет.

В один из своих приездов Карлос узнал, что дон Хуан вывихнул ногу. Индеец объяснил, что несчастный случай не был случайностью. Его подстроила колдунья по имени Каталина, приходившая его убить. Карлос спросил, использует ли дон Хуан свои колдовские приемы, чтобы защититься от нее. Сам вопрос выдал интерес Карлоса к силе и магии. В свой следующий визит Карлос нашел дона Хуана крайне озабоченным: Каталина снова появилась в доме, на этот раз в форме черного дрозда. Дон Хуан объяснил, что проснулся как раз во время, когда уже нужно было бороться за свою жизнь. Поэтому, сказал он, Карлос является его козырной картой в этом сражении. Карлос может спасти его от смерти, поскольку его появление приводит Каталину в крайнее удивление. Из сочувствия к дону Хуану Карлос соглашается взять на себя роль "достойного противника". В последующих эпизодах он имел несколько пугающих и странных встреч с Каталиной, вызвавших у него страх за свою жизнь. В конце книги "Учение дона Хуана" Карлос рассказал о последней "битве силы" с Каталиной. Успех сопутствовал ему, но Карлос почувствовал, что сами переживания Чертовой Травки, Маленького Дымка и Каталины оказались столь беспокоящими, что решил завершить свое ученичество.

Во всех описанных эпизодах Каталина предстает перед нами в образе колдуньи или ведьмы. Она упоминается не как «видящая», а, скорее, как могущественная ведьма, мастер магии. Как мы уже видели, Чертова Травка учит человека силе: сексуальной силе, мощи, склонности к риску, способности манипулировать другими. Карлоса соблазнила сила Травки, и мы знаем из книги "Сказки о Силе", что он был завлечен Каталиной и, фактически, распустил слюни и понес околесицу, когда увидел ее. Проверяя воздействие Чертовой Травки, Карлос попытался испытать с Каталиной свою силу.

Завершая историю о сражении Карлоса с Каталиной (психологически с Чертовой Травкой), следует добавить и ту информацию, которую дон Хуан суммировал Карлосу как ученику, проясняя свою стратегию учителя. [92] Каталина никогда не угрожала дону Хуану; он придумал эту историю для того, чтобы втянуть Карлоса в борьбу с ней, так как Карлос переживал период, когда был искушаем сойти с пути знания.

Дон Хуан разработал стратегию появления противника для Карлоса; нужно было заставить Карлоса проверить и использовать все, чему он научился за время своего ученичества, и гарантировать ему продолжение обучения. Дон Хуан объясняет, что есть время, когда большинство людей предпочитают обычную жизнь трудному пути воина, и учитель должен убедиться, что ученик сам избрал безупречный путь воина. Тогда противник оказывается тем, кто заставляет ученика жить, как воин, для того чтобы выжить.

В эпизодах с Каталиной и борьбой Карлоса с Чертовой Травкой задача остается той же самой – возвыситься над соблазнами силы. Хотя с самого начала дон Хуан не проявляет никакого интереса к силе или к Чертовой Травке, он, тем не менее, временами оказывается жертвой принципа силы. Например, можно рассматривать придуманную им историю об угрозе Каталины его жизни, как историю, выражающую символическую правду. Выставив ловушку Карлосу, дон Хуан сам ненадолго уступает третьему врагу знания – силе. То, что, казалось бы, должно быть самым важным решением на пути знания, отбирается у ученика и передается в руки учителя. Как, можно спросить, учитель знает, что он не лишает ученика его судьбы? Ловушка для дона Хуана – это попытка вынудить Карлоса действовать определенным образом или манипулировать (третья «голова» Травки) им определенным образом. Но это не только выдает утрату доверия у Карлоса, но и потерю доверия к бессознательному, что совсем не похоже на дона Хуана.

Утверждение дона Хуана о том, что хитрость необходима, чтобы удержать человека на пути знания, вызывает тревогу. Как позднее указывает сам дон Хуан в "Сказке о Силе", самые важные решения в жизни являются в действительности в руках нагуального или бессознательного, Природа, а не учитель, обеспечивает нас сноровкой и хитростью, поддерживая наш рост. Если человек думает повернуть с пути знания обратно, внешние обстоятельства могут сложиться так, что судьба закроет дверь в прошлое, сделав невозможным возвращение к ограниченности одного мира. Или же болезнь побудит вернуться на путь знания, что и происходит обычно, когда шаман оставляет свою утомительную профессию; он заболевает и поправляется только тогда, когда снова начинает шаманить. На таком выборе могут настаивать и сновидения. В конце концов успешный выбор совершенного пути и жизни воина имеет смысл только тогда, когда, собственно, и можно сделать этот выбор.

Разбирая историю дона Хуана о подкрадывающейся к нему, спящему, Каталины, мы видим, что эта история является истинной на символическом уровне. Принцип силы угрожает дому Хуану, когда он не осознает свой собственный план (спит или дремлет) действий. Дон Хуан запутан и теряет свою позицию в результате комплекса силы. Нигде в книгах Кастанеды дон Хуан не оказывается болеебессознательным относительно применения им силы, чем когда он обманывает Карлоса.

Можно также взглянуть на символический смысл того, что Карлос является козырной картой дона Хуана. Карлос может помочь, потому что он в значительной степени является источником проблемы. Карлос расшевелил сам комплекс силы, спроецировав всю силу на дона Хуана. Эта проекция выглядит следующим образом: Карлос не сознает свое стремление контролировать все свои встречи с доном Хуаном и свои столкновения с бессознательным. Вместо того, чтобы прийти в потрясение от своего манипулятивного поведения, Карлос непрерывно проецирует свои манипулятивные контролирующие тенденции на дона Хуана. Он постоянно воображает, что дон Хуан отчасти привлекает друзей, чтобы дурачить его, Карлоса, и теоретизирует, что эксперименты с пейотом являются, главным образом, результатом "манипуляции социальными ролями".[93]

За исключением эпизода с Каталиной, дон Хуан обычно не подвластен силе – манипуляциям с ее стороны или попыткам ввести в заблуждение. Постоянно сопротивляясь знанию, которое он, тем не менее, ищет, Карлос приглашает дона Хуана принять позицию силы. Как говорит Адольф Гуггенбуль-Крейг в своей книге "Сила в исцеляющих профессиях": "Фантазии пациента о колдуне и его ученике имеют очень мощное воздействие на терапевта, в бессознательном которого начинает констеллироваться фигура мага или спасителя".[94] Желание Карлоса учиться спроецировано на дона Хуана; он сопротивляется ему и тем самым вынуждает дона Хуана заставлять его, Карлоса, учиться. Имея эту мысль в виду, нетрудно понять, что дон Хуан мог вообразить Карлоса спасающим его от Каталины – Карлос спасает их обоих от комплекса силы, сражаясь с ним сам, а не проецируя его на дона Хуана.

Для того, чтобы иметь дело с пугающими аспектами знания, символизируемыми Чертовой Травкой, ученик изучает пути воина. Воин, как мы увидим, ищет бессознательное, но не уступает перед ним.

Безупречный воин

После того, как Карлос столкнулся с Мескалито и был произведен им в качество «избранного», дон Хуан начал систематически обучать Карлоса, как стать доступным бессознательному. И чем больше Карлос становился доступным, тем больше ему требовалось знать путь воина.

Воин не относится к бессознательному как к врагу, но знает, что если он ослабит свое внимание, бессознательное может овладеть им, особенно если он отважится проникнуть в наиболее чуждые пределы. Литература по шаманизму пестрит ссылками на образы войны. Например, в книге Мирчи Элиаде «Шаманизм» есть указания на то, что костюмы алтайских шаманов имеют миниатюрные луки и стрелы, чтобы пугать духов. [95] Опасные нападения бессознательного представлены в сновидениях такими образами, как наводнение, мировая война, извержение вулканов, землетрясения, могучие звери, такие, как львы, медведи, змеи. Сновидения содержат также в большом количестве образы, в которых на сновидца совершается нападение, за ним охотятся или его помещают в тюрьму.

В "Сказках о Силе" дон Хуан объясняет, что возрастание бессознательного приводит к расщеплению одного на два. Пока сам ученик не имеет силы оставаться невредимым и желания вернуться обратно в сознание, это может означать для него смерть или психоз. (Симптомы, которые он описывает, действительно, напоминают шизофреническое состояние). Слишком много людей, которые уходят в бессознательное и в духовные поиски, теряют способность видеть опасность в своих начинаниях. Хотя в бессознательном имеются факторы, выстраивающие и обогащающие сознание, есть и такие аспекты, которые могут все это снести напрочь. Комплексы негативной матери или отца, например, появляются под многими масками и прочно удерживают сознание. Если мы усыпим свою бдительность в неподходящий момент или отнесемся к злу с наивной беспечностью, эти комплексы могут вызвать весьма разрушительные последствия и даже привести человека к смерти.

В качестве примера одна женщина рассказала мне сон, в котором она находилась в автомобиле вместе со своей матерью. Мать остановила автомобиль неподалеку от крутого прибрежного склона и вышла из машины что-то проверить. «Случайно» она не поставила машину на тормоз, а рычаг коробки передач оставила в «нейтральном» положении. Автомобиль начал скатываться вперед, и сновидица успела управиться с тормозами буквально за секунду до того, как машина скатилась за край обрыва. На следующий день эта женщина по рассеянности начала переходить улицу в момент переключения светофора. Она бы точно угодила под машину, торопившуюся проскочить перекресток на желтый свет, если бы оказавшийся рядом другой пешеход не удержал ее за руку в последний момент. В тот момент она была озабочена своими отношениями с другим человеком, оказавшимися под угрозой потери, и горькая и гневная смута кипела в глубине ее души. Материнский комплекс в данном случае был в ответе за блокирование эмоции и кажущееся внешнее спокойствие. Сон явился предупреждением о последствиях быть «нейтральной» в связи с потерей отношений и не признавать свои действительные чувства.

Даже сама попытка бессознательного лечить наши психические раны может иметь разрушительный эффект, если бессознательный материал не интегрирован в повседневную жизнь правильным образом и если сама бессознательная мудрость не противоречит юмору, чувству, повседневным делам и здравому смыслу. Фон Франц комментирует возможные опасности переживания Самости:

Темная сторона Самости является самой опасной вещью именно потому, что Самость есть самая могучая сила в психическом. Она может вынудить людей «раскручивать» мегаломанические или другие обманчивые фантазии, которые захватывают и «овладевают» ими. Человек в таком состоянии переживает огромное возбуждение и думает, что ему доступны самые великие космические загадки, которые он может разрешить; поэтому он утрачивает все связи с человеческой реальностью. Верным симптомом, указывающим на такое состояние, является потеря чувства юмора и человеческих контактов. [86]

Я помню молодого парнишку, который сказал, что ощущает себя "мировой куклой". Бессознательное пыталось компенсировать такой односторонний негативный образ самого себя, возникший из ранних детских переживаний, наряду с равно односторонним образом спасителя. Он переживал видения и глубокие инсайты (прозрения), но не имел способа сделать их личностными. Он двигался из одной крайности в другую, поскольку не мог удержать напряжение противоположностей. Он не мог уравновесить эти два образа и понять, что, будучи одаренным, не являлся спасителем и, будучи в замешательстве, вовcе не оказывался куклой или чучелом. В то время как вторжение коллективного бессознательного потенциально являлось исцеляющим, на самом деле оно оказывалось гораздо опасней, чем предшествующий негативный образ себя, обусловленный личной историей.

Посмотрим теперь на некоторые отличительные аспекты пути воина. Отношение воина таково, что самое худшее уже произошло; он рассматривает себя как уже мертвого, и, таким образом, ему уже нечего терять. То же самое отношение заложено и в природе шаманизма. Шаман часто переживает свое собственное расчленение тела и его восстановление, и в его костюме можно увидеть кости или их металлические заменители. Мирча Элиаде поясняет:

В иллюстрации попытки имитировать скелет, человеческий или птицы, костюм шамана свидетельствует об особом статусе своего хозяина, «носителя», который, в некотором смысле уже был мертвым человеком и вернулся к жизни…

Шаманы верят в то, что их убивают духи предков, и после «приготовления» (cooking) их тел в пищу, считают кости и заменяют их, скрепляя вместе железом и покрывая новой плотью. [97]

Ритуальная смерть и возрождение являются существенным аспектом переживаний шамана и пути знания вообще, где бы они ни возникали. Поскольку воин пережил разрушение своих старых путей и был «приготовлен» бессознательным, то может сказать, что он уже мертв.

Мы можем вполне сознательно поддерживать и развивать в себе это отношение воина. Например, существуют моменты, когда мы охвачены страхом и тревогой, потому что, сознательно или полусознательно, мы ожидаем самого худшего. В той степени, в какой мы этим ограничены и стеснены, ограничены и наши возможности и стеснены нашим страхом; мы уклоняемся от самого вызова. Альтернативой в такой ситуации является, как считает дон Хуан, осознание того, что все худшее уже случилось, и следует все это принять. Воин может нарочно приветствовать это худшее для того, чтобы узнать его секрет. Худшее может даже обернуться самым лучшим шансом. Если худшее оказывается неудачей, то может возникнуть потрясающее чувство освобождения от возможности неудачи, будь это провал на экзамене, крушение брачного союза или потеря работы.

В "Особой Реальности" дон Хуан объясняет, что воин способен найти пищу, потому что он не голоден, и в состоянии остановить то, что наносит ему вред, поскольку не чувствует боли. Не выдержать голод и избегать боли – это не путь воина. Голод и боль являются символическими комплексами. Они имеют жесткий и ограниченный набор привычек и схем поведения и обычно доминируют в поле сознания. Воин вовсе не игнорирует свой голод или свою боль – в конце концов они тоже часть его пути, но он эффективно работает с этими комплексами, поскольку не идентифицируется с ними и не следует их привычкам.

Для описания бесконтрольного подчинения комплексу дон Хуан часто использует слово «потворство» (indulgence). Потворство отождествляется с комплексом, будь это комплекс эго или какой другой, появляющийся из бессознательного. Если возникают подавленное настроение, сила побуждения или какое-то желание, то «потворствовать» (индульгировать) означает слепо принимать те предпосылки, цели и эмоции комплекса, которые за ним находятся. До тех пор, пока мы находимся в этих сетях, мы не можем по-настоящему их видеть. Поэтому воин умышленно выражает свое настроение или желание; он тренирует контролируемую несдержанность. Безупречность воина заключается в его способности испытывать как бессознательное, так и границы, относимые к эго, не отождествляясь при этом ни с тем, ни с другим. Несдержанность оказывается отрицательной, когда подавлен контроль, и сам контроль становится отрицательным, когда он оторван от своей противоположности, несдержанности. Вместе они образуют настроение воина, чьим путем является равновесие. Дон Хуан говорит, что воин – "пленник силы". Работая с бессознательным, воин сталкивается со своей судьбой и личным мифом. Однако воин повязан необходимостью выполнить ту задачу, которую перед ним ставит его бессознательное. Хотя воин охраняет свою свободу и избегает рутинных схем комплексов, его единственным выбором в этой свободе является стать самим собой. Воин ищет жизнь в связи со своей тотальностью, всеобщностью или с тем, что Юнг называл архетипом Самости. Эта тотальность, однако, накладывает на воина свои требования, и, таким образом, он оказывается пленником той Самости, которую он ищет. Как писали алхимики: "Этот камень [философский камень, цель алхимического процесса] пребывает под тобой, как повиновение, и над тобой, как повеление."[98] Юнг истолковывает это высказывание следующим образом:

"Применимо к Самости, это могло бы означать: "Самость подчинена вам, однако, с другой стороны, управляет вами. Она зависит от ваших собственных усилий и вашего знания, но превосходит вас и включает в себя всех тех, кто оказывается схожими в устроении своего разума". Это имеет отношение к коллективной природе самости, поскольку самость составляет целостность личности."[99]

Путь воина – гармония и равновесие. Воин ищет установления отношений между интересами эго и интересами Самости, включая все персонажи бессознательного, которые в нем возникают. Этот путь парадоксов и напряжения, путь, при котором сохранены противоположности. Воин переживает крайнюю степень свободы и в то же время чувствует себя слугой, он знает полноту жизни и одновременно близок к смерти. Поиск воином равновесия сдвигает центр его личности от эго к "точке среднего пути между сознанием и бессознательным."[100] Этот новый центр равнозначен китайскому понятию Дао, "Среднему Пути и творящему центру всех вещей".[101] (Мы вернемся к этому понятию при обсуждении "двойника".)

Мы видели равновесие воина, символизированное у индейцев Сиу использованием трубки. Мы должны также понять, что оно имеет прежде всего динамический, а не статический характер. Барбара Мейерхофф обсуждает это динамическое равновесие в культуре Хуичоли в своей книге "Охота за пейотом". Она подняла вопрос о различии понятия равновесия у индейцев Нахуа и в Западной культуре, который, в свою очередь, рассматривает Рафаэль Гонзалес. Последний замечает:

На Западе "золотой серединой" всегда является условие компромисса, достигаемое разумом. Equilibrio в мире Нахуа оказывается чем-то другим, более динамичным. Это напряженное равновесие, возникающее не через компромисс, а как столкновение двух или более безусловных и безудержных сил, которые примиряются не тем, что удерживают раскачивание на грани хаоса и разрушения, и не вследствие причины, разумного основания, а случайным опытным путем. На Западе "золотая середина" стремится и достигает комфорта; у Нахуа equilibrioозначает достижение смысла. [102]

Алхимики выражают это динамическое чувство равновесия с помощью таких выражений, как "непримиримый мир", "сладкая рана", "кроткое зло".[103]