![](/files/books/160/oblozhka-knigi-tuman-na-rodnyh-beregah-232997.jpg)
Текст книги "Туман на родных берегах"
Автор книги: Дмитрий Лекух
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 13
Когда Ворчаков проснулся, Варенька уже убежала.
Удивляться и ругаться господин полковник имперской безопасности не стал: независимый характер одной из лучших оперативниц Никите был прекрасно известен, ее не переделаешь.
Да и не надо.
Почистил зубы, принял душ, тщательно выбрился опасной золингеновской бритвой.
Предстояла работа, и новый день виделся отнюдь не простым, – а прежде всего надо было связаться с Лаврентием…
Однако связываться не пришлось, – как только он кончил одеваться, в дверь коротко и негромко постучали: Ворчаков, неуловимым движением поставив револьвер на взвод, кошачьим шагом двинулся по стенке к выходу.
– Успокойтесь, господин полковник, – глухо раздалось из-за двери. – И не хватайтесь за пушку, застрелите еще кого-нибудь сдуру. Это не тайные враги государства. Это – всего лишь я, ваш друг Лаврентий Берия.
Никита хмыкнул.
– Неизвестно, – смеется, пряча револьвер в плечевую кобуру и одновременно открывая дверь, – что страшнее. Вы вот только представьте: вам звонят в дверь. Кто там? Лаврентий Берия! У нормального человека – сразу инфаркт. С такими друзьями как вы, Лаврентий Павлович, и врагов не надо…
Лаврентий, поблескивая стеклышками очков, расхохотался и прошел мимо посторонившегося Ворчакова в номер.
– Неплохо устроились, господин генеральный директор. Варенька, насколько понимаю, спала на диванчике в гостиной. Брать такую змею в собственную постель даже я бы не рискнул. К тому же, насколько мне известно, она совершенно фригидна…
Никита задумчиво почесал подбородок.
– Все-то вы знаете, Лаврентий Павлович…
– Работа такая. Валеска Венциславовна Улебская, псевдонимы «Миледи» и «Варенька». Ваш лучший оперативник. Могу дать полную характеристику, если пожелаете, вместе с послужным списком. Он, надо отдать должное, даже на меня в свое время произвел неизгладимое впечатление. Вот только к чему? Мы же все-таки союзники, Никита Владимирович. Или уже нет?!
Никита вздохнул.
– Лично я предпочитаю быть вам именно союзником, – поднял вверх открытые ладони, шутливо признавая поражение. – Иметь вас противником – дело чреватое Лаврентий Павлович. Просто въевшаяся оперативная привычка.
Берия сухо кивнул.
– Я вас прекрасно понимаю. Однако давайте пройдем на балкон и побеседуем. Дело не в жучках, их тут, поверьте, нет. Впрочем, ваши сотрудники, насколько я понимаю, все тут тщательно проверяли. Мои тоже. Просто – погода чудесная.
Ворчаков расхохотался.
– А знаете, Лаврентий, – отсмеявшись, выдавил из себя Ворчаков, – как ни странно это прозвучит, но мы с вами, кажется, сработаемся…
Глава 14
На балконе, который заливал яркий солнечный свет, было, тем не менее, еще как-то удивительно, по-утреннему свежо.
Так иногда бывает в летнем пыльном городе.
Редко, как чудо.
Но бывает.
Внизу, на Манежной, несмотря на давно уже начавшийся рабочий день, сновали толпы чисто одетой публики.
Тут и там раздавался детский смех.
Где-то неподалеку время от времени весело звенели трамваи.
Расторопный половой из гостиничного ресторана, прибрав следы вчерашнего «совещания», водрузил на столик серебряное ведерко со льдом и тремя бутылками красного: двумя заказанными Берией «Кьянти» и «Абрау-Дюрсо», презентом от ресторации.
С «Абрау-Дюрсо» и начали, попутно неторопливо обсудив возможные версии: Блюмкин, англосаксы, туркестанские религиозные радикалы, афганские басмачи.
Радикальные монархисты не смогли простить победившим «белым» отказ в восстановлении монархии и царствующего дома Романовых. Немедленно перегрызшиеся между собой победители были в этом трогательно едины: «Россия – не вотчина Романовых».
Разумеется, рассмотрению подлежали все версии.
Даже грузинские меньшевики, мстящие, чисто по-землячески, за мучительную гибель знаменитого Кобы-Джугашвили: утоплением максималистов на баржах после успешного восстания в Царицыне в девятнадцатом году руководил, как выяснилось, лично Туркул.
Этой пикантной подробности Ворчаков не знал.
Не обсуждали только одну версию – насчет заговора внутри власти: Никита еще ночью неожиданно понял, кто еще мог желать убийства генерала, и по его спине, между лопатками, обильно потек холодный пот.
Расследование в этом направлении стоило немедленно прекратить, и он даже хотел встать, растолкать Вареньку и отдать соответствующие распоряжения, но вдруг мгновенно уснул, как говорили в армии, «отрубился», – а когда проснулся утром, Варенька уже ушла.
Больше он ее никогда не видел: лучшая оперативница Четвертого главного управления имперской безопасности Валеска Венциславовна Улебская, она же «Миледи» и «Варенька», пропала бесследно, и даже тело ее, несмотря на организованные впоследствии поиски, найдено не было.
Глава 15
Во второй половине дня их обоих вызвал к себе Верховный.
Вовсе не для того, чтобы поинтересоваться, как идет расследование убийства генерала Туркула.
Расследование его, как выяснилось, не волновало.
А если и волновало, то после вязания на спицах, вышивания крестиком и состязаний по перетягиванию каната между будущими рекрутами в селении Н-ское Нижне-Ломовского уезда какой-нибудь Пензенской губернии.
Никита на таких соревнованиях в вышеупомянутом уезде однажды присутствовал.
Как выяснилось, Канцлер и Вождь таким образом выполнял обязательный, но непонятный Ворчакову ритуал под названием «погружение в глубины народной жизни».
Но на этот-то раз Верховному – было не до «погружений».
Аудиенция была назначена в Грановитой палате Московского Кремля, и первые полчаса они с Лаврентием просто простояли по стойке смирно, поедая глазами Вождя и слушая, как Валентин Петрович витиевато и даже изысканно матерится.
Наконец Катаев поуспокоился, подошел, подволакивая раненную на Мировой войне ногу, пристально и пронзительно всмотрелся в глаза каждому.
Видимо, остался удовлетворен: его бешеный взгляд удавалось выдержать очень немногим даже из числа мировых лидеров.
Эти выдержали.
Катаев махнул рукой и жестом указал на сервированный в углу столик с закусками.
Это означало, что можно расслабиться и подойти, что и сделали господа офицеры.
Валентин Петрович саморучно разлил водку по стопкам, махнул приглашающе и не чокаясь.
– Господа! – выдохнул наконец своим знаменитым на весь мир по радиовыступлениям глуховатым голосом. – Господа! Как вам известно, из-за армейского ранения я, скорее всего, буду лишен счастья иметь детей. Медицина тут не бессильна и я вполне состоятелен как мужчина. Но на появление детей шансы, как говорят господа медикусы, невелики. В результате, сыном для меня стал мой младший брат Евгений, которого я заставил исполнить мою мечту и стать писателем. Знаменитым писателем, заметьте! Без всякой моей протекции. Какие-то нелюди сегодня похитили его в Одессе, оглушив рукояткой револьвера и затолкав среди бела дня, на глазах у публики, в автомобиль. Требования похитителей пока неизвестны, но они, несомненно, будут предъявлены. И требования эти, можно не сомневаться, будут политическими. Так вот: я хочу, чтобы вы нашли и освободили моего брата еще до предъявления данных требований, которые, вне всякого сомнения, я буду вынужден отвергнуть, и мой брат будет убит. В вашем распоряжении любые ресурсы Империи. Подчеркиваю – любые. Оперативное управление операцией возлагается на полковника Ворчакова. Никита Владимирович, вы вылетаете в Одессу сразу после совещания. Лаврентий Павлович, вы занимаетесь техническим обеспечением операции и координируете работу в Москве, поддерживая текущие дела полковника Ворчакова в рабочем состоянии. В случае успеха поздравлю вас генеральскими чинами. Обоих. В случае неудачи – не обессудьте. Свободны. Честь имею.
И – ушел.
Дело было пятнадцатого июля 1936 года от Рождества Христова.
Парад Победы назначен на двадцать первое.
Глава 16
Никита летел во сне.
Нет.
Неправильно.
Летают во сне – дети.
А он просто летел и спал одновременно, а еще – как бы видел себя при этом со стороны: спящего.
Тяжелый четырехмоторный «Муромец-7» Верховного, очередное творение гениального Игоря Сикорского, надсадно воя двигателями, вспарывал винтами пространство, продавливал своей тушей, а безбрежная холодная синева даже не сопротивлялась, будто надсмехаясь над жалкой тщетой человеческих усилий.
Во втором салоне на лавках вдоль стен и просто на полу спали бойцы группы «А», элита элит, ОСНАЗ Внутреннего управления имперской безопасности.
А еще – личная охрана Верховного, приданная в помощь полковнику Ворчакову.
Для поисков этого несчастного писаки.
Евгений Петрович Катаев, писавший под псевдонимом Катынский, родился младшим братом Вождя на нашу общую беду, подумал во сне Ворчаков.
Младшим братом нашего с Розенбергом Фюрера и Божества…
…Еще два «Муромца» перемалывали винтами синеву где-то следом.
– Блоху на канате тянем, – вздохнул в Тушине Берия, глядя, как бойцы ОСНАЗ, крепкие, уверенные в себе парни, экипированные всем, что только могла производить военная промышленность Империи, грузятся в огромные люки. – Даже не блоху. Вошь. Вот зачем они вам, Никита Владимирович?!
– Мне?! – удивленно пожал плечами Никита. – Мне вообще ни к чему. Я думал, это ваше распоряжение. И приблизительно в тех же выражениях, только покрепче.
Берия недоуменно пожал плечами.
– Значит – Канцлер. Чудит Валентин Петрович. Хотя, конечно, можно понять: брат все-таки. Вот только мне от этого не легче: охрану Кремля пришлось доверить «яссцам». Как солдаты они, возможно, не хуже любого специально подготовленного «осназа». Плюс – у меня среди них грамотная агентура – вполне надежны, что бы вы об этом ни думали. Офицеры, конечно, фрондируют слегка, как это и положено гвардейцам. Но их верность идеалам Империи можно даже не обсуждать. Впрочем, вы это не хуже меня понимаете. Однако любые охранные навыки у них отсутствуют. Особенно при скоплении людей в городских условиях. А учить – времени нет совершенно…
Ворчаков согласно кивнул.
– Тут не поспоришь, Лаврентий Павлович. Дурацкий приказ. Но решения Вождя не обсуждаются. И что же вы намерены делать?
Берия поморщился и, закрыв огонек ладонями, кое-как раскурил свою длинную тонкую папиросу.
– Отдам приказ о вводе и расквартировании в Москве 2-го Гвардейского полка из Звенигорода. Удвою, а где потребуется, утрою караулы: про боевиков, убивших Туркула и залегших где-то на дно, забывать не следует. Момент для них до безобразия подходящий. Уже вызвал сюда своих лучших сыскарей и ОСНАЗ собственного Министерства. Да вы не беспокойтесь, Никита Владимирович, справимся. Вы уж только свою часть работы сделайте. А то мне, признаться, больше хочется в генералы, чем «не обессудьте». Валентин Петрович умеет быть чертовски убедительным, не находите?
Никита усмехнулся:
– Тут не отнимешь, – и, неожиданно переходя на «ты»: – у тебя есть на кого положиться в Одессе?
Лаврентий Павлович, минуту подумав, кивнул.
– Есть. Очень надежный и толковый. Только тебе при нем придется забыть о дружбе с Розенбергом, как и об антисемитизме. Начальник местной уголовки, гениальный сыскарь Ося Шор. Извини, но я думаю, он лучше тебя. Из выкрестов, причем потомственных, родители еще при царе крестились. Помогать будет не за страх, а за совесть. В том числе и потому, что по молодости был неплохо знаком с семейством Вождя, а с пропавшим братцем вроде и по сей день дружит. Думаю, он уже землю роет. Изо всех своих немаленьких сил. Передашь ему пару бутылок «Напареули» и круг копченого сыра, адъютант сейчас принесет. Скажешь, от меня…
Ворчаков задумчиво пожевал нижнюю губу, неспешно потянулся за папиросой.
– Я на бытовом уровне не антисемит, Лаврентий. Просто считаю, что еврейство разлагающе действует на культуру белой расы. Нашей с тобой расы. И не думаю, что какой-то поповский обряд может эту разрушительную силу остановить. Но индивидуально каждый еврей мне отнюдь не противен, я их не люблю исключительно как солидарную силу. Так что, думаю, это мне в данном конкретном случае совершенно не помешает…
Берия сорвал длинный стебелек жухлой аэродромной травы, пожевал кончик, скривился.
– Ладно, не будем устраивать философских диспутов. Хотя я с тобой совершенно не согласен. Помни только, Ося – проницательный человек и гениальный сыскарь. Именно он в свое время грохнул банду Мишки Япончика и вообще здорово почистил родную Одессу от мелкой и не очень уголовщины. А еще Ося любит свою старенькую еврейскую маму и очень гордится тем, что его отец, Беньямин Шор, стал русским гильдейским купцом задолго до революции. Тебе все понятно, господин полковник Имперской безопасности?!
Глава 17
Полет тем временем – длился и длился.
Вместе с длящимся сном.
Бесконечно долго.
Так долго, что могло показаться, он утонул в этом сне, задохнулся в безжалостной синеве снящегося небосвода и теперь обречен кружить здесь в одиночестве.
Полет за полетом.
Сон за сном.
Во сне он выходил из своего тела.
А потом и из пышного, декорированного темным самаркандским бархатом и карельской березой салона аэроплана Канцлера – на тяжелое, створчатое, отягощенное двумя могучими винтами крыло.
Вдыхал беспечно легкий, разреженный воздух и наблюдал себя через иллюминатор.
Себя, мирно спящего на пути в Одессу.
А потом прыгал вниз и в сторону, чтобы не быть изрубленным непрерывно молотящими бесконечное разреженное пространство пропеллерами, в прохладную радостную синеву.
Где кувыркался, могучий и счастливый от осознания собственной почти что астральной мощи.
А после носился наперегонки с хищными СИЛАми – лучшими на сегодняшний день в Европе истребителями конструкции Сикорского – Лавочкина, сопровождавшими караван «Муромцев».
В прозрачной синеве, изредка перемежаемой пушистыми, издалека уютными белыми облаками.
Вблизи облака казались бескрайней пустыней, чистой, но, видимо, оттого и совершенно неприспособленной для жизни.
Да кто из нас не задумывался над этим грозным величием, выглянув случайно в иллюминатор летящего над облаками самолета?
Наверное, только те, кто совсем разучились чувствовать страх и красоту.
Он долго смеялся над тяжелыми фиолетовыми тучами, попытавшимися перечеркнуть их маршрут где-то в районе Киева.
Он летел и летал одновременно.
И это было чудесно, как в детстве, когда, летая, растут.
Бесконечность сейчас представлялась не ледяной синевой небес, а обычной и легкой протяженностью грибного дождя, радостного и звонкого, беспечно вбивавшего серебряными молоточками шляпки капель в прозрачность теплых летних луж, до самого донышка прогретых не скрывшимся ни на минуту солнцем.
Бессонная часть его «я», смеясь, говорила, что так не бывает.
Но он – летал…
Глава 18
Встретить его в аэропорту господин Шор не соизволил.
Но лизоблюдов и шаркунов в аэровокзале и так было гораздо больше, чем нужно.
Личный представитель Канцлера как-никак.
Никита отдал распоряжения насчет расквартирования бойцов ОСНАЗа, позевывая, выслушал рапорты чиновников от безопасности.
И немедленно счел всех непроходимыми дебилами и клиническими идиотами.
После чего, выбрав в местной конюшне авто поприличнее, поехал знакомиться с руководителем не менее местного уголовного розыска.
Надеясь хотя бы в нем найти деятельного помощника.
Мнение Лаврентия Павловича Берии он в последнее время бесспорно уважал.
Начальник Одесского уголовного розыска Осип Шор, как и опасался Ворчаков, оказался из тех евреев, которые могли подорвать даже его годами лелеемый, тщательно воспитываемый Альфредом Розенбергом и жизненными обстоятельствами, а также несокрушимой расовой логикой антисемитизм.
Могучий – высокого, можно сказать гигантского роста.
С тонкими правильными чертами лица, умными серыми ледяными глазами и неистребимо-одесским произношением.
Венчал все это великолепие налысо бритый идеальной формы череп, который начальник одесской уголовки время от времени промокал белоснежным платком, а при выходе в город прикрывал висящей в углу, на ехидно вбитом в стену гвозде, серой кепкой-шестиклинкой с кокетливым англосаксонским помпоном.
Хоть портрет пиши: жид на службе Отчеству…
Впрочем – портрет в углу и так висел.
Считающий себя знатоком современной живописи, начальник страшного для людей, подобных Шору, Четвертого главного управления Имперской безопасности, с удивлением вновь признал кисть знаменитого модерниста Шикльгрубера.
Никита так удивился, что забыл поздороваться с хозяином кабинета и передать ему заботливо укрытый белоснежной льняной салфеткой бериевский презент.
Хозяин хмыкнул.
– Тоже Адольфом интересуетесь?! Не надо хлопать себя ушами по щекам, и так понятно. Его работа, его. По дружбе писал, пока у нас, в Одессе, от немецких то-ва-ри-счей прятался в эмиграции. Продулся в карты местным уркаганам, пришлось выручать. Очень хотел отблагодарить, да даже поляну накрыть было не на что. Богема… Валька, нынешний Вождь и отец нации, каждый свой приезд на малую родину вымогает. Продай да продай. Не могу. Память…
Ворчаков непроизвольно икнул.
Нет, он, разумеется, догадывался, что для кого-то любимый Вождь и Верховный Канцлер великой Российской Империи может оставаться Валькой.
Но – не при посторонних же.
И не для, как ни крути, – еврея, то есть человека заведомо подозрительного.
Все страньше и страньше, как писал забавный британский сказочник Кэрролл.
Хотя, с другой стороны, – какой он, Никита Ворчаков, полковник Имперской безопасности, «посторонний»?!
Спасибо, господин Шор, что сразу точки над «и» расставляете.
Показываете, кто есть кто в этом доме.
– Я, – кивнул Ворчаков, – тоже к вам, Осип Беньяминович, не только с пустыми руками да казенными заботами. Вам от Лаврентия презент. Просил передать и – кланяться, разумеется…
Одесский сыскарь крякнул.
Сорвал громадной и в то же время аристократической ручищей салфетку с корзинки, понюхал породистым еврейским шнобелем остро пахнущий круг копченого кавказского сыра, пощелкал ногтем по бутылкам, внимательно разглядывая жидкость на свет.
– Умный человек Лаврентий! Хоть и сволочь, конечно, преизрядная. Умеет угодить. Ну, что ж, – заседание продолжается, господа присяжные заседатели. Выпьем, обязательно выпьем. Но сначала – дела…
Ворчаков кивнул, и, угадав стиль хозяина кабинета, закурил, не спрашивая разрешения.
Только протянул приглашающе пачку.
Угощайтесь, мол, господин Шор.
Столичные.
Господин Шор, разумеется, угостился.
Одной папиросой немедленно задымил, а вторую фамильярно засунул себе за большое, правильной формы ухо, и это господину полковнику безопасности тоже почему-то понравилось.
Обаятельный тип.
Такому не в уголовном розыске служить, а «работать» авантюристом высокого международного класса.
Мошенником.
Фармазоном.
– Что ж, – кивнул Ворчаков, – я тоже был настроен сначала поговорить с вами о делах, Осип Беньяминович. Потому как, кроме вас, поговорить о них в вашем городе и не с кем. Даже вообразить не мог, что все высшее силовое начальство замечательного города Одесса может представлять из себя такую удивительную коллекцию разнокалиберных идиотов. В любое другое время это было бы просто до неприличия смешно…
Осип Беньяминович совершенно искренне, причем уморительно заржал.
Как большой породистый жеребец.
– Да и сейчас, – вытирает выступившие слезы, – не грустно. Паноптикум, совершенно с вами согласен. Жертвы аборта. А что касаемо Женьки Катаева – не переживайте, найдем. Самое главное, что жив: похитители прислали фото и назначили выкуп. Скрываются в каменоломнях, где конкретно – пока не знаю. Одесские каменоломни, это, знаете ли, не Рио-де-Жанейро, сам черт ногу сломит. Но – жив, это точно. Меня в Одессе каждая собака знает, я – животное предельно недоверчивое. Утром стулья, вечером деньги. И никак не наоборот. Сейчас проговариваем форму обмена. Записками. На одном из входов в каменоломни, они сами его указали. Никуда не денутся, договоримся. Деньги в банке личным указанием Валентина Петровича я уже получил…
Ворчаков задумчиво похрустел пальцами, затушил в турецкой пепельнице до гильзы докуренную папиросу.
– Все это я уже знаю. Просветили, так сказать. Личной шифрограммой от Берии, сразу по прибытию в ваш благословенный город. Однако есть небольшая, но очень неприятная закавыка, Осип Беньяминович. Вы считаете это дело банальнейшей уголовщиной, я так думать, увы, не склонен. Евгений Катынский не только блестящий русский литератор, но еще и, на свое несчастье, младший и единственный брат Вождя. И слишком многое в московских событиях последних дней меня убеждает, что в этом происшествии густо замешана политика. Очень густо и очень неприятно. Лаврентий Павлович в этом со мной согласен. А он, как вы справедливо заметили, – умнейший, хотя и не самый приятный в общении человек. Если желаете – объясню подробно. Время у нас, насколько я понимаю, есть…
Шор серьезно кивнул.
– Следующий обмен депешами произойдет через три часа. Я передам предложение, от которого им будет сложно отказаться. Уверен, они возьмут паузу хотя бы до завтрашнего утра. Так что – просвещайте. Время, которое у нас есть, это деньги, которых у нас нет, как говаривал мой папа. Он считался умнейшим человеком на всей Молдаванке, а у людей, там проживающих, не было никаких буржуазных предрассудков. Сплошное жулье. Заодно и бериевский презент распробуем. И откройте бутылки, дайте вину подышать, чтобы приобрело правильный вкус. А я порежу на закуску ваш приезжий сыр и наши местные яблоки, вы все равно этого делать правильно не умеете…
Никита покорно принялся откупоривать бутылки «Напареули».
Ему было страшно себе в этом признаться, но Осип Беньяминович Шор, начальник Одесского уголовного розыска и махровейший, простите, жидяра, с каждой минутой нравился ему все больше.
Может, прав Вождь, когда говорит, что только ему в этой стране дано определять, кого считать евреем?
– Можно поинтересоваться, что вы им такого предложили, уважаемый Осип Беньяминович, что они отказаться не могут? – почти робко поинтересовался Никита.
Шор хмыкнул.
– Можно. Но неинтересно. Я предложил им деньги, много денег. Поэтому даже если за этим стоит треклятая политика, торговаться они смогут только относительно способа получения финансов и передачи заложника. Я, знаете ли, не финансист, я – холодный философ. Политик, если он маскируется под уголовника, все равно должен действовать как уголовник. Иначе правда вылезет наружу преждевременно, как живот у согрешившей гимназистки. А пока суд да дело мои опера попытаются пробить, где его содержат. Жаль, маловато у меня хороших следопытов. Может, посодействуете?
Ворчаков кивнул.
– Посодействую. Разумеется. У меня их три самолета. Валентин Петрович кинул сюда едва ли не весь свой плюс отчасти бериевский ОСНАЗ. Даже караульную службу в белокаменной, включая Кремль, несут армейцы. «Яссцы», за неимением лучшего. А они к этой роли не особенно приспособлены…
Осип, не переставая резать кислое яблоко на тоненькие, почти воздушные лепестки, удивленно присвистнул.
– «Дрозды»?! Рискует Верховный. Ой рискует! Не за что им Вальку-то любить, особенно после того, как Старика под домашний арест посадил…