332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Мережковский » Символы. Песни и поэмы » Текст книги (страница 10)
Символы. Песни и поэмы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:08

Текст книги "Символы. Песни и поэмы"


Автор книги: Дмитрий Мережковский




Жанр:

   

Поэзия



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

КОНЕЦ ВЕКА
Очерки современного Парижа

I. ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ПРИТЧА

О, что бы в будущем, предчувствием грозя,

Не ожидало нас, – несчастным быть нельзя

При солнце утреннем, весною, город вечный,

Когда теряешься в толпе твоей беспечной!

Посмотришь на бульвар, где каждый солнцу рад,

И распустившихся каштанов аромат

Вдохнешь, услышишь смех и говор беззаботный,

И женское лицо с улыбкой мимолетной

Увидишь издали, и снова, жизнь любя,

Невольно радостным почувствуешь себя,

И горько вспоминать о северной отчизне…

Какой здесь блеск кругом, какая радость жизни!

Когда передо мной весельем ты гремишь,

На солнце утреннем сияющий Париж,

Я счастлив за тебя, и чуждого народа

Волнует душу мне и радует свобода.

Какая бы печаль ни мучила, грозя —

Здесь, в этом городе, несчастным быть нельзя.

Но поздно вечером в мой уголок безмолвный

Я с шумной улицы вернусь, раздумья полный.

Тогда Евангелье читаю в тишине,

Меж тем как из окна доносится ко мне,

Париж недремлющий, твой шум многоголосый.

Над книгой вечною забытые вопросы

Опять встают в душе: земная жизнь людей

Полна величия, но есть ли правда в ней?

Я постигаю вновь твой смысл необычайный,

О притча древняя, исполненная тайной:

На ниве богача был урожай хлебов.

Он думал: «Некуда собрать моих плодов.

Как приготовить дом к такому урожаю?

А вот что сделаю: все житницы сломаю,

Большие выстрою и соберу туда

Мой хлеб, мое добро, и я скажу тогда

Душе моей: душа! простись навек с тревогой,

Покойся, – у тебя лежит именья много,

На годы многие: гони заботы прочь

Ешь, пей и веселись!..» – «Безумец, в эту ночь

Отнимут жизнь твою! – сказал Господь. – Несчастный,

Кому достанутся твой дом и труд напрасный?»

Столица роскоши, на празднике твоем

Я вижу иногда рабочего с лицом,

Исполненным немой, загадочною думой.

Проходить он, как тень, безмолвный и угрюмый,

Со взором пристальным завистливых очей…

О, гость непрошеный на пире богачей,

Мне страшно при тебе за этот праздник вечный,

За легкую толпу, за смех ее беспечный,

За яркие кафе и величавый ряд

Твоих, о Новый Рим, блистательных громад!

Ты, как богач, сказал: «У нас именья много,

Ешь, пей и веселись!» И ты забыл про Бога,

Но скорбь великая растет в душе у всех…

Надолго ль этот пир, надолго ль этот смех?

Каким путем, куда идешь ты, век железный?

Иль больше цели нет, и ты висишь над бездной?

II. «GRILLE-D’-EGOUT»[12]12
  Прозвище танцовщицы, дословно: решетка сточного люка (франц.).


[Закрыть]

Сюда идет тайком скучающий любовник,

Художник и турист, писатель и чиновник:

«Gаrçоn, un bok!»[13]13
  Официант – кружку пива (франц.).


[Закрыть]
И пьют, и курят за пять су,

Любуются в монокль на томную красу

Полуночных сильфид, внимая шансонетке,

Где блещет стих порой, язвительный и меткий…

Но вот, в дыму сигар, меж черных сюртуков,

И тысячи зеркал, и газовых рожков,

При звуках музыки и радостного гула,

Она, воздушная, как бабочка, впорхнула.

Тебя без жалости я вспомнить не могу,

О бедное дитя Парижа «Grille-d’-Egout»!

Из кружев юбка, слой белил на шее голой

И рыжий цвет волос поддельных, взор тяжелый

И странное лицо, в котором жизни нет,

Как маска, мертвое, похожее на бред…

Меж тем, когда, смеясь, она в отваге бурной

Помчалась, до колен открыв чулок ажурный,

И ногу стройную высоко подняла,

Наперекор всему – в ней грация была

Демократической и уличной вакханки,

В ней то, что «fin dе siucle»[14]14
  Конец века (франц.).


[Закрыть]
назвали парижанки,

В ней узнает толпа свою родную дочь.

«Я нравлюсь, от меня вы не уйдете прочь! —

Так говорило всем ее лицо. – Смотрите,

Вот, что вы любите, и вот чего хотите!»

Почтенный господин, – вполне провинциал,

По скромному лицу, – смотрел на этот бал.

К нему подпрыгнула она легко и смело,

Красивой ножкою цилиндр его задела

И шляпу сбросила: удерживая гнев,

Он должен был принять обиду, покраснев.

А взор у «Grille-d’-Egout» весельем детским блещет,

И ей родной Париж в восторге рукоплещет!

III. РЕНАН

Но в том же городе и в тот же скорбный век

В тиши работает великий человек:

Я вижу кабинет в спокойном полумраке

И древней надписи неведомые знаки;

Я вижу, как Ренан над грудой старых книг,

Обдумывая мысль заветную, поник

С улыбкой тонкою, скептической и нежной,

Над сказкою любви иль веры безмятежной;

За правдой гонится сквозь тьму времен и пыль

Сухих пергаментов; таинственная быль

По слову мудреца, поэзией пленяя,

Восстанет пред людьми из гроба, как живая.

И ветреный Париж откликнется на все:

Я знаю – он поймет открытие твое,

Ученый и поэт, – вы трудитесь недаром, —

Париж, где «Grille-d’-Egout» приветствовали с жаром…

Я против воли все готов ему простить

За то, что гениев умеет он любить!

IV. НОВОЕ ИСКУССТВО

Певец Америки, таинственный и нежный,

С тех пор, как прокричал твой Ворон безнадежный

Однажды полночью унылой: «nеvеrmоrе!»[15]15
  Никогда (англ.).


[Закрыть]

Тот крик не умолкал в твоей душе; с тех пор

За Вороном твоим, за вестником печали?

Поэты «nеvеrmоrе», как эхо, повторяли;

И сумрачный Бодлэр, тебе по музе брат,

На горестный напев откликнуться был рад;

Зловещей прелестью, как древняя Медуза,

Веселых парижан пугала эта муза.

Зато ее речей неотразимый яд,

Зато ее цветов смертельный аромат

Надолго отравил больное поколенье.

Толпа мечтателей признала в опьяненье

Тебя вождем, Бодлэр… Романтиков былых

Отвага буйная напоминала в них…

А все-таки порой завидуешь их воле;

Живут, работают на безграничном поле

И мыслят, и никто не может запретить,

Что хочется писать, что хочется любить.

Они – безбожники, философы, буддисты,

Ученики Золя, «толстовцы», пессимисты,

Там тысячи кружков, религий, партий, школ,

Там всякий думает, что истину нашел.

Не ведая преград, свободно ищет гений

И новой красоты, и новых откровений.

И человечеству художники свой труд

Во славу Франции дарить не устают.

Открыты все пути: не нужно лицемерить

И лгать перед толпой. Они дерзают верить

В наш прозаичный век, что святы их мечты,

Исканье истины и жажды красоты.

У них в созданиях, у них в душе – свобода:

Привет художникам великого народа!

V. САЛОН 1891 ГОДА

С такими думами по выставкам брожу,

На тысячи картин, на статуи гляжу.

Чтоб в будничный мирок мы глубже заглянули,

Один, изобразив две медные кастрюли

Да пару луковиц, положенных на столь,

Hoвейший реализм до крайности довел,

А близ него другой, художник идеальный,

Стремится к прелести легенд первоначальной.

В картине сказочный туманный полусвет,

Деревья странные, каких в природе нет.

Назло теориям сухим и позитивным,

Он хочет быть простым, он хочет быть наивным.

А рядом, в золоте распущенных кудрей,

С улыбкой дерзкою Венера наших дней,

Наемница любви – перед толпой раздета,

О Фрины модные, царицы полусвета, —

В ней ваша красота и ваш апофеоз!..

На той же выставке задумчивый Христос —

В скептической толпе, в гостях у Жюль Симона,

Меж современных лиц Парижского салона,

Печально говорит в картине у Бэро

Про вечную любовь, про вечное добро.

В искусстве наших дней ты побеждаешь снова,

О Галилеянин!.. На проповедь Толстого

Сердца откликнулись: повсюду лик Христа —

В картинах, в мраморе. Пленяет красота

Его загадочной, простой и вечной книги:

Исканье жадное неведомых религий —

Опять в душе у всех. В наш скорбный, темный век,

Быть может, вновь к любви вернется человек

Для разрешения великого вопроса

О счастье на земле… На полотне Рошгросса

Твое падение, твой блеск изображен

В предсмертной оргии, о древний Вавилон!

Заря. Уж гости спят. Порой дыханье слышно

Иль бред. Разлитое вино на ткани пышной…

Курильниц гаснущих тяжелый аромат…

С холодным блеском дня багровый луч лампад

Смешался у рабынь на смуглой голой коже.

Вот пьяный жрец уснул с красавицей на ложе.

Усталость мертвая… желаний больше нет…

И эта оргия мучительна, как бред…

Не спит один лишь царь, и в ужасе на троне

Он видит там, вдали, пожар на небосклоне,

Он слышит грозные, тяжелые шаги

Мидийских воинов: «О горе нам!.. Враги!..»

Он молит, он грозит: никто ему не внемлет,

И золотой чертог в роскошной неге дремлет…

Имеющий глаза да видит! Опьянен

Величием Париж, как древний Вавилон,

О пусть войдут враги, прогонят сон похмелья,

С прекрасных тел сорвут цветы и ожерелья,

И разольют вино, и опрокинут стол!

Спи, спи, пока твой час последний не пришел!..

Безумцы, в ужасе проснетесь вы, и верьте —

Вам солнца первый луч подобен будет смерти.

Наш дряхлый век погиб. Заря и меч врагов

Разгонит оргию наложниц и рабов…

Но дух людей – велик, но гений – бесконечен;

Париж, воскреснув вновь, как солнце, будет вечен!

VI. LIBERTÉ, FRATERNITÉ, EGALITÉ[16]16
  Свобода, равенство, братство (франц.).


[Закрыть]

В наш век практический условна даже честь:

В Gil-Blas’е, например, вы можете прочесть

Рекламы каждый день о молодой девице

Иль о скучающей вдове на той странице,

Где о наеме дач вы только что прочли:

«J’ai dix-neuf ans, je suis bien faite et très jolie».[17]17
  Мне девятнадцать лет, я хорошо сложена и очень красива (франц.).


[Закрыть]

Всем предлагает дар она любви свободной,

Кто заплатить готов ее портнихе модной.

Меж тысячей карет я вижу там, вдали,

На шумной улице идет старик в пыли,

С рекламой на спине, по мостовой горячей.

Он служит для толпы афишею ходячей.

На старческом лице ни мысли, ни души.

Он ходит так всю жизнь за бедные гроши,

Чтобы прочесть о том в блистательной рекламе

Известье важное удобно было даме,

Что можно в «Bon-Marché» купить за пустяки

Для ножек розовых ажурные чулки.

А над красавицей и над живой афишей,

На мраморной доске, над выступом иль нишей,

Я громкие слова читаю: Liberté,

Egalité и – звук пустой! – Fraternité.

На сцене крохотной актер в кафешантане

Кривлялся пред толпой в бессмысленном канкане,

Плешивый, худенький, в истертый фрак одет,

Он хриплым голосом выкрикивал куплет.

Я слышал смех в толпе, но ничего смешного

Не находил в чертах лица его больного…

Бывало, в темный век, когда в России кнут

Свистел над спинами рабов, дворовый шут

Смешил господ и дам, скучающих в беседе

О сплетнях городских, на праздничном обеде:

Такой же раб толпы в наш просвещенный век

В свободном городе – свободный человек!..

Когда, подняв свой меч, склонялся гладиатор

Над раненым бойцом и ждал, чтоб император

Рукою подал знак к убийству, и нога

Стояла на груди упавшего врага,

И крови требовал народ с восторгом диким, —

Ты все же, Древний Рим, был грозным и великим.

Но к этим зрелищам мы не вернемся вновь,

И Боже нас храни пролить людскую кровь:

Нам только нравятся невинные забавы.

Мы не язычники, давно смягчились нравы…

А все-таки шутов мы любим, и у всех

Сегодняшний актер не даром вызвал смех.

В жестокости толпы уж больше нет величья, —

За то соблюдены законы и приличья!

VII. ВЕНЕРА МИЛОССКАЯ

О древний Лувр, под сень безмолвную твою

От шумной улицы я уходить люблю.

Не все ли мне равно – Мадонна иль Венера, —

Но вера в идеал – единственная вера,

От общей гибели оставшаяся нам,

Она – последний Бог, она – последний храм!

К тебе, Милосская богиня, крик народа

Порою долетал: «Да здравствует свобода!»

И марсельезою Париж был опьянен.

За волю всех рабов, за счастье всех племен,

В дыму, под градом пуль, с надеждою во взглядах

Толпа бежала смерть встречать на баррикадах.

Но с ликом мраморным богиня красоты,

Страдающих людей не видя с высоты,

Смотрела молча в даль холодными очами.

Неумолимая! как ты царишь над нами —

Царить во все века ты будешь над людьми.

О, преклони свой взор на гибнущих, пойми,

Как мы страдаем!.. Нет, не видит и не слышит,

И только вечною красой улыбка дышит.

Венера, с гибелью у ног твоих мирюсь,

Когда тебя люблю, когда тебе молюсь,

И в лике мраморном я вечность созерцаю,

Благословляю жизнь и смерть благословляю!..

Но вдруг мои мечты внезапный шум прервал,

И с говором вошла толпа туристов в зал.

Рыжеволосая, худая, в пестром пледе,

Свой красный Бэдекер под мышкой держит леди.

Бог ведает, зачем они сюда пришли.

Чрез горы и моря во все концы земли

Из Англии родной туристов гонит скука.

За двести шиллингов везут агенты Кука

Показывать по всем столичным городам

Им каждый памятник, развалину иль храм.

От этих англичан, кочующих и праздных,

Сидельцев лондонских и леди безобразных, —

Нигде спасенья нет! И здесь у ног твоих,

Киприда вечная, гляжу с тоской на них…

Вы цените красу и гений безграничный

На фунты стерлингов в наш век демократичный,

Работать, к вечному стремиться?.. Но зачем?..

Он все-таки придет и овладеет всем,

Не зная наших жертв, не помня наших стонов,

Банкир или купец, владыка миллионов…

Так думал я в тоске мучительной… Но ты,

Ты все по-прежнему богиня красоты,

Смотрела, молча, вдаль, не видя нас, над нами,

Как небо ясными, холодными очами…

Быть может, видела ты новый лучший век,

Те дни, когда к тебе вернется человек,

Когда ты будешь вновь царицею вселенной,

Красой подобная природе неизменной!

VIII. БУЛЬВАРЫ ВЕЧЕРОМ

По душным улицам я вечером иду,

Смотрю на первую далекую звезду,

Мою любимую, в темнеющей лазури.

Кричат газетчики: «Le Soir!» * Подобен буре

Парижа вечный гул… В театрах на крыльцо

Выходят подышать прохладой, но в лицо

Прохожим веет зной… Еще асфальт бульвара

Во мраке не остыл от солнечного жара.

Волною мягкою струится бледный свет

От электричества на тысячи карет,

На темную листву, на пестрые рекламы.

И как чертоги фей, как сказочные храмы,

Блестят кафе, где пьют и смотрят на бульвар,

И столиками весь широкий тротуар

Уставлен… С фонарем зеленым, в туче пыли,

Со скачек праздничных на приз в Арменонвилле,

Как целый дом, толпой разряженной набит,

Огромный омнибус по улице гремит.

В «Café Ambassadeurs», в пылающей рекламе

Из газовых рожков, начертано огнями

Над морем черных шляп и любопытных лиц

«Yvette Guilbert» – одной из уличных певиц

Названье модное. За Аркой Триумфальной,

Над Елисейскими Полями свет печальный

Зари давно померк, и лишь последний луч

Чуть брезжит вдалеке из-за ненастных туч;

Над потемневшими громадами столицы

Сверкают и дрожат вечерние зарницы.

Как башня Эйфеля воздушна и легка!

Я вижу, сквозь нее мелькают облака,

И светит бедный луч на горизонте мрачном,

В узоре проволок туманном и прозрачном,

Как будто там, вдали, вдали меж облаков

Уже глядит на нас, печален и суров,

Двадцатый век… Чего он хочет, что он скажет,

Какую веру даст, какой нам путь укажет?

Не знаю почему, но в этот душный зной,

Во мраке, окружен бесчисленной толпой,

Бегущей, как поток, волною говорливой

За наслажденьями, за властью и наживой,

Я вспомнил о тебе, родимая земля,

Я вспомнил тихие унылые поля

И с белой церковью убогое селенье,

Прохладу на заре и жаворонков пенье.

Я вспомнил пахаря знакомые черты,

Смиренья полные и детской доброты.

Играет ветерок седыми волосами.

Как древний патриарх, один под небесами,

За плугом он идет с лошадкою своей,

Потерянный в немой безбрежности полей.

Какая дума в нем, какая сила дремлет?

Меня предчувствие великого объемлет

В столице мира, здесь, где скорбный дряхлый век

Кончает дни свои среди роскошных нег…

Когда проснешься ты, о труженик суровый,

………………………………………………..

Кто снимет с уст твоих безмолвия печать?..

………………………………………………..

IX. ПЕТЕРБУРГ

Но как ни тяжело, мы все-таки в Париже —

К чему-то светлому и радостному ближе:

Здесь легче дышится, здесь люди ценят труд.

Участвуют в борьбе, страдают и живут.

А там, у нас… Ужель я возвращусь в холодный,

Туманный Петербург, где в болтовне бесплодной

И консерваторы, и либералы – все

Мы только кружимся, как белка в колесе?

Журфикс чиновников, томительный и длинный,

О симфоническом собрании в гостиной

За чаем разговор интеллигентных дам,

С бесцельной клеветой и сплетней пополам:

Бежал в Америку кассир провинциальный…

Известье, что один профессор либеральный,

Почтенный старичок со службы удален,

Потом история двух разведенных жен, —

И гости наконец все темы истощили…

Что делать?.. Тишина немая, – как в могиле…

Но слава Богу: вот – желанный миг, – повел

Хозяин в кабинет, где ожидает стол

С колодой карт, и все опять – в родной стихии:

Винт – современный бог скучающей России!

Какой огонь в очах, какой восторг у всех,

Как вспыхнул разговор, и шуточки, и смех!..

И старый генерал, и робкая девица,

Все полы, возрасты, характеры и лица,

Все убеждения сливаются в одном

Порыве искреннем за карточным столом.

В игре убита ночь, а на рассвете нужен

Усталым игрокам для подкрепленья ужин.

Теперь у них в душе – такая пустота,

Что, право, ни одна греховная мечта

Вольнолюбивая к ним залететь не может:

Печаль за родину их сна не потревожит.

И мнится, в городе все вымерло навек,

И только падает в тумане мокрый снег.

По грязным улицам, по мертвому безлюдью

Порой со шпорами и с выпяченной грудью

На Охтинский пожар промчится брандмайор,

Вперив в немую даль начальнический взор…

Тоска!.. Ужель опять вернусь в твое болото,

О, Петербург, о, жизнь, объятая дремотой,

Как в лужах мертвая стоячая вода, —

Без воли, без любви, без мысли, без труда!

Х. РОДИНА

.……………………………………….

.……………………………………….

………………………………………..

………………………………………..

И все-таки тебя, родная, на чужбине

Люблю, как никогда я не любил доныне.

Я только здесь, народ, в чужой земле, постиг,

Как, несмотря на все, ты – молод и велик, —

Когда припоминал я Волгу, степь немую

И песен Пушкина мелодию родную,

И вековых лесов величественный шум,

И тихую печаль малороссийских дум.

Я перед будущим твоим благоговею,

И все-таки горжусь я родиной моею.

За все страдания еще сильней любя,

Что б ни было, о Русь, я верую в тебя!

1891

Париж

СКОВАННЫЙ ПРОМЕТЕЙ
Трагедия Эсхила

Власть.

Сила – немое лицо.

Прометей.

Гефест.

Хор нимф-океанид.

Океан.

Ио – дочь Инаха.

Гермес.

В ГОРАХ СКИФИИ

Входят Власть и Сила, две богини; они ведут узника Прометея. За ними Гефест с молотом и цепями.

     Власть

Мы в Скифии, мы на краю земли, —

Достигли мы пустынь непроходимых.

Теперь, Гефест, исполни приговор

Царя богов: к вершине скал гранитных

Железными цепями ты прикуй

Преступника. Венец твой лучезарный, —

Огонь украв, – он людям в дар принес.

За тяжкий грех его накажут боги,

Чтоб, власть Отца Крониона признав,

Он разлюбил навеки племя смертных.

     Гефест

О, Власть! и ты, о, Сила! до конца

Исполнили вы приговор Зевеса.

А я… увы! дерзну ли приковать

К нагим скалам возлюбленного брата?..

Что делать? Рок велит послушным быть.

Беда тому, кто пренебрег веленьем

Всевышнего… Фемиды мудрый сын!

Наперекор моей свободной воле,

Тебя к скалам я цепью прикую, —

К пустынному, печальному граниту,

Где голоса людского никогда

Ты не услышишь, где, лучами солнца

Сожженное, твое иссохнет тело

И почернеет. Темная ли ночь

Отнимет свет у жаждущего света,

Иль высушит заря росу полей,

Твоя душа томиться будет вечно —

И не рождался тот, кому дано

Тебя спасти. Несчастный, вот – награда

Твоей любви и состраданья к людям!

Ты сам был бог, и, не боясь богов,

Вознес людей ты к почестям безмерным.

За то теперь, прикованный к скале,

Один, без сна, согнуть колен не в силах,

Беспомощно стонать ты обречен,

Взывать, молить, – но непреклонно сердце

Царя богов: так новый властелин

Всегда жесток!

     Власть

     К чему же медлишь ты

И сетуешь бесплодно? Враг Олимпа,

Похитивший твой собственный огонь,

И для тебя не враг ли ненавистный?

     Гефест

Священны узы дружбы и родства!

     Власть

Священнее веления Зевеса.

Для дружбы ли нарушить их дерзнешь?

     Гефест

Ты жалости не ведаешь, богиня!

     Власть

Его жалеть – напрасный труд. Поверь,

Участием ему ты не поможешь!

     Гефест

О, ремесло проклятое мое!..

     Власть

Но ремесло ни в чем тут не виновно.

Зачем его безумно проклинать?

     Гефест

Пусть кто-нибудь другой бы им владел!..

     Власть

Ты выбрал сам его. Свободны боги

Во всем: один лишь Зевс царит над ними.

     Гефест

Да, он царит, – я вижу по всему!

     Власть

Спеши надеть преступнику оковы,

Чтоб медлящим тебя не видел Зевс.

     Гефест

Смотри – для рук уже готовы кольца.

     Власть

Возьми скорей, и руки в них вложи,

И молотом прикуй к скале гранитной.

     Гефест

Исполнены веления твои.

     Власть

Еще ударь, еще! Вот так, покрепче,

Чтоб хитростью не мог он убежать.

     Гефест

Одна рука прикована к утесу.

     Власть

Прикуй теперь другую руку… Пусть

Титан могуч, но Зевс еще сильнее!

     Гефест

Я сделал все, чтоб угодить богам!

     Власть

Теперь обломком стали заостренной

Ему насквозь пронзи скорее грудь!

     Гефест

О, Прометей, я плачу, горько плачу!

     Власть

Ты плачешь над врагом богов: смотри,

Чтоб не пришлось и над собой поплакать!

     Гефест

Ужасное ты зришь перед собой!

     Власть

Я зрю богов лишь праведную кару…

Но возложи ему на чресла цепь.

     Гефест

Я знаю сам – повелевать не нужно.

     Власть

Повелевать я буду! Ну, скорей

Спустись к ногам. Продень сначала в кольца.

     Гефест

Смотри, готово. Труд мой невелик.

     Власть

Вот так. Теперь прикуй гвоздями ноги,

И знай – отчет придется дать во всем.

     Гефест

Твои слова чертам твоим подобны!

     Власть

Ты можешь сам мягкосердечным быть,

Не осуждай других за твердость духа.

     Гефест

Он из оков не вырвется. Уйдем!

     Власть

(к Прометею)

Ну что ж? Теперь глумись над волей Зевса!

Воруй огонь богов, чтоб в дар нести

Ничтожным людям! Разве люди могут

Тебе помочь? А некогда ты слыл

Среди богов Провидцем. Где же ныне

Твой прежний дар?.. Пускай научит он,

Как вырваться из плена Прометею.

(Власть, Сила и Гефест уходят.)

     Прометей

(один)

Тебя, эфир небесный, вас, о, ветры

Крылатые, и реки, и земля,

Всеобщая Праматерь, и валов

Подобный смеху шум многоголосый, —

Я всех вас, всех в свидетели зову:

Смотрите – вот, что терпит бог от бога!..

   Видите: тысячелетья,

   Пыткой истерзанный,

   Буду страдать.

   Царь небожителей,

   Зевс, возложил на меня

   Цепи позорные…

   О, я страдаю от мук

   Нынешних, будущих. Скоро ли

   Скорби наступит конец?..

Что я сказал?! Не сам ли я предвижу

Грядущее? Нежданная печаль

Не посетит меня. Нет, терпеливо

Перенести я должен все, что Рок

Назначил мне. Судьба неотвратима.

Но не могу молчать – и рассказать

Свою печаль я не могу. Огонь

Я смертным дал, и вот за что наказан.

Похитил я божественную искру,

Сокрыл в стволе сухого тростника,

И людям стал с тех пор огонь собратом,

Помощником, учителем во всем.

Теперь плачу богам за преступленье,

На воздухе привешенный к скале!

        Увы, увы!..

Что за звук, что за шелест ко мне долетел?

   Это голос земной иль небесный?

Кто-нибудь не пришел ли к далеким горам,

   Чтоб взглянуть на позор мой и муки?

Что ж, смотрите: я – жалкий, закованный бог,

   Олимпийцам за то ненавистный,

Что безмерно людей я люблю… Но опять

   Этот шум… Словно птицы порхают,

Словно воздух от бьющихся крылий звенит…

   Ныне всё мне бедой угрожает…

(На крылатой колеснице появляется Хор нимф-океанид.)

     Хор

(Строфа первая)

Нет, не бойся! Мы с любовью

Прилетели к этим скалам.

Мы едва мольбой склонили

Сердце строгого отца.

К нам донесся гром железа

В глубину подводных гротов,

И, стыдливость позабыв,

Не успев надеть сандалий,

Мы примчались в колеснице

С дуновеньем ветерка.

     Прометей

Посмотрите, о, дщери

Многодетной Тефии

И отца Океана,

Что шумящим потоком

Обтекает всю землю —

Посмотрите: я здесь,

На позор пригвожденный,

Сторожить буду вечно

Острие этих скал!..

     Хор

(Антистрофа первая)

Видим, видим!.. Страх, как туча,

Застилает наши очи,

Отягченные слезами;

Видим, сохнет на скале

Изнывающее тело

Под железными цепями.

Новый кормчий правит небом:

На Олимпе Зевс насильем

Стародавние законы

Святотатственно попрал!

     Прометей

Пусть бы лучше под землю меня он низверг,

   В черный Тартар, приемлющий мертвых,

Или ниже, под своды Аида, и там

   Задушил бы в оковах железных,

Чтоб ни смертный, ни бог не видали меня

   И над мукой моей не глумились.

А теперь я повешен на радость врагам

   В высоте, как игрушка для вихрей!..

     Хор

(Строфа вторая)

Разве есть такой жестокий

Из блаженных, кто б над мукой

Прометея насмеялся?

Кто тебе не сострадает,

Кроме Зевса?.. Он один,

Дерзкий, гневный, непреклонный,

Всех богов порабощает

И достигнет самовластья,

Если кто-нибудь насильем

Скиптр не вырвет у него.

     Прометей

Пусть я ныне в оковах томлюсь,

Пусть меня оскорбляют: еще

Будет Зевсу нужда до меня,

Чтобы заговор новый открыть,

Что владыку низвергнет с небес.

Но тогда ни медовая речь,

Ни угрозы меня не смутят

И не выдам я тайны, пока

Он не снимет с меня эту цепь,

Не заплатит за весь мой позор!

     Хор

(Антистрофа вторая)

Ты могуч и дерзновенен,

Не уступишь лютой скорби

Никогда, – но берегись:

Слишком речь твоя свободна,

За тебя во мне трепещет

Сердце страхом и тоской.

Где конец твоим страданьям,

Где прибежище от бури?..

Ведь у Кроносова чада —

Непреклонная душа.

     Прометей

Знаю: Зевс непреклонен и горд.

Он закон презирает. Но все ж

Будет сломана гордость его.

Он упрямую злобу смягчит:

Как союзник к союзнику, сам

Выйдет первый навстречу ко мне!

     Хор

Разоблачи мне все: открой, за что же

Зевес тебя, невинного, дерзнул

Предать таким мучениям позорным?

Скажи мне, если можешь…

     Прометей

         Тяжело

Мне говорить о скорби безнадежной

И тяжело молчать. И всюду – мука!

Когда в семье богов возник мятеж

И запылал раздор непримиримый, —

Одни желали, чтобы Зевс царил,

Чтоб Кронос был низринут, а другие —

Чтоб никогда не правил ими Зевс.

Я был в те дни сообщником титанов,

Но к мудрости не мог склонить детей

Земли и Неба. В гордом диком сердце

Все хитрости лукавые презрев,

Они врагов смирить мечтали силой.

Но мать моя, Земля, или Фемида

(Единая под множеством имен),

Мне предрекла, что должно не насильем,

А ковами могучих победить.

И я открыл пророчество титанам.

Но, дерзкие, не внемля, мой совет

Отринули. Тогда решил я Зевсу

Помочь в борьбе, и с матерью к нему

Я перешел, к свободному – свободный.

Лишь с помощью моею он низверг

И скрыл навек их в пропастях подземных

С союзниками древнего Кроноса.

И вот каким предательством за все

Мне отплатил владыка олимпийцев!

Не доверять ни близким, ни друзьям —

Таков недуг тиранов всемогущих!

Но вы хотели знать, за что Зевес

Казнит меня. Я вам скажу, – внимайте:

На отчий трон воссев, он разделил

Дары земли и неба меж богами

И утвердил незыблемую власть.

Но в дележе обидел жалких смертных:

Он ничего им не дал – и хотел,

Их истребив, создать иное племя.

И не дерзал никто среди богов

Спасти людей. Убиты божьим громом,

Они бы все погибли без меня,

Но я один их защитил и принял

Такую казнь, что страшно тем, кто смотрит,

Страшней тому, кто терпит. Я жалел,

Но жалости не заслужил от бога.

Да будут же страдания мои

Уликою, позорящею Зевса!..

     Хор

Нет, у того в груди не сердце – камень,

Кто над тобой не плачет, Прометей!

О, лучше б мук твоих мы не видали, —

Но, увидав, не можем не скорбеть!

     Прометей

Мой вид, увы! не радостен для друга.

     Хор

Ты что-нибудь не сделал ли еще?

     Прометей

Еще я смертным дал забвенье смерти.

     Хор

Но как могли про смерть они забыть?

     Прометей

Я поселил надежды в них слепые.

     Хор

То не был ли твой величайший дар?

     Прометей

Нет! я им дал еще огонь небесный…

     Хор

Огонь – в руках таких созданий жалких!..

     Прометей

И многому научит он людей!

     Хор

Так вот за что разгневанный Кронион

Тебя на казнь обрек и не щадит!

Ужели нет конца твоим страданьям?

     Прометей

Конец один – Зевесов приговор.

     Хор

О, если так – надежды мало. Видишь,

Ты был неправ. Сказать, что ты неправ,

Мне тягостно… тебе услышать горько…

Оставим же… подумаем, как быть…

     Прометей

Тому, чей дух не удручен страданьем,

Давать советы мудрые легко.

Ведь это все я знал и все предвидел,

Но сам того хотел и сам избрал

Мою судьбу, чтоб быть полезным людям.

А все ж не думал я, что, так жестоко

Истерзанный, я буду пригвожден

К нагой скале, пустынной, безнадежной.

Но нет!.. Пока не плачьте надо мной!..

Приблизьтесь же, сойдите с колесницы,

И лишь тогда услышите про муки

Грядущие, тогда поймете всё.

Узнайте скорбь мою и пожалейте!

Над всем живым витающая скорбь

Одних – теперь, других постигнет завтра!

     Хор

Мы и так тебя жалеем,

Сходим на землю, покинув

Воздух, светлый путь для птиц.

Посмотри, – ногою легкой

Уж коснулись мы гранита,

Поскорей хотим услышать

Повесть грустную твою.

(Появляется бог Океан на крылатом чудовище.)

     Океан

К тебе, Прометей, я примчался

Чрез много земель и морей.

Драконом крылатым по воле

Могу без удил управлять.

Я мукам твоим сострадаю, —

Ведь ты мне родной… Да и так

Сильней, чем родного по крови,

Я сердцем тебя полюбил,

И вот докажу мою дружбу,

Я льстить никому не привык:

Попробуй, проси, чего хочешь, —

Я сделаю все для тебя,

И знай – не найти тебе друга

Верней, чем старик Океан!

     Прометей

И ты пришел взглянуть на казнь мою!

Но как – скажи – решился ты покинуть

Для Скифии, рождающей железо,

Для сих степей, пучину волн родных

И влажные, скалистые пещеры?

Ты говоришь, что поспешил затем,

Чтоб выразить участие страдальцу?

Смотри же – вот, кто Зевсу на престол

Помог войти, смотри, какою мукой

Мне отплатил союзник мой и брат!

     Океан

Я вижу, друг. Но все ж, хотя исполнен

Ты мудрости, послушай старика:

Смири себя и новые законы

Спеши признать. Отныне новый царь

На небесах. Хоть далеко до Зевса,

Но берегись: он может услыхать

Надменные, язвительные речи.

Тогда твоя теперешняя казнь

Покажется ребяческой забавой.

Нет, лучше гнев напрасный удержи,

Подумай, как от мук спастись. Быть может,

Советами наскучил я тебе?

Что ж?.. Не взыщи, ты видишь сам, как платим

Мы дорого за дерзкие слова.

Зачем же, друг, склонить главу не хочешь

И потерпеть? Ведь новую беду

Навлечь легко. А если бы ты раньше

Спросил меня, я счел бы, Прометей,

Безумием противиться такому

Могучему и грозному царю.

Но все ж теперь пойду и постараюсь

Помочь беде, насколько хватит сил.

А ты, о, брат мой, слишком вольной речи

Остерегись: ты мудр и знаешь сам,

Что за нее карают дерзновенных.

     Прометей

Завидую тебе: ты невредим,

А был, как я, мятежником когда-то…

Но обо мне не хлопочи, и знай —

Не убедишь ты Зевса: он упрям.

Смотри, опасно быть со мною в дружбе.

     Океан

Другим давать умеешь ты советы,

А сам себя от гибели не спас.

Но я иду – не прекословь: я буду

Ходатаем твоим; надеюсь, Зевс

В угоду мне с тебя оковы снимет.

     Прометей

Чтоб мне помочь, ты сделать все готов.

Благодарю за дружескую ревность;

Но не трудись, – нельзя меня спасти,

И все твои усилья будут тщетны.

Оставь меня и думай о себе.

Гонимый сам, я не хочу, чтоб были

Невинные гонимы за меня.

И без того уже терзает душу

Мне Атласа, родного брата, скорбь,

Подъявшего на раменах могучих

Земли и неба тяжкие столпы.

И жаль мне, жаль чудовища Тифона

Стоглавого, проклятого, во тьме

Живущего в пещерах сицилийских,

Низринутого с неба: он восстал

На всех богов и, свистом убивая,

Открыл на них зияющую пасть,

Он из очей метал огонь Горгоны,

Олимп грозил разрушить. Но в него

Ударил Зевс недремлющей стрелою

Громоподобной, огненной; молчать

Надменного перунами заставил:

И вдруг Тифон всю силу потерял…

Обугленный и в сердце пораженный,

И ныне он лежит у волн морских,

Как мертвое, недвижимое тело,

Раздавленный корнями Этны. Пышет

Кузнец Гефест на высоте горы…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю