Текст книги "Записки из арабской тюрьмы"

Автор книги: Дмитрий Правдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Вот так кончил свою никчемную жизнь этот старый похотливый рецидивист, легенда, можно сказать, воровского мира. Он помнил еще колониальные времена, много пережил в этих стенах, а ради чего? Чтоб его ночью придавили как старого пса, да он и есть пес, собаке и собачья смерть!

Утром я, как ни в чем не бывало, рано встал, отжался свои 200 раз, принял «душ» и разбудил ваххабитов на молитву, после лег в кровать, дожидаясь подъема. Краем глаза посмотрел на убитого мухомора, казалось, что он спит, только грудь не вздымалась в такт дыханию.

Подъем, построение во дворе на проверку, начали считать, одного нет. Пошли искать в расположение и нашли. Вызвали врача, тот осмотрел покойного и приказал унести, Тони пошел с ними.

Вернулся он на удивление быстро и веселый:

– Сказали сердечный приступ, даже вскрывать не будут. Доктор напишет документы, и тело отдадут родственникам.

– Тони, а там никакого криминала не заподозрили? – аккуратно спросил я пахана.

Капран отвел меня в сторону и тихо, чтоб никто не слышал, прошипел:

– Руси, у тебя своих проблем мало? Он умер от СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА! Понял?

– Понял! Я в принципе так и думал, я же врач.

– Ну, вот и молодец! И все, забудь об этом!

– Уже забыл!

Жизнь в камере быстро потекла по прежнему руслу, а к вечеру уже никто и не вспоминал про внезапную смерть старого насильника. Пахан был картинно весел, много шутил, но со мной ни в этот, ни в следующие дни не разговаривал.

Мне было ни капельки не жаль старого мерзавца, и уж тем более я не собирался сообщать «куда следует» об истинной его кончине, но просто было интересно, почему это дело так сразу спустили на тормозах?

Лишь через пару месяцев после происшедшего мне все же удалось «раскрутить» пахана на откровенный разговор. Не помню, как он начался, дело было на прогулке, и нас никто не подслушивал, да это было бы и бесполезно, так как мы общались на гремучей смеси арабско-русских слов и различных жестов. Даю уже в нормальном переводе:

– Тони, а ты же знаешь, кто тогда убил старого пердуна?

– Конечно, знаю. Я знаю все, что творится в этой тюрьме. А к чему ты клонишь?

– Ну, ты же капран, ты обязан был сообщить властям, я знаю, ты иногда постукиваешь по мелочам. Заложил бы их, авось досрочно б освободили?

– Одно дело сказать, кто набил морду Али или сломал дверь в туалете, а другое указать на ваххаби как на убийц. Ты знаешь, кто они?

– Религиозные фанатики!

– Вот именно, фанатики, и их целая организация, круче любой мафии! У нас в Тунисе кто доносит на ваххабита – своей смертью не умирает, они тебя и под землей достанут. Ты видишь, их даже полицаи боятся?

– Да мне побоку этот старый козел, грохнули и правильно сделали. Мне интересно, почему все на тормозах спустили? Не стали расследовать?

– Руси, ты знаешь, сколько в год в тюрьме людей умирает? – спросил Тамил и сам же ответил: – Много! Даже я не знаю.

– И что, не расследуют?

– Да практически нет, кому охота возиться, кучу бумаг писать, свидетелей опрашивать, экспертиз всяких. Проще написать сердечный приступ или солнечный удар – и все. Очень редко, если крутые родственники попадаются, то тогда что-то делают. Ты не знаешь местных порядков.

– Похоже, и со мной так же поступили, что никто ничего не расследовал? – предположил я.

– Может, и так, – согласился пахан. – Если взятку вовремя не дал, связей нет – то все!

– Ну и порядочки у вас!

– А у вас по-другому, что ли?

– Ну, не знаю, я в России не сидел пока. От тюрьмы и сумы, правда, говорят, не зарекайся.

– Да, я не про тюрьму, про жизнь вообще. Что, у вас нет коррупции? Я и в Италии был, в Польше, в Украине – везде то же самое, только где больше, где меньше.

– Да, наверное, везде одно и то же, только с национальным колоритом, – философски заметил я.

Больше мы с ним на эту тему бесед не имели. Не знаю, почему он тогда доверился мне. То ли чувствовал, что не предам его, то ли – что мой плохой арабский не даст этого сделать, то ли просто надо было выговориться, но человеку не из своего круга. Для всех же он – суровый пахан!

Глава 16

Через три дня после визита консула началась интенсивная, по тюремным меркам, подготовка к крупному национальному празднику День Республики. Он приходился на 25 июля. Именно в этот день, в 1957 году местный парламент низложил номинальную власть бея Мухаммеда, который оставался юридически главой государства, после того как 20 марта 1956 года Франция официально признала независимость Туниса в виде суверенной конституционной монархии. Бей был низложен и провозглашен первый пожизненный президент Республики Тунис Хабиб Бургиба.

Кстати, хоть Франция и признала независимость Туниса 20 марта 1956 года, но ее военная база в Бизерте осталась. 19 июля 1961 года в ответ на отказ французов эвакуироваться тунисские войска начали осаду базы. Однако через сутки французы прорвали осаду и окружили уже весь город, перебив более тысячи ее жителей. «Доблестная» тунисская армия была вынуждена капитулировать. Лишь под мощным и длительным нажимом генеральной ассамблеи ООН база была эвакуирована в октябре 1963 года. Тунисцы очень не любят вспоминать об этом факте в их истории.

Итак, завтра праздник, а сегодня своеобразная подготовка к нему. Для начала с утра вынесли все имущество, кроме кроватей, из камер во двор, и десяток зеков принялись белить помещение и травить тараканов.

Надо сказать, что тараканов в тюрьме несметное количество, и некоторые экземпляры порой достигают гигантских размеров. Первый раз, когда увидел, подумал, что это галлюцинации. По полу ползали спичечные коробки! Когда мне удалось прихлопнуть тапочком такой «коробок», то на поверку он оказался тараканом, каких и у нас в России полно, только длиной сантиметров 7–9.

– Таракан-жадди! – радуясь, кричали арабы, увидев мое замешательство. – Таракан-дедушка! Видно, теплый климат на них так благоприятно влияет, что растут эти насекомые в течение всей жизни.

Помимо нашей камеры, во дворик согнали и остальных. Весь двор был завален матрацами, ведрами, узлами, на которых возлежали зэки. То тут, то там вспыхивали незначительные стычки, «бои местного значения», но когда в обед принесли баки с похлебкой, то произошло целое побоище между зэками соседних камер.

В нашей пятой камере, хоть и не была уж такая железная дисциплина, но в основном были люди, кому за тридцать, так сказать, солидные, и Тамилу удавалось держать большинство их в узде. Во дворе, с нами по соседству, находились представители второй и третьей камер, состоящих сплошь из малолеток 18–20 лет. Многих из них перевели недавно из детской тюрьмы, а там, как говорят, – «полный беспредел», который они и принесли за собой во взрослую тюрьму.

Пришедшие «малолетки» рассказывали, что там нет никаких понятий, друг у друга отбирают еду, одежду, деньги, даже насилуют при полном попустительстве администрации. В общем, кто сильнее, тот и на коне, пока не придет кто-то более сильный.

У нас Тони дал команду, и еду поровну поделили между всеми, не забыв оставить тем, кто в это время белил камеру. А у этих сразу началась драка. Говорят, что из-за еды дерутся только звери, а тут я убедился, что не только.

Прибежали на помощь бойцы спецподразделения, которые находятся при тюрьме для таких случаев. Быстро и ловко они всех выгнали в коридор, поставили вдоль стен на колени, руки за голову и ну дубасить уже знакомыми палками, а народу было сотни полторы. Раненых, не меньше 20 человек, куда-то увезли. Вот и пообедали!

У меня от увиденного пропал аппетит. Мы сидели в своем углу на матрацах и вещах и со стороны взирали на происходящее. Похоже, кроме меня, это сражение ни у кого аппетита не отбило. Все работали челюстями так, как будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Титти мне потом сказал, что это еще вялая драка, он помнит времена, когда обязательно кого-нибудь убивали. А тут, подумаешь, глаз вырезали, разрезали несколько рож, да пару-тройку носов сломали. Тьфу! Мелочь пузатая!

Избивание продолжалось часа полтора, столько времени были слышны из коридора стоны и удары дубинок. В Тунисе официально разрешены пытки, мне потом позже один полицейский чин сдуру показал пыточную камеру, когда я начал отстаивать свои права и объявил голодовку. Видимо, бить побоялись, все ж иностранец, а оказать психологическое воздействие таким способом пытались.

Небольшая комната сплошь из бетона, метра три на три, высота около пяти, под потолком маленькое зарешеченное окошечко. Посередине деревянная колода с двумя дырками. Ее открывают, укладывают ноги страдальца, закрывают, фиксируют и после лупят по пяткам палкой. Просто, но со вкусом. Тут же два кольца, одно в полу, другое в потолке, через последнее пропущен брезентовый длинный пояс. В общем типа дыбы, за руки привязывают и тянут вверх, а чтоб ногами не дрыгал и не ударил палачей, их фиксируют к нижнему кольцу. На полу бурые пятна, похожие на кровь, видимо, столько ее натекает, что и не отмывается уже.

Ну, впечатлить – впечатлил, я подобное раньше только в кино видел, но все равно после первой я еще две голодовки объявлял. Правда, пыточную больше не показывали, видать, поняли, что перегнули палку, все больше уговаривали. Но об этом ниже.

«Дружбаны» говорили, что они еще током пытают, есть у них, мол, машинка специальная. Провода на член накидывают и ток подключают – во всем что угодно сознаешься!

К вечеру камеру побелили, тараканов потравили, а мы все это время на матрацах во дворе сидели, я даже сгорел от свирепого африканского солнца, начали заносить вещи обратно в свежее побеленное помещение с легким запахом дуста.

Все участники драки продолжали сидеть на корточках лицом к стене, руки за головой. Их уже почти не били, если кто-то опускал руки или поворачивался, тогда получал удар палкой по спине. Не знаю, сколько их так держали, но когда мы ложились спать, они все еще сидели вдоль стен.

Утром 25 июля, как обычно, встал раньше всех, прокачался, принял «душ», разбудил воинов Аллаха и стал ждать подъема. С шести утра заиграли марш, я понял, что праздник начался. Весь двор и коридор за ночь украсили гирляндами из национальных флажков, двор оттерли от крови, а в коридоре было пусто. Ничто о вчерашней драке уже не напоминало.

Во время проверки пришел директор тюрьмы («мудир» по-арабски). Он был в черной как у эсэсовцев форме, белой рубашке с черным галстуком, в потешной фуражке, на погонах по две звезды как у прапора, только еще с гербом его родины.

Мудир толкнул речь. Поздравил всех с праздником, призвал всех встать на путь исправления и обязательно сегодня посмотреть всем парад, который будет проходить в столице городе Тунисе, а также пообещал праздничный обед в виде кус-куса, а вечером состоится праздничный концерт, приедет какая-то крутая группа местных барабанщиков с зокрой. Все вяло зааплодировали.

Директор уже собрался уходить поздравлять следующих зэков, как вдруг увидел меня. По-видимому, несмотря на загар, я отличался от темных кучерявых арабов и негров, окружавших меня со всех сторон. Хотя, знаете, мне доводилось видеть и рыжих арабов с голубыми глазами, видно, французы в свое время сумели разбавить кровь аборигенов. Мудир поинтересовался, как у меня дела, не обижают ли меня сокамерники.

– Никак нет! Ваше высокородие! Премного благодарен! – по-русски громко отрапортовал я.

– Беги, беги (хорошо, хорошо), – сказал он с задумчивым лицом, хотя видно, что ни черта не понял.

Тамил по-своему перевел мои слова, мол, никто его не обижает, дисциплину не нарушает, рад празднику! Мудир расцвел, пожал мне руку и пошел со своей свитой дальше.

– Ты что ему сказал? – спросил капран. – Я ничего не понял.

– Да так, ничего особенного, поздравил с праздником.

После проверки и уборки камеры всех загнали смотреть парад. Всем, кроме меня, этот парад был глубоко по барабану. Им бы футбол посмотреть или фольклор послушать, а тут парад.

Кстати, до Туниса я к футболу был равнодушен, но после стал просто НЕНАВИДЕТЬ его! Арабы вообще помешаны на этой игре, а в тюрьме его демонстрируют каждый день. Ладно бы еще игра была, а то так, какие-то полудворовые команды толкают впереди себя мяч, а все орут, свистят, топают ногами! Ор стоит такой, что сам себя не слышишь. Да еще все болеют за разные команды… В общем, все заканчивается банальными драками. Правда, их быстро усмиряют, и горячие болельщики мирятся, но до следующего матча, то есть до завтра.

– Ты, – спрашивают меня, – знаешь, кто такой Омар Жмаль?

Это первая величина местного футбола, кстати, его фамилия переводится как «верблюд», и все тунисцы считают, что весь мир обязан его знать.

– А ты знаешь Андрея Аршавина? Слыхал про команду «Зенит»? – парирую я в ответ. Арабы не знают, на том и расходимся.

Вообще, когда куча разных мужиков сидит долго в одной комнате, то конфликт неизбежен. Иногда просто хочется в морду дать, потому что лицо его не нравится. Поэтому любое неосторожное слово или взгляд легко заканчивается потасовкой. Это типа разрядки – подрался и легче на душе стало, пар выпустил. А футбол – хороший повод для драки. Ну, сегодня праздник, может, один день и без мордобоя пройдет?

Меня, как впервые наблюдавшего местный парад, усадили на почетное место, напротив телевизора, рядом уселась рота комментаторов. Ты, говорят, такого еще не видел, и они оказались правы. ТАКОГО парада я точно не видел.

В свое время, при советской власти, я не только видел массу различных парадов, но и во многих участвовал, всех же в обязаловку заставляли и в школе, и в армии, и в институте. Это сейчас молодежь, может, не знает, а мы-то в свое время померзли на этих маршах трудящихся.

Не помню, во сколько начался, только показывают, как через многокилометровый людской поток, который стоит вдоль дороги с обеих сторон, едет кортеж президента Бен Али. Все ликуют, машут национальными флажками, тянут к нему руки и скандируют хором: «Бен Али! Бен Али! Бен Али!» А парад проходит на улице, идущей вдоль Средиземного моря, там и трибуна установлена.

Немного не доезжая до нее, президент вышел из машины – низкорослый типок с носом картошкой, крашен под жгучего брюнета, одет, несмотря на 40-градусную жару, в пиджак и галстук. В плотном окружении внушительных телохранителей пешком двинулся к трибуне. Идет, правую руку к сердцу ежеминутно прикладывает, улыбается, а толпа еще больше реветь стала и неистовствовать.

– Ну неужели тунисцы так любят своего президента? – спросил я у комментаторов.

– Да ты что! Его в стране никто терпеть не может, ждут, когда помрет! Ему вон восьмой десяток, а выглядит на пятьдесят, и никакая хворь его не берет. Показуха это все! – получил я в ответ.

Действительно, по телевизору Бен Али больше 50–55 лет и не дашь, а это прямой эфир. Но я никогда не видел, чтоб люди с таким остервенением, да еще на жаре приветствовали своего лидера. Это было больше похоже на массовый психоз, чем на любовь.

– В толпе много специальных людей из спецслужб, которые фиксируют, как ты машешь флажком, если вяло, то будут неприятности, – разъяснили комментаторы.

Шел он к трибуне часа полтора, и все время толпа скандировала его имя и махала флажками. Бен Али был очень доволен.

Дойдя до трибуны, толкнул речь часа на два насчет того, что сегодня очередной день торжества демократии и он как отец нации дальше поведет свой народ к светлому будущему! А кто, мол, не пойдет, того заставим.

Все это время стояла гробовая тишина, народ стоял не шелохнувшись, обливаясь потом, с умными лицами внимал своему лидеру. После выступления и начался собственно парад.

Первыми прошли полицейские отряды с автоматами и пистолетами, опоясанные белыми портупеями с белыми кобурами, среди них было много женщин. Потом кучка каких-то военных, далее пошла техника: мотоциклы, мопеды, мокики, велосипеды, причем много ржавых. Все они были заполнены людьми, которые держали национальные флаги. Причем на одном мопеде ехало по трое-четверо человек. Один рулит, а остальные на плечах у него сидят, такая пирамида, знаете ли. Запомнился мотоцикл с коляской, на нем пирамиду из 15 (!) человек соорудили. И никто не упал, по крайней мере мимо трибуны хорошо продержались.

За техникой двинул остальной народ в национальных костюмах с детьми на плечах, держащих портреты вождя. И все это на берегу синего моря, под палящими лучами солнца, причем закончили только к вечеру, когда уже темнеть стало.

Мне этот парад так напомнил наш праздник Нептуна, что мы в пионерлагере в свое время устраивали, что я ждал, что вот-вот покажется бородатый царь с русалками и пиратами, но не дождался.

Посмотрел я парад и взгрустнулось: «Чего ожидать от государства, которое на главном параде года демонстрирует в виде боевой мощи ржавые мопеды, облепленные суровыми гимнастами, а народ, падая от теплового удара, механически, из-за панического страха славит своего президента?»

Оказывается, тунисские детишки до сих пор говорят: «Спасибо раису (президенту) Бен Али за наше счастливое детство!» Кажется, мы это у себя когда-то проходили?

Парад просмотрел почти весь, прерывался только на обед, как раз раис речь толкал, был кус-кус. И действительно праздничный, мясо было чуть-чуть помягче, а картофель и морковь даже местами почищенные, лук, правда, не разрезали, так целыми головками и лежал на поверхности.

Когда совсем стемнело, дружными рядами пошли в соседний корпус, «Месадин-2», смотреть концерт. Между нашим и соседним корпусами он считался новым, построен в 2000 году, а наш еще при французах, длинный трехсотметровый переход, огороженный стенами метров восемь в высоту, сверху колючка и три вышки с пулеметчиками, а еще по стене автоматчики ходят.

В том корпусе имеется огромный, размером с три футбольных поля двор, на нем установлена сцена, множество лавочек и стульев. Я сидел в третьем ряду от сцены, а всего тысячи две желающих приобщиться к искусству собрал импровизированный зал.

Мудир опять поздравил всех собравшихся с праздником и открыл концерт.

На сцену вышли 10 барабанщиков, половина из них негры, двое с зокрой и три страшные бабы с длинными волосами. Барабанщики расположились полукругом, люди с зокрой стали по краям, а бабы сели в центр на колени и началось!

Три с лишним часа без устали барабанщики лупили в свои барабаны, люди с зокрой бесперебойно издавали «пенопластный» звук, а бабы все это время мотали из стороны в сторону головой, подметая волосами пол.

С ужасом думал, что у меня лопнет голова и я своими мозгами забрызгаю соседей, которые, кстати, улюлюкали и веселились, многие даже пытались в проходах танцевать в виде столбнячных телодвижений.

Концерт завершился глубокой ночью, зэки долго не отпускали полюбившихся артистов, и много раз, на бис, просили подудеть в зокру и побить в барабаны, а также поподметать пол волосами.

Видимо, такое искусство не для ушей европейца, даже не помню, как все закончилось и я добрался до своей камеры и очутился в кровати. У меня всю ночь стоял в голове грохот 10 барабанов и пиликанье зокры. Для одного дня это было чересчур!

Глава 17

Праздник закончился, и начались серые суровые будни, потянулись дни ожиданий. Камера жила по своим неписаным законам: подъем, проверка, прогулка, уборка жилого помещения, кого-то уводили на работы, остальные в это время ссорились, ругались, дрались, плели мелкие интриги и ждали обеда, так как в графе завтрак всегда стоял прочерк. Это напоминало растревоженный муравейник. Особенно угнетало замкнутое пространство, его малые размеры и большое количество людей на квадратный метр.

Чтоб не сойти с ума и как-то отвлечься от грустных мыслей и окружающей действительности, я продолжал изучать арабский язык и по мере его усвоения знакомиться с остальными обитателями.

Язык давался тяжело, вокруг постоянно стоял гул, поэтому сосредоточиться было нелегко, но я не сдавался и шаг за шагом продвигался вперед. Помогало то, что на другом языке никто и не говорил, исключая пахана. Но последнее время ему было не до меня, он устроился помощником фельдшера, в камере бывал редко, все время проводил в медпункте, где мерил рост и вес вновь прибывших заключенных, раздавал таблетки и вел документацию. Одним словом, зарабатывал себе амнистию.

На 25 июля была амнистия, но не очень большая, в основном «скостили» срок, а на свободу вышло не так уж и много зэков. Тони рассчитывал на грандиозную амнистию 7 ноября, мудир уже подписал на него документы и послал в центр. Две трети срока он отбыл, сотрудничал с администрацией, камера его была на хорошем счету, поэтому была большая вероятность, что и амнистируют. Только крупный «залет» или масштабное ЧП в камере могло помешать этому. Вот он и «рвал» себя, по утрам орал громче прежнего, всех значительных драчунов и дебоширов вносил в ежедневный рапорт и сурово наказывал, заставляя драить пол и унитаз до зеркального блеска и вечером запрещал смотреть телевизор, выключая после отбоя, хотя раньше смотрели ночи напролет.

Лишь ко мне по-прежнему относился хорошо, выделяя несколько минут поболтать за жизнь. Тони отличался от остальных повышенным интеллектом. Оказывается, он в свое время закончил университет, прекрасно говорил на нескольких европейских языках, когда-то был неплохим боксером, часто бывал в Европе, но по молодости и по глупости связался с плохой компанией и, вооружившись ножом, пошел грабить магазины. В 21 год сел, но отбыл уже семь лет, поэтому рассчитывал выйти досрочно.

Он мечтал скорее освободиться и уехать к отцу в Италию, где у того была своя автомастерская.

Я стал ловить себя на мысли, что начал привыкать к жизни в неволе, стал жестче и циничней. Теперь, не задумываясь, мог дать в морду человеку и без страха кинуться в драку. Обзавелся половинкой бритвы, которую прятал у себя на животе, под майкой, приклеив к коже куском лейкопластыря. Я точно знал, что, случись применить это оружие, то, не колеблясь, перережу противнику горло. Слава богу, что до этого не дошло, но пару раз приходилось его демонстрировать особо зарвавшимся оппонентам.

Из мягкого и домашнего я начал превращаться в дикого зверя, который каждый день сжимался в стальную пружину, готовую в любой момент распрямиться. Злости добавлял тот факт, что я был лишен всякой информации с родины.

Заканчивался август и подходил к концу третий месяц моей изоляции, а я до сих пор ничего не знал о том, как продвигается мое дело. Меня не вызывали на допрос, не выносили никаких обвинений, просто посадили в клетку и… видать, забыли.

Удручало и то, что на шесть написанных домой писем не получил ни одного ответа, правда, мне объясняли, что почта тут идет очень долго, порой до полугода.

В этом была какая-то доля правды, например, один заключенный, чей дом стоял практически напротив тюрьмы, получал свои письма через две недели. Их сначала отправляли на проверку цензору в столицу, так как он был особо злобным моджахедом, лишь потом передавали ему.

Угнетало и то обстоятельство, что три месяца ничего не знал, что происходит с моей семьей и близкими Наташи. Как ее доставили в Россию, как прошли похороны? Да тут еще консул куда-то запропастился, а я так надеялся, что он скоро приедет и привезет протокол вскрытия и хоть какую-то информацию, а он как в воду канул.

Худо-бедно начал свыкаться с окружающей обстановкой, главное – у меня прибавилось сахби, которые при каких-то эксцессах принимали мою сторону.

Образованных людей в этой среде было мало, в большей своей массе меня окружали неграмотные крестьяне, профессиональные воры, промышлявшие с измальства, похотливые насильники, разного рода драчуны и дебоширы, наркоманы, встречались убийцы, грабители и иного рода преступники, но не так густо. Но все они были грубы и неотесанны и понимали только закон кулака! Дашь ему отпор, он уже в другой раз и не полезет.

По большому счету народу сидит с избытком, а из 90 человек пообщаться-то и не с кем. Все как на подбор тупы и ограниченны, лишь расхваливают, как у них в Тунисе хорошо да как тут распрекрасно, ну прям пуп земли, а не государство с населением меньшим, чем Москва, и по площади вполовину нашей Амурской области. Однако попадались и довольно оригинальные экземпляры. К одним из них принадлежал некто Кемара.

Кемара, уроженец Камеруна, среднего роста мускулистый широкоплечий негр с толстыми мясистыми губами и удивительно приплюснутым носом. Он со товарищи изобрел оригинальную машинку. Насколько я понял из его слов, они изготовили деревянную коробочку размером 30 на 30 см и высотой 20 см, густо покрыли ее национальным камерунским орнаментом и непонятными символами, настолько непонятными, что и сами авторы «волшебной» машинки не могли объяснить их значение. А не понимали оттого, что сами от «балды» нанесли те знаки, какие только пришли в их кучерявые черные головы, так сказать, для солидности.

Тайну механизма он не раскрыл, но суть озвучил: вставляешь в чудо-машинку с одной стороны в дырочку доллар, крутишь ручку, говоришь специальное камерунское заклинание, и с обратной стороны уже сто долларов выходит. Вставляешь доллар, крутишь ручку, говоришь заклинание и получай сто долларов. Все очень просто!

Бригада Кемары, изготовив с десяток чудо-машинок, отправилась в турне для их реализации. Сначала посетили Алжир, где впарили доверчивым гражданам, желающим быстро обогатиться, свое ноу-хау по 10 тысяч долларов за экземпляр, после перебрались в Тунис. Языковой барьер для предприимчивых камерунцев не был проблемой, все хорошо знали французский, и свой вояж совершали исключительно по франкоговорящим странам.

Но как только Кемара получал деньги и исчезал из поля зрения доверчивых покупателей, машинка ломалась и переставала работать. Обманутые граждане бросались вслед за мошенниками, тех уже и след простыл.

В Тунисе Кемара успел продать только три замечательных аппарата по размножению денег, при реализации четвертого был схвачен вместе с двумя подельниками и препровожден в тюрьму. Сколько он на самом деле успел продать и какова истинная численность его группировки, не сообщал.

Вообще Кемара был парень веселый, не унывал, видно, что о подобных местах знает не понаслышке, но вот общение с ним было затруднено. Он не знал арабского, а я не знал французского, приходилось общаться через третье лицо, которое знало французский.

Кемара был очень осторожен, лишнего не болтал, говорил только то, что было известно следствию. Но и той информации мне хватило, чтобы сделать вывод, что лохов везде хватает. Не знаю, как люди отдавали такие деньжищи за «волшебную» камерунскую машинку. У того же Кемары на лице написано, что он первостатейный жулик.

Я поначалу удивлялся, что Кемара говорил на любые темы, кроме своего бизнеса, лишь после узнал, что в каждой камере есть внештатные агенты администрации, помогающие следственным органам. Вычислить их практически невозможно, так как они хорошо законспирированы. Их функция собирать информацию и доносить потом в следственный отдел.

В тюрьме есть такие «моршеды», ходят они по гражданке, в пиджаках и галстуках, имеют внутри тюрьмы свой кабинет и занимаются бумажной работой. Как обозвать их по-русски – не знаю. У них свой начальник – Самир, щеголеватый араб в дорогом костюме, всегда одет комильфо, и каждый день новая рубашка и галстук.

До конца функция моршедов мне не ясна, по-видимому, это следователи, которые ведут внутритюремные дела и оказывают помощь следователям городской прокуратуры. Знаю лишь, что большинство всех тюремных стукачей работают на них. Лично я ходил к ним брать конверты и марки и требовал ускорить свое дело.

Когда освоил сносно язык, я заметил, что со мной стали чаще разговаривать о смерти Наташи, порой даже незнакомые люди. Они подходили и после традиционного приветствия интересовались, правда ли, что я убил свою подружку? И некоторые сокамерники тоже подсаживались и интересовались, мол, скажи, как было на самом деле, мы ж тут все друзья! Друзьям надо правду говорить, ведь убил, да?

– Да идите вы все к шайтану! Не убивал никого! – кипятился я.

– Да не нервничай так, тут все свои, все сахби, мы же никому никогда не расскажем! – подначивали меня подозрительные типы.

Но так как душа была чиста, крови на мне нет, то никакие ухищрения не могли вытянуть то, что они хотели услышать.

Потом уже Титти меня просвятил, что по местным законам, если я в присутствии трех свидетелей сознаюсь в преступлении, а они дадут показания, этого вполне хватает, чтоб осудить человека. Ну, а тех, кто дал такие показания, как правило, ожидает амнистия, и если срок небольшой, то в ближайшее время сексот оказывается на свободе.

На суде даже фамилии стукачей не озвучат, один лишь судья в деле прочитает их фамилии, и этого будет достаточно. Сексотов не сдают, их берегут, и если им угрожает какая опасность, то либо переводят в другие камеры или тюрьмы, либо даже амнистируют.

Я думаю, ко мне таким макаром подбирались, все «правду» хотели узнать, да не вышло за мой счет на свободу пораньше выйти. А как его, стукача-то, расколешь? Сидит, ест с тобой из одной тарелки, спит под одним одеялом, другом называет, преданно в глаза смотрит при разговоре, а сам, может, думает, как показания на тебя дать да на амнистию заработать. Единственное, в ком можно было быть уверенным, что не продадут, – это ваххабиты, им религия не позволяет доносить на ближнего. Ему проще убить тебя, чем пойти к моршеду и дать показания.

Был у нас еще один мужичок по имени Али, вокруг которого всегда народ вился и все расспрашивали о ремесле его. А Али этот был профессиональным кладоискателем.

Земля Туниса буквально нашпигована разного рода историческими артефактами. Исторически Карфаген был основан финикийской принцессой Элиссой в 814 году до нашей эры, затем владели римляне, вандалы, византийцы, арабы, турки-османы, французы, и каждая цивилизация оставила свой след. До сих пор в некоторых тунисских городах стоят отлично сохранившиеся римские арены, на которых когда-то проходили гладиаторские бои.

Кроме того, с XVII по XIX век население Туниса массово промышляло пиратством и имело с этого приличные доходы. Алжирские и тунисские пираты довольно долго наводили ужас на жителей Средиземноморья. Как известно, банков у пиратов отродясь не водилось, и свои награбленные сокровища они просто зарывали в землю в укромном месте. Практика показывала, что, как правило, век пирата был недолгим: либо лихие людишки в бою убьют, либо на плаху отправят, а сокровища, так никому и не доставшись, хранятся в земле сырой.

Али был человеком образованным, много читал, годами не вылезал из библиотек и составил свою примерную карту, где искать исторические артефакты и пиратское наследие. Видимо, он в этом деле преуспел, так как имел трехэтажный дом с бассейном, хорошую машину, грузовик, катер.