Текст книги "Русские на снегу: судьба человека на фоне исторической метели"

Автор книги: Дмитрий Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 78 страниц)

Нет, все эти интриги, когда нужно разбираться, где свой, а где чужой, или, скажем, управление Чернобыльской атомной электростанцией, с трудом даются нашим людям, ребятам неплохим, но, наверное, надолго пораженным зловредным вирусом разгильдяйства. А вскоре к одной из наших эскадрилий пытался пристроиться настоящий «герой» этого романа, и пилот третьей эскадрильи, старший лейтенант Миша Мазан, не промазал по нему из пушки. Летчик сбитого настоящего «краснококого» опустился на парашюте и снова оказался румыном. Его встретили приветливо и отвели к ближайшему оврагу, откуда скоро застучали выстрелы пистолетов «ТТ». Не хочется об этом писать, но я постановил писать только правду.

Итак, в начале июня в воздухе все заметнее пахло грозой. Фронты застыли в напряжении. Под Курском наши ждали немецкого удара, а на Миус-фронте предстояло наступать нам. Цель – освобождение юга России и Донбасса. Понятно, что так просто немцы эти земли не отдадут: и Миус-фронт, колоссальный природный ров и вал на нашем пути, должен для многих стать чертой между жизнью и смертью. Сколько великих сражений остались практически незамеченными в нашей истории, в то время, как поляки поют о маках под Монте-Кассино, где, выбивая одну эсэсовскую дивизию, погибло несколько тысяч их солдат. Такова уж, видимо, судьба нашего солдата: погибать, не надеясь на посмертную славу.

Тем временем Ростовский областной комитет ВКП(б) взял шефство над нашей, шестой гвардейской истребительно-авиационной дивизией, получившей название: «Шестая гвардейская Донская истребительно-авиационная дивизия». Именно в этом статусе, в мае 1943 года мы покинули Ростов и обосновались на аэродроме, неподалеку от Новошахтинска. Отсюда наш полк вел активную разведку и прикрывал штурмовиков, наносящих удары по скоплениям противника. Вскоре нас перебросили на полевой аэродром, возле станицы Барилокрепинская – всего в 25-ти километрах от линии фронта, и нам стало ясно, что скоро в пекло.

Главное направление удара наших войск приходилось на высоту Саур-Могила в районе села Большая Дмитровка. Здесь нам предстояло прорвать оборону немцев и двинуться на Донбасс. Жарким днем конца июня, как-будто отмечая вторую годовщину начала войны, возле Саур-Могилы на крутых склонах к Миусу, превращенных немцами в несколько линий обороны, заиграл наш окрепший артиллерийский оркестр. Сорок минут тысячи стволов артиллерии разных калибров били по покатым немецким позициям, выпустив сорок эшелонов боеприпасов. Только смолкла артиллерия, как над дымящимися и клубящимися склонами Миус-фронта, на ширине около пятнадцати километров по фронту, загудела армада бомбардировщиков, вываливших свой бомбовой груз. Две или три дивизии пикировщиков «ПЕ-2» бросали бомбы в шахматном порядке. Как только дым немного рассеялся, в дело вошли штурмовики в сопровождении истребителей. Штурмовиков вел в бой командир полка подполковник Ляховский, а наш полк прикрывал их под командованием Ивана Павловича Залесского. В тот день в бой ходили: капитан Петро Петрович Дзюба старший лейтенант Тимофей Гордеевич Лобок, старший лейтенант Михаил Семенович Мазан, капитан Яков Николаевич Сорокин, старший лейтенант Алексей Петрович Бритиков, капитан Роман Слободянюк, лейтенант Федор Степанович Ветчинин, лейтенант Анатолий Николаевич Орлов, майор Михаил Иванович Семенов, старший лейтенант Анатолий Устинович Константинов, лейтенант Сергей Сергеевич Баштанник, лейтенант Василий Ананьев, старший лейтенант Василий Николаевич Люсин, майор Леонид Иванович Крайнов, старший лейтенант Иван Дмитриевич Леонов и другие пилоты, фамилии которых не сохранились в моей памяти, что, к сожалению, говорит о том, что боевой путь их в нашем полку был недолгим.

Кстати, мне очень жаль, что в самом конце войны испортились мои отношения с Тимофеем Лобком, который почему-то считал, что мы с Залесским, а позже Смоляковым, не хотим представить его к званию Героя Советского Союза. На самом деле, мы представляли его несколько раз, но наградной лист всякий раз возвращался обратно с отказом или, вместо Героя, награждали орденом. Мы не говорили ему об этом, чтобы не расстраивать. Уж не знаю, то ли Тимофей был невезучий, то ли были на него где-то, а, возможно, на его деда в пятом колене, какие-то «компрометирующие» материалы. А, может быть, мешало стремление к шутке и розыгрышу. Как-то, на вопрос начальника политотдела дивизии Алексея Дороненкова: какую он прочитал последнюю книгу для повышения своего культурного уровня, Тимофей в присутствии всего полка встал и выпучив глаза, заявил: «Батька Махно, вторая серия». Полк улегся от хохота. Дороненков побагровел от гнева, а очередное представление на героя прекрасного смелого пилота Тимофея Лобка вернулось обратно с негативной резолюцией – «отказать из-за несерьезности». Дороненков запомнил «шутильника» и «хохмача».

А в тот день Лобок вместе со всеми пикировал на немецкую оборону, помогая штурмовикам подавить доты и дзоты, артиллерийские батареи, разбить склады боеприпасов, сжечь побольше грузовиков, танков и бронетранспортеров, перебить побольше немцев, чтобы облегчить задачу пехоте. Наконец, «Горбатые» и наши «ЯКи» стали уходить с поля боя. Именно тогда и появились «МЕ-109-Ф». Воздушный бой длился минут пятнадцать. Наши лейтенанты В. А. Ананьев и А. Н. Орлов сбили по одному «Мессершмитту». Можно себе представить, как бы молотили немцев наши ребята, имей хотя бы равную с ними технику, если они сбивали «Мессеров» на «ЯК-1», уступавшим им по всем показателям. Мы потеряли одного «Горбатого», в котором был заместитель командира 75-го гвардейского штурмового полка по политической части, мой коллега, майор Гонта, небольшого роста, симпатичный, культурный, подвижный человек, сам не летчик, но занявший во время решительного боя заднюю кабину стрелка-радиста. Самолет сбила зенитка, и он сгорел, ударившись о землю. Экипаж погиб. Так что были и среди нелетающих политработников боевые ребята, не щадившие живота своего.

Пока мы обрабатывали немецкие позиции, противник грозно молчал, но стоило подняться в наступление нашей пехоте, как немцы выбрались из отрытых ими «лисьих нор» и прильнули к пулеметам. Наша пехота углубилась на несколько десятков метров во вражеские позиции и сразу залегла под, пусть и редким, но очень интенсивным, огнем. Наземные командиры запросили авиационную поддержку. На этот раз девятку «Горбатых» повел старший лейтенант, Герой Советского Союза Леня Беда. Штурмовиков прикрывала вторая эскадрилья нашего полка под командованием Тимофея Лобка, в составе которой полетел и я – мы с командиром вылетали на боевые задания поочередно. В нашей группе летели: лейтенант Р. Рябов, лейтенант Г. Г. Котляр, которого мы звали «тотальным» бойцом, из за того, что он трижды падал на землю в горящем самолете – имел более десятка переломов костей и всегда оставался жив – живет и до сих пор в Харькове, старший лейтенант Михаил Николаевич Гамшеев, лейтенант И. В. Николаев, лейтенант Григорий Тавадзе, спокойный грузин, лейтенант Николай Григорьевич Минин, лейтенант B. C. Ковтун.

На поле боя мы оказались к семи часам вечера. Денек выдался пасмурный: облачность десять баллов при потолке 1200 метров. На земле бушевал грандиозный бой: весь Миус-фронт вспыхивал разрывами мин и снарядов. Дым поднимался до самой кромки облаков. Тесно было и в воздухе, штурмующие эскадрильи сменяли одна другую, а на высоте тысячи метров висели истребители прикрытия из сковывающих групп. Эту роль выполняли летчики прославленного гвардейского истребительно-авиационного полка Левы Шестакова, бросавшиеся на появляющихся «Мессеров» как бешеные, не щадя своей жизни. Они пилотировали отличные американские самолеты «Аэрокобра», не уступавшие по своим боевым характеристикам «Мессерам». Американская машина была хороша тем, что ее двигатель находился сзади летчика, вращая винт при помощи длинной трансмиссии, проходившей под ногами пилота. В случае попадания в бензобак, пламя ударяло не в лицо пилоту, а оставалось сзади, предоставляя больше шансов на спасение. Да и катапульта в американских самолетах выбрасывала не вверх, а в сторону, что значительно уменьшало количество травм позвоночника при катапультировании.

В тот день на своих участках прорыва долбили немцев две воздушные армии: наша – восьмая и семнадцатая, под командованием генерала Руденко. Казалось, на земле не должно остаться ничего живого. Вся пойма реки Миус гудела и колебалась, как при землетрясении, но недаром Ленин называл немецкую оборону железной. Немцы не теряли присутствия духа, и умело маневрировали, уходя из-под наших огневых ударов и пережидали огневой шквал в укрытиях, всякий раз появляясь к моменту атак нашей пехоты. Штурмовики, которых мы сопровождали, стали в малый круг над указанным участком прорыва и, летая на высоте от ста до четырехсот метров, принялись отыскивать цели, поражая их реактивными снарядами. Мы кружились над ними на высоте ста метров, прикрывая от возможного прорыва «Мессеров», временами не выдерживая – пикировали, атакуя самые соблазнительные цели. Роман Рябов коршуном бросился на автомашину, укрытую брезентом, и ударил по кузову несколькими очередями пушки «Швак». Боеприпасы в кузове грузовика сдетонировали, и на месте машины заклубился огромный взрыв. В таких ситуациях Роман Рябов, сам сибиряк, из охотников, почти не давал промаха. Ничего удивительного, как-то, уже в Венгрии, зимой 1944-го года, Роман взял три патрона к винтовке и ушел на охоту, неподалеку от аэродрома, возле села Ердо-Тарча. Побродив по лесу и кукурузным полям, он, на бегу, подстрелил трех зайцев и принес их на полковую кухню, держа за ноги. Один из этих упитанных зверьков достался мне, болевшему тогда гриппом. Роман был спокойным и очень уверенным в себе человеком, воевавшим не шумно, но эффективно: сбил одиннадцать немецких истребителей, не претендуя ни на какие высокие награды, к которым мы сами его регулярно представляли.

Тимоха Лобок высмотрел на поле боя работавшую радиостанцию, при помощи которой немцы корректировали ответный огонь своей артиллерии, и вдребезги разнес ее пушечной очередью. Нашлась и мне работа. В уютном садике, возле одного из домов села Большая Дмитровка, я высмотрел до роты немцев, прячущихся под яблонями. Бросил самолет в пикирование и не пожалел пушечных снарядов и пулеметных пуль. Немцы бросились врассыпную, оставляя убитых.

Одного «Мессера» сбил лейтенант Вася Ковтун, спокойный фронтовой работяга, секретарь комсомольского бюро эскадрильи. На беду себе, немец пытался подобраться к нашим штурмовикам. Едва мы стали уходить с поля боя, израсходовав горючее и боеприпасы, как нас сменила другая группа наших самолетов. Наверняка седая гора Саур-Могила со времени своего появления в пору геологических подвижек, не слышала такого шума и так не сотрясалась, как в тот июньский день 1943-го года. Надо отдать должное немцам: мы обрушивали на них океаны огня, но они держались. Сколько не бросалась в атаки наша пехота, но всякий раз наталкивалась на пулеметный огонь и была вынуждена залегать. Перед нами поставили задачу: не дать поднять немецким солдатам головы. Но это легче сказать, чем сделать. По шесть часов в день, на установившейся адской жаре, обливаясь потом, висели мы над немецкими позициями в районе Саур-Могилы, но на земле дело продвигалось медленно. Правда, оставляя тысячи убитых, наша пехота в первый день взяла первую траншею, через два дня, наступая вплотную к огневому валу, взяла вторую, дня через четыре – третью, углубившись километров на двадцать в оборону противника. Наша пехота несла большие потери от огня немцев сбоку – из отрытых перпендикулярно траншей. Тем не менее, начал обозначаться определенный успех – мы вдавили двадцатикилометровый мешок в немецкую оборону. Но легче не стало, немцы создавали все новые укрепленные рубежи на нашем пути. Наша пехота никак не могла создать условий для стремительного танкового броска. В противном случае танки служили просто хорошими мишенями для немецкой артиллерии. Словом, немцы были еще очень сильны.

Хорошо помню эти дни, когда, обливаясь потом, вылазил из кабины самолета на аэродроме. К счастью, в отличие от других аэродромов, где единственным удобством для летчика был примитивный умывальник, на аэродроме в Барилокрепинской соорудили тент для защиты от солнечных лучей, под которым на соломе, прикрытой брезентом, отдыхали летчики, и примитивный самодельный душ, очень помогавший нам воевать. Смоешь с себя вязкий шипучий пот и будто снимешь напряжение боя.

А дела на фронте пошли не очень важно. С воздуха было видно, как к линии фронта, в районе нашего наступления, подходят все новые колонны немецких подкреплений, которые сразу же окапываются и создают инженерные сооружения. Становилось ясно, что подавить огнем оборону противника не удалось, несмотря на все усилия, момент внезапности все более перестает работать на нас, а немцы, используя мобильность своих частей, наращивают силы в районе нашего удара, направление которого уже окончательно определилось. Разгаданный план сражения – это план проигранного сражения. Становилось ясно, что прорыв Миус-фронта не удался. Отсечь подходящие немецкие резервы не получалось – они передвигались по ночам. Немцы, пополнив свои войска в результате тотальной мобилизации, подкрепили Миус-фронт двадцатью дивизиями. Именно в это время и появился тот самый охотник с красным коком, о котором я уже рассказывал, пытавшийся атаковать наши истребители, сопровождавшие штурмовики, идущие к Саур-Могиле под командованием Героя Советского Союза капитана Брандиса.

Итак, наступление захлебнулось. Более того, наши войска, углубившись в сплошной немецкий укрепрайон, оказались в невыгодном положении – под угрозой фланговых ударов и окружения. Пришлось отходить на исходные позиции, с которых начинали наступление две недели назад, потеряв в его ходе до ста тысяч убитых и раненых бойцов. С точки зрения стратегии и всего хода войны, мы сделали большое дело: заставили немцев, которые придавали исключительно важное значение удержанию Донбасса, снимать войска из под Курска, Белгорода и Харькова, перебрасывая их на Миус-фронт, и облегчая положение наших на Курской дуге. Но каково было нам, потерявшим столько товарищей, в одном только нашем полку в боях погибло шесть летчиков, дравшихся, отдавая все силы и не жалея жизни, и после всего этого вернувшихся на исходные рубежи. Мы воспринимали это, как тяжелое поражение, и очень слабым утешением были разговоры о том, что удар, дескать, мол, был не главным, а отвлекающим. Кровь-то лилась настоящая.

Многие упали духом и очень переживали эту неудачу, о которой немецкие историки потом скажут, что именно танковых дивизий, переброшенных на Миус-фронт, не хватило Гитлеру, чтобы срезать Курский выступ и снова рвануться вглубь России. Но что поделаешь, на войне действует принцип: мертвых – в землю, живых – за стол, и мы продолжали воевать. Стоило нашим войскам ослабить нажим, как немцы принялись снимать свои подвижные части с Миус-фронта и перебрасывать их под Харьков, где Юго-Западный фронт пошел вперед. Погрузка и перевозка немецких войск проходила на узловых железнодорожных станциях Амвросиевка, Чаплино и Илловайская – в Донбассе. Сюда и устремилось внимание нашей авиации. Здесь мы «блеснули», сняв с души тяжесть неудачи на Миусе.

Мы поймали немцев в промежуточном состоянии – самом опасном в любом деле. Медведь оказывается в опасности, когда покидает свою берлогу, а человек, когда переходит на новое место работы – только и жди анонимку. Но немцы влипли в гораздо худшую неприятность. Нам срочно подвезли несколько эшелонов цистерн с бензином и вагонов с боеприпасами и в середине августа более тысячи боевых самолетов двух воздушных армий – восьмой и семнадцатой, одновременно поднялись в воздух. Бомбардировщики шли одной колонной из более чем полутысячи самолетов. Их прикрывали до двухсот истребителей. За бомбардировщиками, чуть пониже, с интервалом в одну минуту, шли штурмовики, тоже под прикрытием истребителей. Станция Илловайская, где находилось до двадцати эшелонов с погрузившимися в них немецкими войсками и техникой, попала под удар десятков пикирующих бомбардировщиков, и сразу превратилась в бушующий разрывами котел. «Мессера», прикрывавшие свои войска, увидев нашу армаду, разлетелись, как воробьи при появлении ястреба, и потому «ПЕ-2» и «Бостоны» из бомбардировочной дивизии выбирали цели, как на учении, без всяких помех, не обращая внимания на зенитный огонь противника, который подавляли пушечным и пулеметным огнем штурмовики с истребителями. Такой же ад устроили наши самолеты на станциях Чаплино и Амвросиевка, в итоге отправив на тот свет более пяти тысяч немецких солдат и офицеров, забив все тыловые госпитали немцев ранеными и вдребезги разнеся железнодорожное имущество, приостановили всякое сообщение между немецкими группировками. Словом, если наши наземные войска Четвертого Украинского фронта пополнялись и отдыхали, то авиация работала в прежнем ритме. Тем временем Толбухин колдовал над планом второго прорыва Миус-фронта. Во взаимодействии с войсками Юго-Западного фронта, нам предстояло уничтожить немцев в районах Таганрога, Артемовска, Горловки и Красного Луча, чтобы затем продолжить наступление в сторону Крыма и низовий Днепра. Вот как много зависело от прорыва Миус-фронта.

Сюда, где предстояло рубить южный узел, для координации действий наших войск, прибыли Жуков и Василевский. Действительно Миус невозможно было взять ударом только в лоб. Его, как глубоко ушедший в землю корнями пень, нужно было рвать с разных сторон, и осечки на этот раз быть не должно. В составе фронтов, которые должны были рубить южный узел, насчитывалось более миллиона солдат и офицеров, более двадцати тысяч орудий и минометов, тысяча двести танков и полторы тысячи самолетов. Было сконцентрировано огромное количество боеприпасов и горюче-смазочных материалов. За всеми этими блестящими цифрами стоял наш тыл, где подростки точили снаряды, а женщины, порой, тянули плуги. Мы прекрасно это понимали.

Перед наступлением я, как замполит, организовал проведение в полках и эскадрильях партийных и комсомольских собраний с повесткой дня: «Задачи коммунистов и комсомольцев в период наступательных операций фронта». Мы провели митинг, где летчики и техники дали клятву умело бить врага до полного его изгнания с советской земли, хотя, конечно, прекрасно понимали, что дело решат не клятвы, а соотношение сил и средств да искусство командования. Наступать предстояло на том же самом месте, в районе Саур-Могилы и села Большая Дмитриевка. В общем то, эта была дурная примета, но мы уже не обращали внимания ни на какие приметы. На рассвете 18-го августа 1943-го года загремела артиллерия, и все началось по уже знакомому сценарию. На этот раз фронт прорыва немецкой обороны был еще более сужен, и в бой шли пятая ударная армия генерала Б. Д. Цветкова и вторая гвардейская армия генерала В. Ф. Захарова. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки пятая армия сразу пошла вперед и уже в первый день вклинилась на десять километров в расположение противника. Чувствовалось, что на этот раз у немцев, потрясенных неудачей под Курском, на Миус-фронте, нет уже ни прежних сил, ни прежней решимости. Они явно подумывали об удержании восточного вала, проходящего по Днепру. 19-го и 20-го августа линия обороны противника была прорвана во многих местах, но наступление продолжалось туго. Особенно задерживали наши войска долговременные огневые точки: доты и дзоты, в которых засели немцы, решившие держаться до конца. А порой немцы приковывали в таких сооружениях пулеметчиков, конечно из числа штрафников или преступников, цепями. Такие люди понимали, что сдайся они в горячке боя нашим – смерть, от своих тоже самое.

20-го августа 1943-го года на наш полевой аэродром прибыл член Военного Совета Восьмой Воздушной Армии генерал-майор Вихорев. Он передал нам, летчикам, штурмовикам и истребителям, просьбу командования наземных войск: помочь подавить доты и дзоты врага, атакуя их пушечным, пулеметным и ракетным огнем с бреющего полета, чтобы дать возможность нашим пехотинцам, подбираясь к амбразурам, забрасывать в них упаковки тола или тротила, а то и просто противотанковые гранаты.

Задание было не из приятных. На высоту бреющего полета свободно доставали даже осколки снарядов, рвущихся на земле. Но приказ есть приказ. Была моя очередь лететь с группой летчиков нашего полка на это опасное дело. Как всегда, мы летели со штурмовиками Лени Беды. От нашего полка: Панов, Дзюба, Леонов, Люсин, Семенов и Константинов. Поле боя уже окутывали вечерние сумерки, кроме того, оно было в дыму и пыли от разрывов мин и снарядов. Даже нам, на высоте нескольких сот метров, было тяжело дышать. Не смолкающий грохот давил на нервы. К счастью, огненные жерла дотов и дзотов, из которых немцы вели беспрерывный огонь по нашим бойцам, не давая им поднять головы, просматривались очень четко. А если учесть, что немцы били сверху вниз, то дела наших, несмотря на частичные успехи, были неважнецкие. Мы построились кругом над полем боя и наши штурмовики, опустившись на высоту до ста метров, принялись атаковать вражеские амбразуры реактивными снарядами, а потом пушечным и пулеметным огнем. Постепенно, видя, что истребителей противника в воздухе не замечается, наши «Яки» стали в круг штурмовиков и вместе с ними устроили беспрерывный хоровод: едва один самолет выйдет из атаки на вражескую амбразуру, как второй уже зашел на атаку. Это продолжалось примерно около получаса – пока мы не израсходовали весь боекомплект и совсем уже было собирались уходить с поля боя. Но нам поступил приказ с пункта наведения – продержаться еще несколько минут, хотя бы имитируя атаки, дать нашим штурмовым группам добраться до дотов и дзотов врага. Видимо, немцы поняли, что дело плохо, и перенесли огонь своей артиллерии прямо по своим дотам и дзотам, решив, что они уже все равно потеряны, а этим огнем удастся уничтожить штурмовые группы и отогнать самолеты, пикирующие буквально до самой земли. Но наши бойцы, вопреки всему, падая под огнем врага, добирались до амбразур и забрасывали в них смертельные гостинцы. Когда мы вернулись на свой аэродром, то увидели, что немцы не напрасно старались: плоскости и фюзеляжи «Яков» и «Горбатых» были изрядно побиты осколками снарядов наземной артиллерии.

Но линия дотов и дзотов была прорвана, и наши подвижные группы, в частности, фронтовая конно-механизированная группа, состоящая из 4-го гвардейского механизированного корпуса генерала Танасчишина и 4-го гвардейского кавалерийского корпуса генерала Н. Я. Кириченко, вошла в прорыв, растекаясь за немецкой линией фронта, громя тылы и коммуникации немцев. Нам предстояло прикрывать подвижную группу с воздуха. На наши войска, рванувшие вперед от седой Саур-Могилы, без конца налетала авиация противника с аэродромов в Донбассе и Таганроге. Боевой дух наших ребят был очень высок и потому, даже несмотря на преимущество немцев в технике, мы уже сбивали больше их, чем они нас. О соотношении 1:5 в их пользу, как под Сталинградом, немцам пришлось забыть. В отдельных воздушных боях после прорыва Миус-фронта, участвовало до ста самолетов с обеих сторон.

26-го августа 1943-го года, северо-западнее Таганрога, наш полк, поднявшийся в воздух в полном составе, встретился с двадцатью «Мессерами», и после пятнадцатиминутного боя заместитель командира полка по летной части Михаил Иванович Семенов и Григорий Иванович Тавадзе завалили по одному «МЕ-109-Ф». Правда, для Тавадзе этот бой закончился печально. Его самолет был подбит в самом конце воздушного столкновения. Тавадзе опустился на парашюте и попал в руки к немцам.

В этот же день наши ребята обнаружили скопление танков противника в глубокой балке, недалеко от села Анастасиевка. До восьмидесяти немецких машин, притаившихся в овраге, готовились ударить во фланг конно-механизированной группе Плиева. Конечно, немцы наделали бы дел, но на этот раз эта затея у них не проскочила. Буквально через полчаса над балкой появились два полка штурмовиков: 74-й и 75-й гвардейские, которые вели в бой их командиры Прутков и Ляховский. Наши «Яки» прикрывали их сверху и по бокам. Штурмовики буквально завалили балку кассетами с мелкими, в два с половиной килограмма весом, термитными бомбами, которые за пару минут насквозь прожигали броню танков, прилипая к ней своей головкой, излучающей, как при электросварке голубой свет. Только мы зафиксировали девять мощных взрывов на дне балки – взрывался боезапас в бронированных машинах. Согласитесь, что девять уничтоженных танков за один налет, да еще раза в два больше, наверняка, поврежденных, совсем неплохой результат. Немецкая контратака не состоялась.

30-го августа 1943-го года наши войска освободили Таганрог, родину великого русского писателя А. П. Чехова, гуманиста и человеколюба. Именно здесь казаки Десятого Кубанского кавалерийского корпуса под командованием генерала Кириченко порубили около сорока тысяч пленных румын. Если немцев все же уважали, как противников, то к румынам относились, как к мокрицам, которых нужно скорее раздавить подошвой сапога. Часть немцев бросилась отступать к западу от Таганрога, вдоль обрывистого северного берега Азовского моря, прижимаясь к крутому глинистому обрыву. Точно такому же, как в моих родных Ахтарях, только немножко повыше. Мы получили боевое задание – устроить немцам, вырывающимся из клюва, который образует Азовский берег в районе Таганрога, торжественные проводы. Две эскадрильи нашего полка повел в бой Петя Дзюба. Забрался и я в кабину своего «Яка», честно говоря, хотелось подтолкнуть немцев в шею. Да и постановил себе не превращаться в «чистого политработника». Звание боевого комиссара было мне дорого. А вмешиваться в действия наших ребят, командиров эскадрилий, нужды уже не было. За последние месяцы они здорово пообтесались и действовали смело, уверенно и тактически грамотно. Дзюба не спешил, памятуя, что торопливость хороша при ловле блох мокрыми руками. Сначала мы прошли над кромкой Азовского берега на высоте полторы тысячи метров, внимательно рассмотрев, где именно немцы передвигаются, группами по пятьдесят-сто человек, прижимаясь к обрыву, по песчаным пляжам, с востока на запад, в сторону Мариуполя. Мы развернулись, снизились до высоты двести-триста метров, перестроились в правый пеленг и, набирая скорость, с ревом понеслись на вражескую пехоту. Секунда – и палец уже жмет кнопки гашеток пушек «Швак» и крупнокалиберного пулемета «БС». Песчаные пляжи вспороли трассы наших очередей. Немцы и румыны лихорадочно метались, бросаясь то к обрыву, то стремясь укрыться в морских волнах. Мы уложили до двухсот вражеских пехотинцев. Фактически это было массовое избиение.

Тем не менее, мы вкладывали в это дело всю душу: воевать уже смертельно надоело и хотелось поскорее перебить побольше немцев и их союзников. Миша Мазан уложил до тридцати вражеских пехотинцев. Недавно прибывший к нам в полк, ведомый Анатолия Константинова, астраханский татарин Уразалиев, говоривший, что он должен воевать с немцами, как сатана с дьяволом, держал свое слово и, подобно своим предкам, свирепым степнякам, буквально упивался, кромсая пулеметно-пушечным огнем метавшихся солдат противника. Не отставал и «Иерусалимский казак» Рома Слободянюк, имевший большой зуб на немцев, расстрелявших в Кировограде его мать, сестру и двух маленьких племянников. Нашего «казака» было, хлебом не корми, а дай ему отправить на тот свет немца или румына. Мы сделали прощальный круг над усыпанным трупами вражеских пехотинцев азовским берегом после четырех заходов, израсходовав весь боезапас.

Должен сказать, что и у меня на душе немножко полегчало, последние месяцы я был настолько зол на немцев, что просто не мог оставаться на земле. Это связано с некоторыми личными обстоятельствами, о которых я не хотел рассказывать, чтобы не прерывать цепь описания боевой хроники нашего полка. Думаю, пора немного рассказать о перипетиях моей судьбы в этом бушующем огненном вихре, для чего предлагаю вернуться читателю на несколько месяцев назад, когда мы еще стояли перед высотами Миус-фронта и Саур могилы.

Конечно, оказавшись на юге, я сразу же почувствовал мощный зов родного дома. До него-то и было рукой подать – всего какие-то десятки километров. Но боевая нагрузка была очень велика, летчики сильно уставали, нередко приходилось самому садиться в кабину истребителя – немцы, сидевшие в Таганроге, держали нас в постоянном напряжении. На всю воздушную армию нас летало два замполита: я и Верховец. Остальные тихо сидели на земле, и о них никто не вспоминал, но, попробуй «летающий комиссар» отлынивать от полетов – сразу укажут и сверху и снизу, не посмотрят, что твои коллеги в других полках всю войну наблюдают за воздушными боями с земли. Но чем больше теплело, тем больше меня тянуло в Ахтари, которые, как я знал, были уже освобождены от немцев. Очень хотелось отдохнуть душой в родных местах, хоть денек-два. Видимо, замкнулся какой-то еще один круг моей судьбы – я вернулся к местам, где родился, и не только тело, но и душа, внутренний хронометр, заведенный судьбой, требовал отдыха.

Много всяких кругов навертела судьба весной 1943-го на юге. Я вернулся в места, где пас коров оборванным пастушком, майором, в орденах, служащим в элитных истребительно-авиационных частях. Немцы, предки которых – готы, бродившие по этим местам полторы тысячи лет назад и изгнанные азиатскими кочевыми народами, снова изгонялись из этих мест яростью и многочисленностью славян. Завершался круг казачьей судьбы, славы и позора – часть казаков перешла на сторону немцев, действуя против нас по-казацки, решительно и свирепо, а значит, снова подставляя себя под тяжкий меч репрессий. Завершался рывок нашего народа к свободе. Ведь, бросаясь на немецкие позиции, добираясь до плюющихся огнем вражеских амбразур бросками штурмовых групп, во время которых до цели добирался только каждый десятый, как я это видел возле Саур-Могилы, наш народ действительно верил, что бьется за свою свободу и независимость, как писали в газетах. Но, чем больше мы побеждали, тем сильнее сжимался вновь обруч нашей внутренней неволи, тем более уверенно чувствовали себя особисты и прочие погонялыцики, уже приступавшие к разделу военной добычи. Круг замкнулся, и мы снова оказывались в неволе.

Погожим апрельским деньком нам сообщили, что немецкая авиация, в первый день Пасхи, нанесла сильнейший бомбовой удар по моим родным Ахтарям – особенно пострадали кварталы, где жили рыбаки – вдоль берега, рыбзавод, землечерпалка. Конечно, немцы нанесли удар по важнейшей базе продовольственного снабжения наших войск – рыба из Ахтарей поступала на продовольственные склады двух фронтов. Но был в этой бомбардировке и просто элемент озлобления: кто хотя бы раз в жизни впивался зубами в азовский балык или намазывал на свежий хлеб паюсную или зернистую осетровую икру, никогда не забудет об этом, становясь своеобразным наркоманом. А наркоманы, как известно, народ злобный и завистливый, и потому немецкие пилоты бомбили мои родные Ахтари с каким-то садистским удовольствием. Эта бомбежка, как будто окончательно отсекла меня от прошлого. В числе трех с половиной тысяч погибших ахтарцев были и друзья моего детства, и родственники, и хорошие знакомые, и просто люди памятные и колоритные. Именно в тот день в огне взрывающихся бочек с бензином, которые сбрасывали немцы, и разрывах авиабомб, погибли Ахтари моего детства. Сгорел рыбный завод, который я строил и работал на нем. Словом круг замкнулся – война отсекла значительную часть моего прошлого.