Текст книги "Русские на снегу: судьба человека на фоне исторической метели"

Автор книги: Дмитрий Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 78 страниц)

Но, как говорят, недолго музыка играла. Буквально через пару недель германцы, встревоженные разгромом австро-венгерской армии на галицийском участке фронта и немного развязавшие себе руки на Западе, перебросили к Перемышлю пару армейских корпусов, оснащенных двухсотмиллиметровыми орудиями специального предназначения – для штурма крепостей. За несколько дней Перемышль был отбит у русских, и после горлицкого прорыва немцев 10-я кубанская пехотная бригада оказалась на Волыни в районе Владимирца (ныне радиоактивная зона). Отсюда через несколько месяцев Брусилов начнет свой прорыв, в результате которого кубанцы снова окажутся за сотни километров к западу в предгорьях Карпат, в районе Черновцов. Мой тесть, Антон Алексеевич Комаров, не раз вспоминал, как здорово бывало, забравшись в заросли кукурузы, откупоривать бутылку спирта, который теплая солдатская компания земляков-кубанцев закусывала красной рыбой.

Вообще, принцип комплектования воинских частей на базе местности, откуда призывались новобранцы, кажется мне весьма целесообразным. Даже в самых сложных обстоятельствах люди знали, что когда-нибудь все это закончится и, вернувшись домой, они будут вспоминать, кто как вел себя на поле боя, каким был воином и товарищем. Эта ответственность перед родными краями делала казаков, например, одним из самых боеспособных контингентов в русской армии. Кроме всего прочего, по моему мнению, это способствовало отсутствию издевательств солдат друг над другом, чем с самого начала своего образования и до нынешних дней болели Красная, а потом Советская армия, а теперь российская и украинская. Мне представляется, что этот принцип был нарушен при советской власти в начале 30-х годов именно потому, что слишком часто приходилось вести войну с собственным народом. Например, в начале 30-х районы голода на Украине оцеплялись войсками. И, конечно, украинские полки в этих условиях становились более чем ненадежными. Нужна была масса враждебных друг другу, предельно униженных и озлобленных людей разных национальностей и языков, которых можно было вести на любое дело да еще во главе с офицерами, терзаемыми не проблемами офицерской чести, а страхом потерять жалованье и попасть под репрессии. Следует признать, что под завесой добрых лозунгов и трескучей пропаганды такую армию, готовую на все, офицерство которой совершенно не различало жандармские и сугубо воинские функции, а солдаты превратились практически в роботов, удалось создать. Такая армия лихо шла как на защиту Родины, так и в Венгрию, Чехословакию и Афганистан – куда приказывали и где совершенно напрасно были принесены в жертву жизни наших парней.

Бывали в Первую мировую у русских солдат и отрадные минуты, подобные тем, о которых рассказывал тесть. Русских солдат в то время, даже в запасных полках, хорошо кормили и неплохо одевали. Не было того голода, который царил в запасных полках уже в Отечественную, отчего порой недолеченные солдаты стремились на фронт, где хорошо кормили и даже давали 100 грамм. Нет, я не отвергаю наличие высокого патриотизма и геройства наших воинов, свойственных славянам вообще при защите Отечества, но не могу умолчать и о методах, которыми они поддерживались.

Но вернемся в Первую мировую. Отдаленным последствием передвижения войсковых масс на дальних границах империи и взятия Перемышля стало появление в Приморско-Ахтарске австрийских пленных. Совершенно неожиданно выяснилось, что они совсем не моральные уроды и антихристы, только и мечтающие о погибели Православия и России, а очень приятные в общении, трудолюбивые, весьма мастеровитые люди. Среди них оказалось много хороших слесарей, столяров и других редких и высоко ценимых специалистов. Более того, многие из них даже женились на местных женщинах – военных вдовах. Так простые люди разных народов, будто инстинктивно пытались залечивать раны друг друга симпатией к чужеземцам, компенсировать нанесенный народам моральный ущерб. Подобное происходило и по другую линию фронта. В Ахтарях особенно хорошо приживались пленные чехи. И дело не только в том, что язык был практически понятен, а в том, что почти все они были прекрасными мастерами. Здесь я наглядно увидел разницу между собранным, подтянутым, мастеровитым среднеевропейцем и нашим, в массе своей, увальнем-кубанцем или жлобом, как называли таких людей в просторечье.

С детства запомнилась такая картина: морозное утро, покрывшее все вокруг инеем, а у соседки, бабки Ульяны Горшок, сын которой, Федор, был моим крестным отцом, работают нанятые пленные. По гортанному говору думаю, что это были мадьяры. Они спиливали мощные старые акации вокруг двора хозяйки, конечно же, весело смеясь и переговариваясь. Потом взялись рубить дрова и складывать их в поленницу. Ульяна Горшок вынесла им печеных пирожков с творогом в глиняной макитре. Пленные с аппетитом ели, посмеиваясь. Чувствовалась в этих людях привычка к свободе и умение жить в ее условиях. Содержались они вольно, сами себе добывали на прокорм: ходили спрашивали, кому что сделать. Ремонтировали обувь, перекладывали печи, паяли, лудили посуду. Потом на Братской улице открыли сапожную мастерскую. Они были как посланцы индустриальной Европы, заметно оторвавшейся от аграрной России. Так вот, опять получалось, что русские солдаты, стремящиеся к свободе, воевали с людьми, гораздо более свободными, чем они сами. Да и тяжело было крестьянству воевать с солдатами из индустриальных рабочих. Уже позже мне пришлось видеть фотографию, запечатлевшую обстрел германцами все того же Перемышля: солдаты в бескозырках слаженно работают у огромных коротких и пузатых пушек. Подобные орудия буквально сметали русские позиции и во время горлицкого прорыва 1915 года, после которого русские армии откатились от Карпат на 300–400 км.

Такая, казалось, бесконечная война утомляла народ. Жилось нелегко. Например, моей матери – солдатке, оставшейся с пятью детьми, не платили никакого пособия. Мы работали изо всех сил, засаживая огород и бахчу. Хорошо, что оставались деньги, припасенные отцом на покупку земли – три с половиной тысячи рублей ассигнациями. Немалая по тем временам сумма. Их платили людям, которые обрабатывали арендуемую нами землю, собирали с нее урожай. В стране все более остро ощущалась нехватка всего. Например, у нас в Ахтарях время от времени останавливались паровые мельницы и маслобойни из-за отсутствия угля и нефти, проблемой стало купить одежду или обувь. Очень ощущалось отсутствие мужчин. Однако отмечу, что таких тяжестей и лишений, какие пришлось пережить населению в Великую Отечественную войну, не было. Идеи и практика тотального грабежа еще не вошли в жизнь властей и народа. Люди были явно либеральнее. Разве сравнишь, например, обращение с пленными?

А главное, в стране, в общем-то, был хлеб. Даже после трех лет изнурительной войны, связанной с потерей территории и уходом на фронт, а нередко и гибелью мужского населения, отработанная веками производственная ячейка – крестьянская семья, производила достаточно продовольствия. За годы столыпинских реформ Ахтари окружили зажиточные хутора: Остаповых, Никонцовых, Щеховцовых, Кривенко и других крепких хозяев. Выкупив десятин по двести земли, они построили хорошие дома и хозяйственные постройки. Завели скот, тягловую силу, приобрели в больших количествах, нередко заграничный, хозяйственный инвентарь. Особенно славились английские, американские молотилки, косилки, передвижные германские электростанции, закупленные еще перед войной. Эти хозяйства, пользуясь наемной рабочей силой, которой было в изобилии, к Первой мировой войне выращивали огромное количество товарного хлеба. Люди, ставшие известными под названием кулаков (само слово уже выражало отрицательное отношение к ним основной массы населения, а потом и государства), собственно были прототипом американских фермеров, уже двести лет заваливающих хлебом Соединенные Штаты, работали и на Кубани. Югу России в очень схожих с Америкой географических и климатических условиях, самой судьбой предназначено быть ее житницей. На кубанских хуторах внедрялись самые передовые агротехнические приемы, хлеборобы выписывали сельскохозяйственную литературу со всех концов света. Покупались семена, племенной скот повышенной продуктивности. Словом, было много такого в умелых хозяйственных руках, что нынешним земледельцам не грех и позаимствовать, ведь не зря говорят, что новое – это хорошо позабытое старое. Урожаи доходили до 65 центнеров с десятины – намного превосходили нынешний средний урожай по Кубани и Украине. Невольно возникает вопрос: стоило ли нам десятилетиями городить кровавый огород комстроительства, чтобы после невиданных потрясений откатиться до уровня урожайности начала 19-го столетия? Вот какова была реальная цена все под себя подминающих рывков-скачков и победных маршей железной большевистской гвардии.

Нарастающий поток южнорусского хлеба давил на транспортные артерии государства. В начале века Новороссийск был объявлен сугубо военным портом, а торговый перенесен в Приморско-Ахтарскую. Начался краткий, но бурный период в жизни моей родной станицы, оборвавшийся со сталинской коллективизацией. От станицы Тимашовской до Ахтарей перед самой войной стали тянуть железнодорожную ветку. Казаки, задававшие тон в Ахтарях, потребовали провести колею несколько в стороне от станицы, чтобы обеспечить безопасность скоту, ведь стада баранов порой поднимали такие облака пыли, что казалось в Ахтари вернулись татарские орды. Так и сделали, железнодорожный вокзал разместился на окраине. По требованию станичников, любивших все нарядное, сам Ахтарский вокзал и будки путейцев были выложены из прекрасного, звенящего при ударе, казенного кирпича. Крыши покрывались железом и красились коричневой краской. Получалось солидно и красиво. Дорога строилась на акционерных началах: как министерством путей сообщения, так и деловыми людьми, занимавшимися продажей хлеба за рубеж – хлебными ссыпщиками. Шестьдесят пять километров «железки» провели менее чем за два года от Тимашевской на Роговскую, Ольгинскую, Джерелиевку. В самих Ахтарях у берега моря скупщики хлеба Варваров, Некрасов, Дрейфис соорудили ударными темпами, но без халтуры, свойственной советскому ударничеству, огромные амбары емкостью до трех миллионов пудов зерна вместе взятые. Постоянно пристраивались новые, более мелкие амбары, а были и гиганты, вагонов на 50–70. Подобный способ хранения хлеба имел немало преимуществ. Во всяком случае не слышно было о гигантских взрывах, которые нередко происходят на наших элеваторах, пожарах, которые уничтожают тысячи тонн зерна за один раз, массовой его порче. Правда, не слышно было и о том, чтобы какой-нибудь добрый дядя списывал подобные потери по графе «убытки государства». Люди реально разорялись и потому относились к делу очень серьезно.

Преобразился и сонный Ахтарский порт, прикрытый от моря песчаной Ахтарской косой. Раньше здесь в глазах рябило от косых парусов разной расцветки на рыбацких байдах, калабухах, баркасах. Здесь же на берегу конопатили и смолили корпуса судов. В отдалении от берега солидно покачивались на волнах вместительные округлые «дубы» – морские катера, бравшие за один раз до полутора тысяч пудов зерна, соли, сушеной рыбы, пустой тары. «Дубы» были весьма пригодны для мелководного Азовского моря.

Теперь за большим хлебом стали приходить океанские корабли. В захолустной станице повеяло морской романтикой: кокосовыми пальмами, одноглазыми пиратами, миллионными сделками. На долгие десятилетия к Ахтарскому порту приписалась паровая землечерпалка, постоянно углубляющая фарватер канала, ведущего к длинным молам из вбитых в дно бревен, между которыми были навалены камни. К этим молам подходили плоскодонные баржи, название которых мне до сих пор помнятся: «Ахолеон», «Поти» и другие. Они быстро загружались вручную. Технология была простая: на мол въезжала подвода, груженная мешками с зерном. Возле баржи мешки взвешивались, и весовщик делал запись. Потом грузчик брал мешок на горб и по сходням спускался в трюм. Там стоял человек, в обязанности которого входило развязывать мешки. И золотая кубанская пшеница, поднимая облако пыли, струей лилась в трюм баржи. Обычно в такую баржу входило вагонов до 40 зерна, а погрузка занимала часов восемь – одну смену. Не сказал бы, что нынче грузят быстрее. Народу на перевозке зерна было занято немного: работали артелью. Десяток рабочих засыпал зерном мешки на складе – наборщики, дрогали-возчики возили по десять мешков за один раз, используя собственную лошадь и телегу. У весов тоже работало 6–8 человек. Еще человека два – таскали мешки и засыпали зерно в трюм. Работа эта мне хорошо знакома – в 20-е годы пришлось поработать дрогалем.

Когда судно наполнялось и оседало, то разводились пары в небольшом машинном отделении, и, вспенивая мутные воды Ахтарского залива, баржа потихоньку, как теленок к корове, направлялась к огромным океанским пароходам – греческим, итальянским, французским, английским, дымившим километрах в десяти на рейде и на глубоководье, конечно, по азовским меркам. С парохода спускалась на стреле огромная бадья, работники артели быстро насыпали ее, и кубанское зерно уносилось вверх, заполняя огромные трюмы черно-белых пароходов с ярко разрисованными дымящимися трубами.

Честное слово, даже не верилось в это, когда Россия, подорвав свое земледелие и толком не построив промышленности, разбазаривая природные богатства в уплату за зерно, гнала и гнала корабли за океан к длинным молам американских и канадских портов.

Иногда с далеких пароходов на ахтарский берег сходили небожители, которых можно сравнить с инопланетянами, если бы они вдруг появились на улицах тех же Ахтарей. Хорошо одетые, сытые люди в морских мундирах. Бороды, трубки, лихо заломленные морские фуражки. Расплата по-царски за оказанные услуги, в основном в области общепита. Никакого ресторана, конечно же, в Ахтарях не было, моряки питались по частным домам.

Традиция это не прервалась и после революции. По соседству с нами жила семья Белик. Ее глава был на все руки мастер – сначала столярничал, а потом видный и красивый мужчина подался в артисты: пел, танцевал, да и затанцевался где-то на просторах России или зарубежья. Остались его жена с пятью детьми, моими приятелями: Борисом, Глебом, Николаем, Ниной, Фаустой, Клавдией. Привожу эти имена, чтобы читатель представлял, как называли детей в начале прошлого столетия на Кубани. Мать моих друзей была женщиной городского типа. И если наша мать Фекла Назаровна, потеряв мужа, возложила надежды на свои руки, землю, корову, гнедого коня, свиней да кур, то мать моих приятелей открыла в своем просторном и со вкусом построенном доме буфет для деловых людей и иностранных моряков. Хорошо помню, как в 1923 году в этот буфет заглянул капитан греческого парохода, крупный мужчина лет 60 в морском мундире с блестящими пуговицами, фуражке с якорем. Он заказал обед и пошел пройтись по Ахтарям: присмотреться к жизни людей, прицениться на базаре. А в доме Беликов кипела работа: появление самого капитана не было обычным делом. Через забор мы с Глебом наблюдали за трапезой капитана, который сидел за большим круглым столом накрытым белой скатертью в саду под вишнями, черешнями, абрикосами и отдавал должное закуске – тонко нарезанному осетровому балыку. Здесь же стояло вино и водка. Капитан не спеша опрокинул пару рюмок водки, отдал должное борщу, котлетам с картошкой и фруктовому компоту. Рассчитался пятирублевкой, что превзошло всякие ожидания матери моих друзей, да и произвело ошеломляющее впечатление на окружающую общественность. И дело вовсе не в том, что за такой обед обычно платили всего 2 рубля, а и в том, что рабочий на рыбзаводе зарабатывал 35–40 рублей в месяц. Учитель математики, снимавший у нас комнату, платил моей матери за это и горячую воду к чаю, те же пять рублей, только в месяц. А мы говорим о преклонении перед иностранщиной. Как же не удивляться уровню жизни зарубежья нам, столетиями прозябавшим в нищете, жителям богатейшего государства мира.

Да, интересная и яркая жизнь кипела в Ахтарях с 1912 по 1932 год – с перерывом на революцию. Коллективизация прекратила хлебный поток, а окончательную точку в истории Ахтарского порта поставил летом 1942 года мой знакомец, товарищ по комсомольской организации Иван Кеда, невзрачный хилый паренек, мало на что способный в этой жизни, зато очень мечтавший отличиться. Один из многих приказов нашего Верховного Главнокомандующего, причинивших гораздо больше вреда нам, чем неприятелю, предоставил ему такую возможность. Речь идет о приказе уничтожить при отступлении все, что может использовать неприятель – будто не оставались на оккупированной территории десятки миллионов наших людей, а мы не собирались возвращаться обратно. Как я заметил, немцы быстро и легко наводили понтонные мосты через реки, взамен взорванных, или заставляли наших же людей ремонтировать поврежденные, восстанавливали в считанные дни электростанции и водоснабжение. А вот мы потом, после войны, лет пятнадцать занимались разборкой взорванного при отступлении. Так вот Иван Кеда, работавший до войны рабочим на рыбзаводе, пылая ненавистью к врагу и исполнительской дисциплиной, нередко проявляемой нашими людьми особенно ярко именно в сомнительных делах, преодолев все преграды, сумел-таки раздобыть бидон дефицитного керосина, облить им и поджечь ахтарский полукилометровый мол. Погода стояла сухая и ветряная, и деревянное покрытие мола сгорело до самой воды. После войны бревна долго торчали из воды как гнилые зубы. Заодно ахтарские Геростраты, непонятно зачем, взорвали центр Ахтарского железнодорожного вокзала, самую красивую часть здания и заминировали красивую паровую четырехэтажную мельницу Дрейфиса-Бурова, видимо, надеясь выморить голодом фашистскую армию. К счастью мельницу взорвать не успели, или не сумели, нашелся разумный человек из жителей Ахтарей, рассоединивший провода взрывного устройства и при отступлении наших и при отступлении немцев: к счастью психоз, охвативший страну, носил все же не всеобщий характер.

Но я несколько отвлекся. Предлагаю читателю снова перенестись в зиму 1916–1917 годов. По моим детским воспоминаниям, зима эта была снежная и морозная. Тишина зависла над степями и замерзшим морем. Но был и некий звук, казалось бы, разлитый в пространстве, как предчувствие наступающих грозных событий.

В стране все были недовольны всем. Рассматривая нашу историю, заметил, что русский народ прощал своим правителям жестокость и беззаконие, но очень тяжело переживал поражения в войнах и унижение государства, от которого, собственно, и не видел ничего хорошего. С 1856 года, когда Россия понесла поражение в Крымской войне, национальное самолюбие русских подвергалось тяжким испытаниям. Казалось бы, его немного ублажили победы в русско-турецких войнах в конце 70-х годов, освобождение Болгарии, но затем снова ввергло в позор и недоумение тяжкое поражение в русско-японской войне, гибель русского флота. Я считаю, что судьба самодержавия и царской семьи, в принципе, была решена уже тогда. Кстати, эту особенность русского характера правильно оценил Сталин, понимавший, что русские простят принесенные жертвы, но не простят поражений. Да и сейчас ослабление государства и первые территориальные потери, по-моему, стали концом карьеры Горбачева. А Николай Второй, по части поражений, был просто чемпионом среди русских самодержцев. Мало того, что его отлупили какие-то, по его же словам, макаки-японцы, но и германцы не давали спуску.

И вот над Россией запели трубы свободы, которая, как оказалось позже, была не для нее. Двуглавый орел стряхнул свои короны. Наступил февраль 1917 года. Как и за полстолетия до этого, в 1861 году (не изменяются ли периоды неровного исторического дыхания и обновления циклами – примерно в 50 лет? Ведь и после окончательного торжества сталинизма в 1929 году, мы стали приходить в себя и снова подумывать о свободе лишь в 80-е годы?) Россия снова возмечтала о земле и воле.

Впрочем, страна настолько велика и так замедленно реагирует на политические изменения, происходящие в центре, что февральские события в Петрограде и вокруг него будто вязли на просторах России и доходили на Кубань лишь слабыми отзвуками. По-прежнему в Ахтарях правили казаки, которые могли избить и даже убить иногороднего, почти не думая о наказании, если тот обидит казака, посягнет на его имущество или имущество казацкой общины. Например, рыбака, который осмелился опустить сети в море раньше или позже установленного казаками срока, избивали порой до полусмерти, отнимая и лодку, и сети. На всем протяжении, пожалуй, одних из самых рыбных мест в мире: плавни, лиманы, протоки, песчаные косы, вода возле которых прогревается до 50 градусов тепла, от Ахтарей до Темрюка, что на Таманском полуострове, родины моей покойной жены, Веры Антоновны, казаками осуществлялся жесточайший полицейский режим. Спору нет, нерестилища и естественные рыборасплодники нужно было беречь даже от колокольного звона. Нельзя оправдать ужасающий грабеж рыбных богатств Азовского моря, который наступил после большевистской революции, когда председатели рыбколхозов, ради поддержания ударных стахановских темпов, перегораживали гирла, по которым рыба шла на нерест, и черпали ее чуть ли не экскаватором. За это получали грамотишку или орденишко, фотокорреспонденты вытаскивали улыбающуюся круглую физиономию на страницы газет. А там, не то, что рыба не водись – хоть трава не расти. Торжествовала психология бездумных временщиков, опустошивших и подорвавших уникальные рыбные запасы, на базе которых страна могла бы сейчас получать не меньше валюты, чем от тюменской нефти.

Но и то, что практиковали тогда казаки, было бандитизмом и произволом, от которого мы и качнулись в разграбление и вседозволенность. Как-то Алексей Комарь, дед моей жены, позволил себе небольшую вольность: на берегу, который арендовал у отставного казачьего полковника, соорудил небольшой сарайчик, где можно было спокойно разделывать и заготавливать впрок улов, укрыться от солнца, дождя или снега. До этого он несколько раз просил казака позволить ему соорудить такой сарайчик. Но казак, со свойственной им строптивостью и упрямством, постоянно отказывал: мол, арендуй землю, да не привыкай. Однако отношения были теплые: отставной казачий офицер захаживал в дом Комаря на Пасху и другие праздники. Пил водку, закусывал янтарным балыком, да и брал с собой в дорогу. Словом, дед моей жены, учитывая эти отношения, решился на строительство. Однако сразу же после его окончания явились казаки и расшвыряли сарай до основания. А как-то перепало уже отцу моей жены, Антону Алексеевичу, – осмелился на день раньше выйти в море. Казаки его сильно избили.

Так вот, вся эта власть оставалась на месте и после свержения царизма. Думаю, что это очень способствовало победе большевиков: «временные» менять ничего не меняли, как и в ходе пресловутой горбачевской перестройки. Старая болезнь отечественной демократии, неизбежно приводящая к взрыву на пользу крайних сил.

Кстати, вся общественная атмосфера, царившая тогда, напоминает мне атмосферу 1990 года, такой же переходной период, предчувствие чего-то, такое же бессилие демократии. Так вот, в Ахтарях остались на месте даже полицейские. Видимо потому, что жили здесь относительно зажиточно, привычные порядки почти всех устраивали. Если сравнить с тем, что произошло позже, то получается, что более, а если подумать, какой могла быть Россия, пойди она путем свободного экономического развития, не скованного идеологическими догмами, то менее. События в Петрограде принесли в Ахтари такую поговорку, которая оказалась пророческой: «Твое – это мое, а мое – это не твое». Стали возвращаться солдаты с фронта: как-то стыдливо, не афишируя свое появление. Окончательный удар по авторитету новой власти в настроениях людей, был нанесен неудачным летним наступлением 1917 года и декларацией желания вести войну до победного конца.

Настоящая революция пришла в Ахтари уже после октября. Центр России уже отмитинговал, а Ахтари принялись догонять. На площадях возле старой церкви по улице Братской и на базарной площади, а иногда возле казачьего правления, стали собираться толпы. В глазах рябило от красных бантов и знамен. Голова кружилась от пылких речей ораторов, утверждавших, что вот, наконец-то, Россия получила свободу. Примерно так сейчас говорят о нынешней многопартийности. А ведь если смотреть на Россию того времени, из исторической ретроспективы, то никогда она не была так далека от подлинной свободы.

Наиболее популярными ораторами того времени в Ахтарях были педагог Чернецкий, мужчина лет 35, четыре брата Шевченко – потомственные грузчики, один из которых, Иван Иванович, в 1930 году давал мне рекомендацию для поступления в партию. Очень активно выступали на митингах и собраниях понаехавшие в Ахтари студенты – сыновья зажиточных людей, позже названных буржуазией, которые учились на деньги родителей во всех концах России и сейчас сильно радели за процветание свободы. Знали бы они, какое место им уготовано в царстве этой новой свободы, где всем становился тот, кто обязательно был никем, наверное, меньше бы горячились. Как, впрочем, и большинство ахтарских крестьян и солдат. Лишь казаки держались в сторонке, угрюмо помалкивали, видимо не строя себе иллюзий. Я, семилетний мальчишка, потому так хорошо помню это время, что проявлял недюжинную политическую активность: торчал на окружающих площадь, где проходили митинги и собрания, деревьях и заборах, постигая азы политической грамоты.

Примерно в это время пришел с фронта мой отец Пантелей Яковлевич Панов. Собственно, он приехал на побывку, первую с начала войны, а потом и остался дома – царская армия огромными массами повалила с рухнувшего фронта. Сидеть, сложа руки, тогда было не принято, люди были инициативные и деловые. И хотя отец пришел домой под зиму, но сразу же купил пару лошадей и стал скупать зерно, возить его на мельницу, а потом продавать хлебопекам. В доме сразу повеселело: приходили покупатели – пекари, слюнявили пальцы и опускали их в мешок с мукой. Потом крутили получившуюся клейкую массу между пальцами, определяя наличие клейковины – от этого зависела продажная цена муки. Тогда не просто болтали языком о сильных и слабых сортах пшеницы, а стимулировали посев сильных сортов рублем. Кстати, хочу сказать доброе слово о русском рубле. Сильная валюта эта пережила три революции и две экономические реформы. Она пользовалась неизменным доверием и уважением населения и авторитетом за границей, до появления надежного советского червонца, который похоронила уже бригада Сталина – выскочки и верхогляды.

Не могу не сказать и доброго слова об ахтарских хлебопеках: особенно хорошо запомнились Безрукавый и Згуриди. Покупка их хлеба всякий раз была праздником для крестьянской семьи. Хлеб был пружинистый, мягкий, ароматный.

Словом, знаменитый российский хлеб, от которого сейчас и следа не осталось. Особенно часто мать, и сама мастерски пекшая хлеб, да не всегда успевавшая, посылала меня в лавку-пекарню к Безрукавому, что по Добровольной, а ныне братьев Кошевых улице. Просторная пекарня в саманном доме напоминала некий храм древнего хлебопекарного искусства, алтарем которой была большая аккуратно побеленная печь, а за ней деревянные столы, корыто с тестом, полки для готовой выпечки.

Среди всего этого колдовал сам Безрукавый, лет 35, среднего роста, культурный и вежливый человек. Помимо круглого хлеба, он выпекал калачи, посыпанные маком, которые звали в Ахтарях франзолями, плюшки, посыпанные сахарной пудрой, халы, баранки, – все отменного качества, все с пылу – жару. Помню, придешь к Безрукавому, зажимая в кулаке монету, данную матерью. Тебя встречает мастер – хозяин в белом халате и шапочке: санитарная служба тогда не была настолько нищей и продажной как сегодня и работала на совесть. После короткого разговора, происходившего на пороге пекарни, загружаешь в корзинку теплую ароматную буханку и идешь домой в прекрасном настроении. Каравай хлеба стоил 10 копеек и весил до двух килограммов. Прекрасная булка – хала стоила 3 копейки, а плюшки шли по копейке. Напомню, что рабочий на Ахтарском рыбзаводе получал тогда 30–40 рублей в месяц. Словом, все жители нашей станицы воспринимали пекарей как очень нужных, и полезных людей: уважали их и были им благодарны. Десяток таких мастеров – хозяев кормили хлебом 10–15 тысяч ахтарского населения. Не просто кормили, но и доставляли большое удовольствие.

Как все умелые и полезные люди в нашем государстве, они находились между молотом и наковальней и были, в конце концов, уничтожены. В 1919 году, в короткий период безвластия, между красными и белыми, несколько казаков, объединившись в банду, вырезали всю семью пекаря Пекарева, жившего на центральной улице Ахтарей, против маслобойни Жолобова. Вломились ночью. Требовали деньги. Пекарев отдал, что было, но в воспаленном воображении нашего жлобья, состоятельные люди всегда имеют миллионы – не поверили, что отдал все, и зарезали Пекарева с женой, подсобного рабочего и восьмерых детей вплоть до младенца. Случай этот потряс всю станицу, не знавшую, что-то ли еще будет! Я был на похоронах. При большом стечении народа в старую церковь внесли одиннадцать гробов. Так что сокрушаясь сегодня об искоренении казачества, будем помнить и о диких нравах, царивших среди защитников Царя и Отечества, о свирепом казачьем взгляде на окружающий мир.

Большевистская власть была не менее жестокой. В 1930 году судили другого хлебопека, Безрукавого. Его обвинили в повышении цены на хлебные изделия. А дело было так: в этом году всех частных хозяев трижды обложили все более возрастающим подоходным налогом. Они с трудом выплатили все три налога. Удивившись такой живучести частного сектора, власти перешли к прямой репрессии: почти все частные хозяева привлеклись к суду по надуманным обвинениям. Это случилось и с Безрукавым. Мне, уже комсомольцу, пришлось присутствовать на суде над ним. Вроде все было по форме: судья и заседатели, представители ОГПУ и райкома, публика в зале. А по сути, тот же казачий беспредел. На все предъявленные обвинения Безрукавый совершенно аргументировано объяснил, что незначительное повышение цен явилось следствием повышения цен на муку и топливо – камыш, который придавал хлебу особый аромат. Сегодня, когда госчиновникам ничего не стоит без всякого шума вздувать цены, нередко в два раза, все это выглядит смешным. Но тогда для Безрукавого речь шла о десяти годах тюремного заключения, из которого мало кто возвращался живым. Так судили рыбаков, прихвативших несколько тараней для голодающей семьи из улова, вдруг ставшего колхозным. Так разорили всех мелких предпринимателей станицы, сапожников, слесарей, бондарей, шорников, мелких торговцев и коммерсантов. Те, кто смирился сразу, был согнан в артели, где система расценок, как и в колхозе, заставляла работать, практически, даром. А тех, кто не желал подчиниться и подобно Безрукавому, кстати, красному партизану, немало сделавшему для установления советской власти в Ахтарях, продолжали свободно трудиться, ломали судебными репрессиями.