Текст книги "В сетях Твоих"

Автор книги: Дмитрий Новиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Вот вымирает деревня, нищает, спивается. И половина домов тому подтверждение. Нет – одна треть. Нет, смотрю, – меньше. Есть захудалые хибары, на честном слове стоящие, клюкой подпертые. А есть как у Толи. Я зашел – сначала глазам не поверил. Обстановка городской квартиры, если не быть ярым поклонником пластмассового ремонта. А простора, а места! А печь русская посередине! На первом этаже – две комнаты да кухня большая да прихожая. Веранда – вполдома. На втором этаже – две комнаты, не маленькие тоже. Туалет в доме с канализацией да с горячей водой из бойлера – куда с добром. Вода из крана бежит кристальная – в колодец насос опущен погружной. Посреди всего великолепия сидит Толя за столом, уже вымытый от копоти тракторной, чистый. «Садись, – кричит, – пообедаем». Я отказываться, а жена его, Аня, – не отпустим, говорит, не принято по карельским обычаям, за порог ступил – за стол садись.

Если кто возьмется рассуждать из столичных или иностранных жителей о том, какая рыба всего вкуснее – обманется наверняка, себя и других в заблуждение введет. Будет лосось поминать, тунца какого-нибудь или, не приведи господь, – макрель с торбоганом. Кто сига вспомнит – уже ближе, почет ему и уважение. Но уж ряпушку никто не назовет. Местная она рыбка. Вкус такой, что пальцы свои и соседские оближешь. Это – если жареная. А если с лучком да юшкой на сковороде – опять же по-карельски, – тут не язык проглотишь, вся голова через рот вовнутрь завернется вслед за убегающим вкусом. В городе на рыбном рынке ряпушку часто продают, онежскую да ладожскую. Мелковата она, килограмм вычистишь – замучаешься. Тут у Толи жена сковороду на стол поставила – а там четыре рыбины уместились. Мне трудно сдержаться было.

– Толя, – говорю, – где рыбы такой наловил?

– А, нет, не стало рыбы совсем, мало, – орет, – да и это некрупная! Совсем плохо стало с рыбой!

А глаза маленькие такие, хитрые.

Поели, поговорили.

– Я не пью совсем, – Толя говорит, – раньше было. Но дурной становился, ни дела, ни работы, ни семьи не видишь. Совсем бросил. Потом покажу тебе, как свиньи живут спившиеся.

– Жалко их? – спрашиваю.

– Всех не нажалеешь. Сам тоже думать должен. А то жрут да спят. Я бы тоже так хотел, – а куда, работать нужно.

Стали торговаться за участок.

– Двадцать тысяч. – Толя говорит, – хорошая земля, внизу, видел, распахано поле было. Весь участок – полгектара. Дом вот этот самый стоял, перенес потом.

– А чего перенес? – спрашиваю.

– Да егерем хотел работать раньше, не получилось. А теперь в деревне сподручнее. Потом покажу – сам увидишь. Тут у меня земля тоже неплохая, – и жмурится как кот.

– Змей нет, случайно? А с комарами как?

– Змеи – они везде. На севере живем – скалы да сосны, змеи да звери. Но там вроде нет. А комары – видел, что на мысу земля? Лес вырубишь немного – ветром все сдувать будет, не комаров – птиц не увидишь.

– Ладно, – говорю, – двадцать много, за десять точно возьму. Тут ведь оформлять еще нужно, кадастр получать – тоже деньги. Это – мое, если сговоримся. Она у тебя в собственности?

– Да в собственности давно, чуть давать стали – я сразу взял, – он подумал, в голове колесики вертелись, в глазах – плюсики.– А, ладно, бери. У меня тут вокруг озера еще кой-чего есть. Давай теперь чай пить.

По рукам ударили, чаю попили – пошел Толя участок показывать. Земля распахана, картошка ровными рядами, кусты ягодные, на дорожках ни камешка лишнего. На берегу баня с верандой, рядом еще веранда застекленная, «для праздников» – говорит, тут же – коптильня большая – «слышь, хрюкают, потом покажу». От берега мостки длинные в озеро, вдоль них сетка-китайка, проходили мимо, Толя поднял за край, выпутал подлещика в две ладони, о доски шмякнул – кошке, говорит.

– Тоже полгектара, как у тебя будет, – орет, надрывается, – а вот там свиньи у меня, а там куры, а здесь брат мой рядом, он еще собак, лаек карельских на продажу выращивает – вон вольер. А за озером гектар под картофелем.

– Охота, рыбалка? – спрашиваю.

– Потом фотки покажу, с медведем да с лосем. А здесь я карпа в девять килограмм вытащил, а рядом с твоим местом – щуку на четырнадцать.

Потом вдруг опомнился:

– А так нет, плохо стало, совсем плохо. Рыбы мало, зверя мало.

– Колхоз распался, – вторит ему Аня, идущая следом. – Раньше Толя шофером там работал, за комбикормами на завод ездил для колхоза, да и себе. А теперь совсем плохо, свиней вон пять всего оставили – невыгодно.

– А мясо-то будете продавать, – у меня уже слюни текут, домашнее мясо не чета магазинному.– Будем. Только у нас дорого будет. Берут хорошо, – и выражение скорби на лицах. – И картошку продавать будем, и рыбу, и молоко с творогом. Давай стройся, не пожалеешь, в деревне – не в городе.

И я стал думать серьезно. Документы на землю оформились довольно быстро – месяц, и уже владелец. Собственность грела душу. Стоило оформление семь тысяч, плюс десять тысяч Толе – итого семнадцать за полгектара у озера, вместе с речкой, травой, соснами, камнями и всей многочисленной живностью, населяющей этот предварительный рай. Живности было много, судя по стрекотанию, пискам, прыжкам и полетам.

Будучи любопытным, я сходил-таки в фирму по торговле землей и поинтересовался – сколько может стоить мой участок, если его продавать. Полистав бумаги, посмотрев фотографии и послушав мои рассказы, человек в фирме азартно забегал по кабинету:

– Тысяч с двухсот можно начинать, а так – наверняка больше! Когда начнем?«Никогда», – подумал я. Это уже была моя земля, и я начинал ее любить. Я начинал понимать, что затеял одно из самых важных дел моей жизни, что я построю хороший крепкий дом, который переживет меня и достанется детям, а потом внукам. Я прерву этим традицию жизни в общем государстве, когда каждый должен был начинать с нуля и ничего не добиваться в итоге – страна высасывала соки, недоставало сил. А у моих детей будет стартовая площадка.

2

Дом мне всегда хотелось из дерева, из дикого, неоцилиндрованного бревна. На всякий случай все же стал считать затраты и работы – кирпич был самым дорогим, бетон и блоки тоже кусались ценой, брус все равно был дороже бревна в три раза. Поэтому новые знания лишь укрепили старую уверенность – традиции сильны не зря.

И вот теперь началась настоящая работа. Часть леса была заготовлена отцом. Он тоже хотел строить дом, но решил, что уже не потянет, и подарил лес мне. Правда, к тому времени тот уже лежал два года, хоть и в штабелях, на прокладках, но все равно внушал некие опасения. К тому же его было маловато по расчетам на существующий уже фундамент. Я решил строить параллельно баню из отцовского леса, а на дом искать свежий. Тут-то и оказалась затыка. Кирпич, бетон, брус – были в наличии, люди рвались их продавать, привозить, строить. Исходного же, простого, желаемого кругляка продавать никто не хотел. Самим нужно. Или ломили цену. Мастера, рубящие срубы, отличались умом и сообразительностью даже больше, чем все остальные строители. Если по другим материалам подсчет был довольно прост – столько-то кубометров на стены, столько-то – за работу, столько – за материал, то с бревном все оказалось гораздо сложнее.

– Толщина какая? – сразу спрашивали рубщики и тут же чуяли мою некомпетентность, я не знал, какую толщину они имеют в виду – у комля, у вершины. А спрашивать было стыдно.

– Ну-у-у, – сразу разговор приобретал чудесный оттенок наставительной беседы мудрого учителя с глуповатым и противным учеником.

– Ну-у-у, мы за кубометр берем. А кубометров будет сто примерно. Так что кидай нам тысяч сто пятьдесят сразу, не прогадаешь. И лес мы достанем. Как сруб перевезти? Ну-у-у, соберем, разберем, опять соберем. За деньги, конечно. Ну-у-у, на месте никак нельзя, мы привыкли у себя работать.

Хорошо, что у меня уже был опыт общения со строителями. Как хорошо, что он у меня уже был! Я решил во всем разобраться досконально и через неделю консультаций и подсчетов уже знал, что бревна понадобится кубов сорок, не больше; что платить я буду за всю работу, а не по кубометрам, погонным метрам или венцам; что ни о какой предоплате и речи идти не может, а строители должны будут ставить сруб прямо на фундамент, без ненужных переносов. В ответ я должен буду организовать их быт и проживание на природе.

С бревном же была проблема. Все хотели продавать уже что-то произведенное из него. Не это ли признак экономических перемен? Наконец, почти отчаявшись, я в очередной свой приезд в деревню подошел к Толе:

– Никак не могу бревна достать. Не посоветуешь?– А, чего?! – каждый раз, отвыкнув, я вздрагивал от Толиного крика. – Витька собирался лес рубить. Поехали, поговорим.

Мы прыгнули в машину и, разбрызгивая лужи, помчались к большому сиреневому дому на окраине деревни. По дороге Толя выкрикивал отрывисто и обреченно:

– Я – это что. Вот Витя хорошо живет. Картошку приспособился продавать – в Дом отдыха. Втридорога. Родственник у него там.И печально мотал головой.

Мы уже подъезжали, как от дома вдруг рванула новая серебристая «десятка».

– Его машина, вон он! – Толя был громок даже для самого себя и сбавил тон: – Давай, гони быстрей! А то в поля уедет – до вечера пропадет.

Мы бросились в погоню. Догнали на асфальтовой дороге, стали изо всех сил сигналить, мигать фарами. Машина прибавила ходу.

– Да что он, озверел совсем! А ну, поддай газу! – Толя аж вспотел от радости и азарта.

Наконец мы чуть не вплотную прижали машину к обочине – очень хотелось круглого леса. Та остановилась. Из нее вылезли два испуганных мужика:

– Вы чего, парни? Чего гонитесь? – голоса у них слегка подрагивали. Вид был городской.

– А нет, не он! Номера перепутал! – Толя даже не стал вылезать из машины. Извиняться пришлось мне.

– Мы за молоком к Витьке, а тут глядим – гонятся, – мужики облегченно похохатывали. – Не деревня, а Дикий Запад какой-то!– Ну ладно, ладно, все нормально, – мы развернулись и опять помчались к намеченной цели.

Витя был дома. Толя уважительно поздоровался, пожали руки. Представил меня:

– Строиться будет. На моем участке, помнишь? С лесом бы помочь?

Витя был моложавый поджарый мужик с загорелым лицом, светлыми усмешливыми глазами и ехидной улыбкой.

– Из каковских будешь, – тон дружелюбный, но внимательный.

– Из города. Но отец недалеко родился, пряжинский.

– А, ну наш значит, карел. А то мы чужих не любим, – Витя как-то помягчел, и мы стали торговаться.

– Лес будет, осенью хочу рубить, с километр от твоей земли. По тыще четыреста продавать буду.

– Не, осенью поздно. Я сейчас начать хочу, чтоб до зимы под крышу успеть. И цена великовата, – я-то знал уже, что восемьсот – такая цена есть.

– Побойся Бога, восемьсот. Давай так – тыща двести и доставка – сто.

– Доставка – километр на тракторе протащить. Не по-взрослому, Витя! Девятьсот!

– Тыща сто и доставка!

– Витя, тысяча, больше не дам!

– Ладно, – внезапно сдался Витя и как-то слегка погрустнел. – Сколько нужно?

– Ну не знаю, чтоб на дом хватило. Посоветуй.

– Кубов сорок-пятьдесят уйдет у тебя. Завтра приезжай – пойдем в лес, посмотрим, выберем. Хорошая сосна там!

– А как считать?

Витя улыбнулся моему невежеству:

– Хлыстами буду таскать. На месте кубатурим. Рассчитываешься. Мало будет – еще подтащу. Только чур – вершинки тоже считаем.

Я почувствовал здесь очередной подвох, но радость от сделки переполняла, спорить больше не хотелось.

– Ладно, и вершинки тоже.

– Да ты не бойся, – вступил до сих пор старательно, чтобы не сбить чужой торг, молчавший Толя. – Тебе вершинки и на стойки, и на стропила пойдут. Все уйдет, еще и мало будет.Мы пожали руки, и я поехал домой. Радость переполняла меня – нашел строевой лес, рядом, с вершинками. А еще – хлысты, сращивать бревна не нужно будет, целиком в стены пойдут – я тоже потихоньку набирался знаний. На душе становилось как-то надежно и спокойно.

3

– Д-а-а, тебе-то повезло, – часто-часто приходится слышать от унылых доброжелателей, стоит лишь затеять какое-то дело, стоит лишь путем трудов, безумных порой усилий добиться какой-нибудь малости. Слышать, а потом и отбиваться, отбрыкиваться от цепких взглядов, которые так и норовят забраться в самый укромный уголок того, что ты делаешь, в самую суть его, в самую душу. Помню, человек с чудесной фамилией Хондрыгин после издания первой моей книжки затянул сладким голоском извечное: «Да-а-а, тебе-то повезло». И стал выспрашивать, за какое время написал, сколько получил да как задумал. В глазах его – неприкрыто хитрые искорки, он явно примерял на себя материальную составляющую писательской судьбы. Друг его, Халявин, сидел, впрочем, безразлично и молча.

Не знаю – по мне так «повезло» всегда было крепкой кирпичной стеной, в одну точку которой постоянно и отчаянно, в кровь ссаживая пальцы, лупишь молотком. Сначала в стене появляется выбоинка, потом отверстие, потом стена может рухнуть. Вот это называется – «повезло». Ты занят своим делом и стараешься не бросать завистливых взглядов на людей, вовсю молотящих вокруг. Взгляду своему трудно иногда приказать, тогда ты его увещеваешь. – Д-а-а, тебе-то повезло, – тянули многие, когда я, неизвестно от какой бодрости, принимался вдруг рассказывать про землю и про лес.

– Витя, спасибо – выручил, давай обмоем! – Я был преисполнен радостного благорасположения к новому приятелю. А чувство это не может быть засушливым.

– Не, ты что, я не пью.

Я был искренне удивлен. Опять в деревне человек не пьет? Совсем? Да после трудов праведных, тяжелых.

– Не, раньше пил. А потом за ружье хватался, чуть что. Испугался сам. И гуляешь если – ни тебе работы, ничего. Так всю жизнь прогулять можно. Приезжай лучше завтра, в баньке попаримся.

– Дедушко, – раздалось от забора. – А дедушко.

Возле забора качались две тени, полулюди-полудухи.

– А, явились, – Витя не выглядел обрадованным, – Власовы-братья. Но кстати, тебе понадобиться могут. Деревья корить да мох рвать. Пойдем, поговорим. Только смотри – вперед никаких денег не давай. Никогда. Бессмысленно. Такой уж люд.

– Здравствуй, дедушко, – старшему брату на вид казалось далеко за пятьдесят, реально не было сорока. Испитое, синее лицо, синяки под глазами, морщины. Лицо – дряблый комочек. Второй брат выглядел посвежее, но свои двадцать семь прожил полторажды.

– Дедушко, помогай, – протянул первый трясущуюся руку Вите. Тот ее игнорировал.

– Надо чего?

– Дай на опохмел десятку.

– Да ты сам мне дай, – Витя недовольно засопел.

– Ну я уж где возьму, да и тебе зачем? А ты мне дай, дедушко.

– Не, ты ж меня знаешь, на жалость не возьмешь.

– Дедушко, дедушко, – принялся канючить тот, но сам уже хитро поглядывал на меня.

– Вот лучше с человеком поговори, дом будет строить на Толькином участке бывшем, – Витя переложил тяжесть беседы на меня. – Дак помочь нужно будет, бревна корить там.

– О, это мы поможем, – ожил и второй брат, – очень с удовольствием поможем. Когда приступать?

– Да я не знаю еще, вот Витя лес начнет таскать.– Витька? Буржуй ты хренов. Но ладно, хороший мужик. Мы тебе ведь тоже помогаем, картошку там собирать, еще чего.

Витя распрощался, спешил косить осеннюю подросшую траву – отаву. А я сразу стал дедушкой братьев Власовых.

– Дедушко, ну мы тебе все сделаем. Дай только пятьдесят рублей авансом. Мы тебе и мха нарвем на целый дом. Его мало теперь, мха-то. Совсем свели. А мы знаем где. Дай пятьдесят рублей.Я не выдержал и сдался. В следующий раз увидел братьев лишь через месяц, когда совсем уж было плюнул на поиски разнорабочих.

Вообще я начинал любить свою землю. Это было старое, давно забытое чувство. Забытое всей страной. Мучительно ею вспоминаемое. Мучительно, за предков, вспоминаемое и мной. Огромная поляна на самом берегу. Озеро узкое – в километр, но длинное – километров одиннадцать. На том берегу – смешанный лес, и сладким темно-зеленым отдохновением радует глаз сосновая хвоя посреди разнузданного буйства осенних лиственных красок – начиная от лимонно-желтого, через все оттенки алого, оранжевого, красного – до целительной накипи бордового. В солнечную погоду озеро нереально синее, будто неизбывная печаль, глубину которой не может разогнать ни игра солнечной мелюзги на поверхности, ни ласковая шалость набежавших порывов светлого ветра. Сама поляна заросла таким густым разнотравьем, что ноги с трудом прорываются сквозь него. Населена несметными полчищами насекомых, птиц, мышей, кротов, лягушек – и все это пищит, прыгает, живет. Иногда краем глаза – и не хочется в это верить – замечаешь извилистое быстрое движение в траве. Над всей красой распахнуто небо – ворота в неизречимый рай. Я прихожу – и душа начинает петь, сначала тихо, сиротливой свирелькой прожившего в мире старика с синими глазами, потом все громче, бравурнее – и вот уже целый оркестр гремит внутри, и духовые божьего духа соседствуют с пустотной поступью осатаневшего фавна. Я люблю…

Дорога, которая ведет от деревни к моей земле, пробегает мимо нее и вдоль берега озера извивается, волнуясь, еще пять километров. Местные рассказали – там была богатая деревня Плекка, была издавна. Потом раскулачена, разорена, одни фундаменты, заросшие малиной, греют на солнце приползших туда позже змей. В лесу, сквозь который бежит дорога, полно больших полян – то были раньше крестьянские поля. Камни с них вручную вытасканы и лежат по краям огромными замшелыми кучами. Старый труд, порушенный ни за что. Еще в лесу есть канавы, тоже прорытые предками – осушали вручную болота, без всяких криков и лозунгов. Еще есть болота большие, бывшие озера – рыбные нерестилища, загубленные поклонниками планов мирового переустройств. Рыбы в озере теперь немного, раньше ею откармливали свиней. И посреди всего этого – моя земля. Маленький кусок, посреди мудрого древнего, оголтелого прошлого, шаткого настоящего и непонятного будущего. И как же не любить ее?!

4

Настал такой специальный, непростой, тягостный даже момент – нужно было искать строителей. «Кадры решают все» – при всей нелюбви к человеку в уме и опыте ему не откажешь. «А-а-а-а-а!!!» – так порой хочется заорать в голос, чуть вспомнишь о чудесных наших строителях. Да и о строителях вообще. Попался как-то один гагауз, тоже строитель. Но до него я еще дойду. А пока о наших. О своих. О родных до мозга костей и кожи на пятках. Как же порой мне ненавистны были их простые, улыбчивые лица, их натруженные широкие ладони… Их нарочитая глупость, лень, постоянное включение «дурака» и выпрашивание денег вперед. Их непредсказуемая, хуже женской, логика. Их действия во вред мне, себе, всем, всему миру. Лишь бы – не знаю чего лишь бы. Не понимаю. Вообще, при всей направленности этой профессии на созидание большая часть ее представителей – явные ставленники, подвижные деятели мировой энтропии. Разрушение мира, поражение мозга и повсеместное внедрение половецких плясок – их конечная цель.

Слава всевышнему, я раньше уже общался с ними. Я знал, что дело от цены зависит мало. Я ведал, что внимание к процессу, к мелочам, назойливая настойчивость и отсутствие даже зачатков жалости к исполнителям – основное в успехе, а вовсе не благорасположение, дружеское участие и понимание, что все мы люди. К строителям это не относится.

Для начала я стал обзванивать фирмы, предлагающие себя в качестве строителей всего и вся в газете. При этом знал из предыдущего, своего в том числе опыта – в фирме есть директор, бухгалтер, диспетчер и еще куча народу, который тоже хочет есть. В итоге цена вопроса возрастает как минимум вдвое. А мне нужна была бригада нормальных, ответственных мужиков, с опытом, с рекомендациями со стороны, знающих дело и желающих заработать денег. Заключение договоров, подписание смет и прочие бумажные радости – дело прекрасное, не исключающее, однако, печального исхода – вместо стройки ты можешь пару-тройку лет потратить на суды, то есть за собственные же деньги приобрести себе болезнь штангистов и беременных женщин. Ломивших двойные цены я отметал сразу, пытавшихся хитрить на кубатуре – тоже, лысых, рыжых, усатых и слишком веселых – сторонился, пьющих – пытался вычислять тонкими расспросами. В итоге осталось три бригады из сорока. Вернее, три человека, а уж по человеку и помощники – рассуждал я. Первый – местный деревенский, по слухам – иногда впадающий в запой, но хороший мастер – вдруг решил, что город виноват во всем. Посоветовавшись с родными и близкими, он вдруг поднял цену взамен предварительной в два с половиной раза. Его фраза о том, что если несвоевременная оплата – углы у дома он отпилит, – решило дело в сторону удивленного, но твердого «нет». Второй – застенчивый молодой человек с хорошей улыбкой и большими руками совсем уж было подошел, но тут кто-то из знакомых случайно опознал его, отвез меня к новопостроенному им дому и показал удачно вписанное в свежие и нижние венцы полугнилое гадкое бревно. Мастер застенчиво улыбался на вопросы о смысле своих действий. Третий же подходил по всем параметрам – немногословный финн, родственник знакомых, имел и опыт вроде, который поленился я проверить, и отзывы, опять же, по его словам, и хмурый вид, и честное признание, что пьет – но на работе никогда. Эрик – с тех славных пор это имя стало для меня нарицательным. Я смело так зову всех самых гадких и бессмысленных трудяг. Они для меня «эрики». Но тогда я взял его. Сам черт меня попутал. Скорее всего – купился на национальность, на надежную славу финских строителей. Но время настоящее, и прошлых лет творцы давно уж изменились.

Очень я рад был, когда наконец все завертелось, закрутилось и помчалось. Стояло начало июня. Я завез бригаду, состоящую из Эрика и его напарника Юры, на участок. Начать они должны были с бани, поставить сруб на бетонных столбах, крышу и потом перейти к дому. До готовности бани они должны были жить в палатке, позже перейти под крышу. Сруб дома тоже обещались подвести под крышу к октябрю-ноябрю. Времени было навалом – лето и осень, о деньгах мы договорились – тридцать за баню с крышей, пятьдесят – за дом с крышей же. Три года назад это были хорошие деньги, и я радовался – и мне дом, и люди заработают.

С собой «эрики» набрали продуктов, матрасов, инструментов – полная машина. Палатка была моя. Выпросили небольшой аванс на покупку бензопилы и провианта.Отец, приехавший через пару дней с инспекцией, сразу направился к инструменту. Проверил жало топора на ногте. Тяжело вздохнул. «Посмотрим», – сказал.

Лес для бани я уже перетащил от него на лесовозе с фискарсом. Чудесная машина – месяц до того мы таскали бревна то вручную, то привязав к моей безотказной «девятке», а тут – полчаса – и весь штабель на платформе. Еще три часа – и он на месте.

«Эрики» начали работать активно и хорошо. Приезжая раза три в неделю, я издалека слышал звук пилы. За неделю они залили бетонные столбы, причем со знанием – почва глинистая, и каждый столб был острым концом вниз – чтобы не выпирало его по весне. «Чудесные строители, повезло», – радостно было видеть желтые кучи опилок, подписанные непонятными цифрами бревна, открытые загорелые лица. Я метался между городом и деревней, подвозил то скобы, то цемент, то хлеб.

– Слушай, дай рублей пятьсот, – каждый раз говорил Эрик, – консервы кончились.Работа шла, и, не видя подвоха, я каждый раз давал приятелям какую-нибудь сумму.

Чтобы не скучали вечерами, – привез резиновую лодку, сетки, и после работы они рыбачили, варили уху. Удивительно – к моему приезду были трезвые. Правда, я всегда предупреждал заранее.

Работа шла. Взяв черту, выпилив по ней треугольный паз, сделав на краях чашки, «эрики» клали венец. Правда, зачем-то они делали сруб сначала на площадке, а не на приготовленных столбах. Работа казалось мне двойной, но они убеждали, что так лучше. Сруб рос с каждым днем. Потом с каждой неделей. – Слушай, дай рублей триста на сигареты, – говорили «эрики». Хорошо, что я вел учет.

– А природа – класс, – главный Эрик умел порадовать. – Форель вчера в сеть попала, да налима большого я упустил. А рябчики так и свищут вокруг. И, слушай, вчера кто-то ночью пакетами продуктовыми шелестел, копался. Мы думали – ондатра, она каждый вечер тут плавает. А вчера в лес пошли посмотреть, недалеко след медвежий увидели. Небольшой, правда, но медведь – пестун или муравейник. А мы думали – ондатра. И все смеялись.

В июле Витя начал таскать лес для дома. Хлысты метров по пятнадцать, свежие, сочащиеся пахучей смолой. Некоторые у комля в обхват толщиной, другие потоньше. Правда, довольно сбежистые, как мне потом объяснили, но вполне пригодные для моего большого дома.

К этому моменту подоспели и братья Власики, как их называла вся деревня. Забыв про обещанный мох, они, словно коршуны на добычу, накинулись на возможность заработать на любом подхвате. Худые, загорелые, всегда пьяные, они с резвостью брались за любую работу, быстро начинали ее, потом замедлялись и совсем затухали в конце. Присмотр за ними нужен был постоянный – взявшись корить хлысты, они быстро сделали все, получили договоренное и пропали на неделю в веселом загуле. Случайно я обнаружил, что хлысты окорены лишь с одной стороны, переворачивать их братья не сочли нужным.

Так же и со мхом, нарвав сорок, по их словам, мешков, они договорились с Витей, привезли мох кучей на тракторной тележке и быстренько исчезли с деньгами. Я поленился сразу посчитать мох мешками, потом оказалось, что его в два раза меньше. Было смешно и немного жалко их, они же считали меня, городского пришельца, своей законной добычей и чудесным источником законного опохмела. Постепенно в отношениях с ними установилось равновесие – они обманывали меня в два раза, но такая же работа в городе стоила бы в два, а то и в три раза дороже. Когда мха было уже довольно много, а хлысты все сияли свежей, солнечной, только что ошкуренной древесиной, старший Власик подошел ко мне:

– Давай фундамент подымем, дедушко.

Фундамент дома был действительно довольно низок, сантиметров пятьдесят над землей. Вся окрестность располагала к тому, чтобы дом был высоким, и я давно подумывал о фундаменте. Пугала цена тяжелых работ – в городе это стоило бы тысяч двадцать.

– Сколько возьмете за фундамент, – даже десять тысяч были для меня напряжны, деньги подходили к концу, а впереди еще маячил шифер для двух крыш, доски для стропил и лесов и прочая важная необходимость.

– Две тысячи дашь – сделаем, – я не смог устоять от такого предложения.Правда, следить приходилось и тут – то и дело братья пытались недосыпать цемента в раствор или пересыпать песку, не знали, что углы фундамента нужно связывать арматурой, не хотели бутить его камнями. Но все вопросы решились чутким руководством, и через неделю фундамент возвышался на полтора метра над цветущей землей. Дом в начале своем стал похож на крепость.

5

Вообще, если дело не касается денег, какой-нибудь непосредственной приятной прибыли, жители карельских деревень открыты, улыбчивы, гостеприимны. Тебе помогут, накормят, дадут много полезных и бесплатных советов. Но лишь только разговор зайдет о деньгах – смышленая улыбка наползает на лица детей карельской природы. Она такая широкая, эта улыбка, такие непосредственные лукавые глаза сияют ожиданием удачной хитрости, такое протяжное «Н-у-у-у» раздается в ответ на твой вопрос, что сам начинаешь радоваться за них, любоваться ими. Так мой приятель Толя, покинув развалившийся колхоз, недолго горевал – устроился строителем, смотрителем да полухозяином на вновь открывшуюся ферму разведения форели к какому-то пришлому москвичу. Тот вложил деньги и уехал. Новое хозяйство почти целиком осталось на Толе.

– Толя, форель-то будешь продавать? – спросил я его, предвкушая лучезарную гримасу.

– Н-у-у-у, буду, конечно. Только у меня будет дорого, – Толя буквально лучился ожиданием чудесных времен.

Так и Витя – бесплатные, очень ценные советы давал мне – и про лес, какой лучше – зимний или летний, и про глину – где нужно будет брать для печи. Но привезти из недалекого карьера тракторную тележку с песком стоило у него недешево:

– Н-у-у-у, пятьсот.

Почти как из города.

Много раз я слышал о том, что лес бывает зимний и летний. Все встречаемые плотники с придыханием говорили о том, что сосну для дома нужно валить в феврале, что в ней тогда больше смолы, что на срезе потом увидишь «вот такой оранжевый апельсин яркой сердцевины». У меня выхода не было, и лес мне валили в июле – самое неудачное время, по словам знатоков. Но ждать еще год я не мог – полученная премия могла легко превратиться в какое-то количество продуктов. Поэтому я стал советоваться с Витей.

– Раньше старики действительно зимой лес для домов брали. А еще на пригорках песчаных, чтоб не в болоте. Так дом потом сто лет мог простоять, топор от бревен с искрами отскакивал. Но суть не в смоле зимнего леса. Суть во влажности. Летом она гораздо больше. Так что высушишь хорошенько да потом нагелей почаще в венцы позабиваешь – чтоб бревна не гнуло, и все отлично будет.Поверил я Вите. И действительно, когда высох лес, на срезах были «вот такие оранжевые апельсины».

«Эрики» мои между тем работали все медленнее и неохотнее. Если раньше на венец у них уходил день, то теперь неделя. То и дело приходилось заставлять их исправлять недочеты – то щель между венцами оставят, то норовят гнилое трехлетнее бревно положить. Хорошо, хоть рубили «в чашку», как договаривались, а не чистый угол, «ласточкин хвост». Чистый угол выглядит аккуратнее, да и делать его легче. Но углы потом на морозе промерзают – это тоже мне местные подсказали. А утеплять бревенчатый дом мне казалось абсурдом.

Наконец «эрики» закончили сруб бани и стали собирать его на фундаменте. Зачем понадобилась двойная работа – понять до сих пор не могу. И медлительность их бесила, но понять причин ее я не мог – ужели, думалось, не хочется побыстрее работу сделать, получить деньги, и домой – к жене и детям. «Эрики» же продолжали упрямо жить в палатке. Подходил к концу август. Денег на питание тем временем они уже выпросили больше половины обещанного за баню, и я решил притормозить финансирование.Для сруба срочно нужен был мох. Братья Власовы пару раз привезли по куче, но этого было недостаточно. Как-то заставить, упросить, простимулировать их работать быстрее не было никакой возможности – они благодарно принимали деньги за очередную кучу и радостно впадали в праздник на неделю. Толя и Витя подсмеивались надо мной – не все продается за деньги, говорили.

Решили с отцом рвать мох сами. Всегда так – кажется неизвестное трудным, почти невыполнимым. Да и Власики убеждали меня – нет мха в округе, повырывали весь на дома. Только они, чудесные Власики, знают, где остались остатки сокровищ. На деле все оказалось гораздо проще. Стоило раз остановить машину в километрах десяти от деревни, у небольшого зеленого болотца, как оказалось – мох есть еще в лесах и на болотах. Много. Нескончаемо.