Текст книги "Теория описавшегося мальчика"

Автор книги: Дмитрий Липскеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Она заиграла «Полет шмеля».

На миг показалось, что целый дом, в котором они жили, оторвался от земли и собрался, как воздушный шар, взлететь к небесам со всеми жильцами. Различить музыку было почти невозможно. Человеческие уши для такого симбиоза не годились. Но сердца людские, а скорее души, особенно открытые, вдруг ощутили неземную благодать. Те, кто ссорился, обнялись, кто был набожен, упал на колени и вознес хвалу Господу! Даже до старухи Пыховой, по-прежнему сидевшей у окна, дошла волна благостности, и она сладко заплакала по давно забытому Петру Григову. А бомж Алексей, пьяный, спящий в коробке из-под итальянского дивана, вдруг проснулся отрезвленный и тотчас встретил живого Бога, который велел ему идти завтра же работать грузчиком. Еще Бог обещал, что Алексей в скором времени встретит женщину, и они родят мальчика.

Настя закончила играть композицию. Ее лицо было мокрым от слез. Это были слезы счастья, всеобъемлющего, великого счастья. Все, чем она мучилась, вышло из ее организма невидимыми испарениями, а на что надеялась годами, сбылось в многократной мере в сию секунду. Она опустилась на колени и долго целовала лицо Ивана. Он не противился, отвечал ей, но по-родственному, целуя Настины губы без страсти.

– Ну хватит, хватит! – попросил.

Она легла возле его лица, свернувшись в клубок.

– Получилось, Иван! – сияла, как театральный прожектор.

– Да, – согласился он. – Играла ты хорошо!

– Но то, что делал ты… Это нельзя облечь в слова!.. Ты что-то сделал с моей душой! Она переменилась! Ты Гварнери, Страдивари и Амати в одном инструменте!!!

Иван похвалу не различил, а посмотрел на настенные часы и предупредил, что до прихода импресарио остался всего час. – Нужно выбрать композицию для показа и приготовить чай.

– Конечно… – она поднялась с колен и предложила: – Фантазия-экспромт Шопена? Как тебе?

– Хороший выбор.

– Ну и чудесно.

Он был важным человеком в мире шоу-бизнеса. Он был Самый! Самый успешный, самый богатый, самый толстый и самый эксцентричный. Эндрю Васильевич Жагин каждую неделю перекрашивал волосы в радикально другой по сравнению с предыдущим цвет. Он носил штаны в клетку, и поддерживались они мощными кожаными подтяжками, скрипящими, сделанными на заказ. Его огромный организм возил лимузин с шофером лилового цвета. Своего негра Этьена Жагин заставлял наносить на черное лицо лиловый грим, напяливать на нос лиловые очки, а лиловое пальто для Этьена Эндрю Васильевич самолично заказал у Готье. Вот каким он был и какого водителя имел, продюсер Жагин.

Многие пытались перенять сей стиль, но никому не удавалось выглядеть с экрана телевизора так обстоятельно и внушительно, как господину Жагину. Его уважал даже Президент, хотя публично этого не признавал. Все артисты мечтали попасть к Самому, но он владел всего тремя звездами первой величины и одной юной прелестницей, которая пела под фонограмму очень одаренной, но неизвестной вокалистки. Юная прелестница создавала комфорт в жизни продюсера Жагина, и он даже доплачивал за ее популярность гендиректорам телеканалов.

– Мне больше никто не нужен! – объяснял Эндрю Васильевич. – Даже Иглесиас. Был бы жив Вертинский, его бы я нанял… В пару к моему лиловому негру!

Продюсер Жагин вообще не понимал, как его уговорили куда-то поехать, в какую-то дыру, слушать ксилофон. Господи, ксилофон!!! Еще бы гусли в пару!

Он не помнил, кто ему звонил и какие аргументы приводил (провал в голове полный), чтобы вот сейчас он поднимался по ступеням дома, загаженного маргинальными жильцами.

В его огромной жирной ладони спал карликовый кот по прозвищу Помазок. Кот был столь крошечным, что как-то продюсер Жагин после тяжелой пьяной ночи спутал животное с бритвенной принадлежностью и намазал с помощью него свою опухшую физиономию пеной для бритья. Кот завизжал так, что продюсера отпаивали неделю водкой, сделанной на березовом соке.

Жагин поднимался по лестнице и матерился искусно. Жильцы выглядывали поглазеть на того, кто так блистательно владеет фольклором, узнавали Самого, ахали и предлагали рюмочку. А кто и стакана не жалел. Принимал барином. Две тетеньки за пятьдесят поднимались следом и выпытывали у Самого информацию о его подопечных звездах: кто с кем и каким способом зарабатывает популярность. Жагин поклонникам снисходительно улыбался и с мата перешел на мяуканье известного шлягера, иногда насвистывая его, иногда тонким голосом забирался на высокие ноты. Ему было приятно сопровождение аборигенов. С утра его голову выкрасили в радикальный красный цвет, и ему казалось, что этот факт в этом месте обывателей уместен, напоминает им о социализме и советском флаге.

Он остановился у квартиры, к которой поднимался, и оглянулся, услышав, что прибыл к долбанутому чеченцу и его бабе, еще более долбанутой, чем сам зверь.

Русский человек уже генетически побаивается слова «чеченец», а потому у продюсера Жагина в животе булькнуло адреналином испуга.

Во попал, думал он быстро. Вот старый козел! И охрану оставил… Но на него смотрел его народ, а потому, сделав лицо бесстрашным, похожим на лик Че Гевары, господин Жагин ткнул в кнопку звонка и держал его нажатым, показывая свое раздраженное нетерпение. Дверь быстро открылась, и Самый увидел на пороге необычайной красоты женщину, икнул от смешанных водок и уже смягченный вошел в маленькую квартиру, где Настя приняла у него пальто и посюсюкала с Помазком. Кот был мужеского пола и лизнул девушке пальчик крошечным язычком, таким же красным, как и шевелюра Эндрю Васильевича.

Между тем продюсер сохранил высокомерное выражение лица – да и красавиц он перевидал ой-ёй-ёй, – спросил «куда же, милочка, мне проходить, не наслежу ли?» и, не дожидаясь ответных слов, важно ступил в комнату, в которой находился ксилофон.

Ему было абсолютно все равно, откуда торчит голова. Он, собственно, и не помнил, когда в последний раз видел этот странный инструмент – ксилофон. А то, что он сейчас его будет слушать, вообще удручало внутренности господина Жагина более, чем открытая язва. Еще бы на дудке сыграли! Сейчас, сидя в полуразрушенном кресле, он был похож на скисшую батарейку. Срочно нужна была сатисфакция.

– Собственно, с чего вы решили, что я занимаюсь струнными инструментами? – обратился он к женщине.

– Это не струнный, а ударный инструмент, – поправила Настя.

– Да хоть щипковый!

Конечно, он знал про ксилофон достаточно, имея за плечами тридцать лет музыкальной деятельности, а пять из них проработав дирижером народного ансамбля лагеря общего режима номер 163 бис 14, отбывая срок за незаконную концертную деятельность.

– Мы хотели, чтобы вы просто послушали! – успокаивала гостя Настя.

– Да вы знаете, сколько тысяч ежедневно мечтают об аудиенции! А миллионы CD, которые мне присылают всякие писявки, мнящие, что они суперзвезды?!!

Господин Жагин, разозленный сам на себя, принялся выбирать свое жирное тело из кресла, продолжая ругаться, что всякие отрывают Самого от подготовки главного концерта года, чуть было не отравили паленой водкой на лестнице, а Помазок вообще задыхается от здешнего климата!..

– Сядьте на место! – услышал Эндрю Васильевич властный голос.

– Что-о? – от внезапной ярости кровь прилила к его лицу, а Помазок тревожно замяукал, зажатый в руке продюсера чрезмерно.

– Сядьте же! – повторил голос.

В тембре этого голоса было столько власти, столько уверенности, что господин Жагин рефлекторно вернулся в кресло и, взглянув на голову, торчащую из-под ксилофона, понял, что голос принадлежал именно ей.

– С кем имею дело? – старался сохранить лицо Че Гевары продюсер. Чеченец, понял он. А чего косоглазый?

– Иван Диогенович Ласкин. Ксилофон.

– А почему «Диогенович»? – зачем-то спросил господин Жагин.

– Потому что один мой прапрапрадед решил повторить жизнь Диогена и прожил в бочке двадцать лет.

– И что?

– Как-то подул очень сильный ветер, бочка упала набок и покатилась по дороге, после прокатилась по всему городу, откуда когда-то ушел в отшельники прапрапрадед, затем тара вкатилась на гору, ну а уж оттуда, с самой вершины, упала на скалы.

– И?

– Мой прапрапрадед погиб. Разбился… Потом его сын также жил в бочке и перед смертью произнес единственную умную мысль…

– Какую?

– «Зачем я прожил в бочке столько лет, если я не родил ни одной приличной мысли?»

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Вы сами заинтересовались… Но настрого наказал своим сыновьям не жить в бочках!

– Да-да, – согласился продюсер. – Хорошая история для промоушн!

– Вам виднее, – согласился Иван. – Я ксилофон. А Настя будет играть.

– Фантазия-экспромт Шопена! – объявила Настя и взяла молоточки.

Это действие, как она зажимала между фалангами свои палки, понравилось Эндрю Васильевичу, но он все равно протяжно и в голос зевнул. Она коснулась молоточками музыкальных брусков – и господин Жагин, его личностная структура в сей же момент распался на атомы, а когда композиция закончилась, вновь собрался из тех же атомов, но как-то по-другому.

Он опомнился мокрый от пота, с плачущей от восторга душой и глазами святого Андрея, сменившего взгляд Че Гевары. Сидя истуканом, не шевелясь, он держал раскрытой правую ладонь, в которую обильно нагадил карликовый кот Помазок.

Настя испуганно улыбалась и смотрела на продюсера, ожидая его приговора.

Между тем Эндрю Васильевич отчаянно мыслил. Он чувствовал, что в его большой груди произошли какие-то метаморфозы. Глянув на себя в зеркало, осознав свой наряд и красную шевелюру, он ужаснулся, но виду не подал, а продолжил напрягать мозг вопросом «что случилось?». Господин Жагин был слишком опытным деятелем искусств и шоу-бизнеса, в котором не приветствуется ряд чувств – таких, как щедрость, человечность и сострадание, хотя последнее относится лишь к людям, но никак не к животным. Вся эстрадная общность активно помогала собачьим приютам. Это было модно, и акции показывали по телевизору… Что случилось? – продолжал напрягаться господин Жагин. И сам анализировал. Ну, сыграли на ксилофоне… Ну, наверное, неплохо, может, даже талантливо, если он слезами облился. Дальше что?.. А дальше ничего… Он вновь коротко глянул на себя в зеркало. Ну, красные волосы – что в этом, собственно?.. А эти, как их… Музыканты… Да пошло все!!! В это мгновение организм господина Жагина вновь рассыпался на мириады атомов и вновь собрался в привычную комбинацию. Продюсер хотел было в грубой форме заявить свое возмущение, что время у него отобрали ценнейшее, как вдруг услышал что-то, напоминающее аплодисменты.

– Что это? – спросил.

– Хлопают, – ответила Настя.

– Зачем? – не понял Эндрю Васильевич. – То есть кому?

– Вероятно, – Настя оглянулась и посмотрела за окно, – Ивану Диогеновичу Ласкину!

– Все хорошие музыканты – евреи, – констатировал господин Жагин, выбрался из кресла и направился к окну, за которым рассмотрел картину поклонения жильцов близлежащих домов… Но кому? Какому-то ксилофону?.. Не может быть, ведь здесь он, Самый! Эндрю Васильевич увидел среди обывателей своего лилового негра, который неутомимо хлопал, открыв рот с великолепными зубами. Самый сделал царское лицо, развел широко руками и поклонился народу, насколько позволил живот.

– Пошел на х…! – услышал он из народа. Это бывший бомж Антон, уже одетый в робу грузчика, держа за руку крошечную веснушчатую девушку, профессионально высказался.

– Проваливай, жирная свинья! – вторили ему из собравшихся.

– Вали к своей сучке!

Он тотчас скрылся из проема окна, боясь снайперов и народного гнева. Вернулся в кресло и, засунув Помазка в карман пиджака, задумался вновь.

Хлопали не ему. Музыка была, и он плакал от нее – факт! Если простой народ плачет от Шопена, то здесь не просто фигли-мигли – здесь могут быть деньги, и деньги большие. А что до оскорблений… Как его только не посылали в жизни!

У господина Жагина были деньги. И большие. Все, что зарабатывал, он мудро вкладывал в цементный завод своего племянника, откуда получал приличный дивиденд. Да, деньги были большие. Но если к большим деньгам прибавить большие деньги, то получатся очень большие деньги! Эндрю Васильевич сделал логический вывод и вытер потный лоб рукавом.

– Чего вы от меня хотите? – задал он вопрос холодно, играя на том поле, где считал себя лучшим из лучших.

– Мы хотим выступать, – ответила Настя, как пионерка на торжественной линейке.

– Все хотят выступать! – парировал господин Жагин. – Вы вели когда-нибудь концертную деятельность?

– Нет, – призналась она и смотрела на продюсера, как на бога.

– И что вы хотите?.. Надо шить костюмы… Реклама… Как вы хотите, чтобы я рекламировал ксилофон?.. Жуть какая-то! Понимаете, сколько денег придется вложить? А где гарантия, что они вернутся? – Настя опустила глаза. – Вот и я о том же! Прийти к вам богатым человеком, а уйти нищим?!! Не уж, позвольте! Вы должны слушать меня беспрекословно! Полное подчинение, как в армии! Никаких беременностей и отношений с кордебалетом и бэк-вокалистами!..

– Вы с ума сошли?!

Господин Жагин вновь услышал этот проникающий во все его клетки голос и заволновался:

– Не понял?

– Какой кордебалет?! – На продюсера смотрели горящие глаза головы на вывернутой шее. Огромная черная борода с нитками седины. – Какой бэк-вокал?.. Пугайте юных вокалисток!.. Ваши профессиональные вопросы нас не интересуют, все, что необходимо, – в вашей компетенции. Ездить будем сначала по маленьким городам и поселкам…

– Позвольте! – возмутился продюсер. – На чем же я отобью вложения?

– Мы гонорары брать не будем, – объявила Настя. – Деньги только на необходимое.

– Да где ж я вам столько площадок возьму, на которых не стыдно показаться!

– Если люди приходят – нигде не стыдно! – сказал Иван.

– Я серьезный продюсер! – разозлился господин Жагин. – Мое имя не может стоять на афише в какой-нибудь Хацапетовке! Это вам не стыдно! А я тридцать лет в профессии!

– Называйте себя импресарио! – предложил Иван. – Я имею понятие, о каких деньгах идет речь.

Неожиданно внимание Самого привлекло окно. За двойным стеклом, уцепившись за серый отлив, сидела огромная птица с красной головой.

– Ой, дятел! – неожиданно по-детски воскликнул продюсер. – Какой большой! – Потом он увидел, как его Помазок сидит возле открытой форточки и облизывает лапу. А через мгновение огромный дятел взлетел, ухватил кошку клювом за загривок и тотчас исчез за углом дома. Продюсер ахнул и схватился за сердце. – Нет! – вскричал он, и по его голосу стало понятно, что в его душе есть место любви. – О Господи!!!

– Он? – спросил Иван.

– Он, – ответила Настя.

– Кто «он»? – почти прорыдал господин Жагин.

– Так вы согласны? – Иван закашлялся.

– С чем? – господин Жагин собирался умереть здесь же от постигшего его горя.

– Вы станете нашим импресарио?

– Верните мне Помазка! – взмолился Сам.

Он выскочил из кресла и как молодой, в два прыжка, оказался на лестнице, а потом вниз шажищами громадными. Казалось, что какой-нибудь из пролетов не выдержит и обрушится тоннами бетона. Он бежал сквозь толпу и вопил:

– Где Помазок?!! Где мой кот?!! Мой мальчик!!! – Продюсер бросился к своему шоферу и схватил его за обшлага лилового пальто. – Где он, ты знаешь?!! – Тряс негра, как грушевое дерево. А Этьен продолжал широко улыбаться.

Неожиданно господин Жагин получил удар в лицо. Удар был не сильный, нанесенный бывшим бомжом Алексеем, но его оказалось достаточно, чтобы Самый свалился в самую грязь, под ноги, как оказалось, не его народа. Грязный и плачущий, он взывал к кому-то:

– Верните Помазка!

По жирному телу знаменитости нанесли пару ударов ногами, но народ в это время суток не был злым: всем и так потрафляло, что такая знаменитость валяется в грязи и скулит, как пьянь какая-то.

– Помазок!..

Распахнув окно, Настя возвестила на весь двор, что вызвала полицию. Люди стали быстро расходиться.

Она увидела, как большой красноголовый дятел спикировал к детской песочнице и на ее бордюр уложил кота господина Жагина. Карликовый Помазок был еще жив и мяукал на весь двор, сопротивляясь лапками, оставшись впервые в жизни в такой драматической ситуации одиноким.

И господин Жагин обозревал эту картину. Он живо встал на четвереньки, но тут же поскользнулся на накатанной автомобилями грязи и вновь распластался неловко.

– Помазок! – Он потянул к коту жирную руку с разбитыми часами и увидел, как большая птица из Красной книги сначала запрокинула красную голову за черные плечи крыльев, а потом что есть силы выбросила, словно пружину, свой острый клюв, который вонзился между ушей кота и убил животное мгновенно. Брызнула кровь, а на нее слетелись серые вороны, порвавшие крошечное тельце карликовой кошки в одно мгновение. Воробьи потом рыскали в поисках остатков, прыгали, заваливая в удивлении свои серые головки набок…

Эндрю Васильевич наконец поднялся и тяжело зашагал к своему лимузину.

– Поехали, Этьен! – попросил.

Он больше не плакал, утерся от грязи гигиеническими салфетками, глотнул из графина коньяка, ровно подышал, восстанавливаясь, а потом принялся отдавать приказы в спикерфон:

– Маша, мне через час парикмахера, доктора, стилиста… Ну, в общем, всех!

– Милочку тоже?

– А Милочку – в ж… – Он передумал ругаться. – А Милочку – обратно в Воронеж! Ясно?

– Конечно, – ответили из спикерфона.

До дома он добирался молча. В его глазах нашлось место большой тоске, а в голову явилась сильная мысль-вопрос: какого он такую жизнь прожил? И наверное, эта мысль пришла не из-за гибели Помазка. В жизни господина Жагина были вещи и пострашнее. Например, потеря любимой дочери. Девочка умерла в одиннадцать лет от какой-то неизвестной болезни всего за месяц. Его рыжая любимица, Конфетка и Образиночка, вдруг истончилась, как свечечка, и погасала в швейцарском госпитале… Потом они с женой, похоронив Образиночку в цветах и игрушках, без сожалений разошлись… Господин Жагин был крепким и волевым человеком. Просто он никогда ни при каких обстоятельствах не сходил с курса. Пёр атомным ледоколом!.. А сейчас вот задумался – какого? Может, не ледокол?

Лимузин мягко затормозил возле загородного дома Эндрю Васильевича, Этьен открыл перед ним дверь и улыбнулся широкой белоснежной улыбкой. Господин Жагин выскочил наружу, одним движением содрал с него лиловое пальто и забросил дорогую вещь на крышу гаража. Потом достал из кармана толстую пачку долларов и вложил в розовую ладонь Этьена:

– Ступай, парень! Ты уволен!

Негр пошел к воротам быстро, поняв, что в его жизни не все так плохо, а вслед еще услышал: мол, возвращайся в Патриса Лумумбу и доучись! Вот чудеса, подумал…

А здесь уже гувернантки бежали с криками: что приключилось с Самим, кто же его, ненаглядного, обидел? И щеточками его по грязной одежде, и щупали невзначай, поглаживали. А он поднимался по крыльцу и морщился, будто от зубной боли. Здесь и помощник объявился. Дверь открыл, почти кланяясь. И тотчас глупость явил:

– Прекрасно выглядите, Эндрю Васильевич!

– Уволен, идиот!

Помощник рыдал, валялся в ногах, но его оттащили от хозяина другие прислужники.

Господин Жагин, не обращая внимания на служащих, разделся донага и пошел в баню, где долго парился, самостоятельно истязая себя вениками в две руки, а потом терся под душем жесткой мочалкой, не щадя своей белой кожи.

После, хватанув стакан водки, Эндрю Васильевич вызвал парикмахера и велел обрить голову.

Цирюльник пытался отговорить: столько волосы растили, подсаживали с затылка, потом форму выдумывали, красили – а теперь брить?

– Брей!

Ну и побрил придворный своего барина, да так, что заблестел тот огромной лысиной, словно солнцем!

– Натри чем-нибудь, чтобы не светилась.

Все сделал мастер в лучшем виде.

– Шедевр! – похвалил сам себя. – Ни одного пореза!

– Уволен, – возвестил господин Жагин.

Тоже много было визгов и слез. Мол, дети малые, жена бросит из-за разницы в возрасте!..

И его утащили.

Потом стилист.

Появился трясущимся, в желтых ботинках, напомнил Самому Самого.

– Вот что, Павлик, – начал хозяин, – все, что у меня в шкафах, – раздай! Я имею в виду вещи всякие там… диковинные, так сказать…

– Кому раздать?

– А всем. И себе возьми чего надо. Только не всё! Не жадничай!

– И шубу шиншилловую?

– Шубу шиншилловую отошли моей тетке в деревню, Александре Петровне Жагиной. Пусть на печь положит и греется! Обманешь – сам знаешь!

– Сделаю, – обещал стилист, утирая нос тонкого шелка платочком.

– Сам поезжай по бутикам и купи мне одежды всякой простой!

– Коллекцию меняем? – обрадовался Павлик, рассчитывая на огромные комиссионные. От нетерпения он задрыгал ногами, как молодая лошадка.

– Ничего не меняем! – грозно одернул господин Жагин. – Просто покупаем недорогое, неброское… Не выше Армани… Все в тон, цвета деловые! Понял?

– Все понял.

– Обычный «мерседес» возьмем. За рулем сам буду отныне.

– А лимузин? – стилист надеялся по глупости.

– Корыто Милочке отдайте. Пусть на нем в Воронеж, к маме… Чего стоишь? Выполняй! К вечеру чтобы все было!

– Так не успею, Эндрю Васильевич!

– Другой успеет!

– Успею!

Исчез, как короткий ночной сон.

Попросил, чтобы вернули помощника. Нашли здесь же, топтался возле ворот, сопли растирал – милости ждал.

Привели.

– Ты вот что, Антон Искандерович, позвони Самой и сообщи, что я больше с вокалистами не работаю!

Антон от сего известия побледнел и покачнулся:

– У нас же контракт на десять лет!

– Рвем.

– Разорит.

– Авось нет… И остальным двоим тоже сообщи – финита ля комедия!.. Пусть идут к Белоцерковскому! Вот порадуется страдалец!

– По миру пойдете!

– По миру – это хорошо!

– Что делать станете?

– Я теперь, Антон Искандерович, с ударными инструментами работать буду. Ты, кстати, набросай мне договорчик между ксилофоном и мной. Все по-честному. Пятьдесят на пятьдесят. Без всяких штрафняков… Все дела сделаешь – считай себя уволенным с хорошим выходным пособием.

– Понял, – ответил Антон, чувствуя себя негром Этьеном.

– Ну и иди тогда, если понял…

А потом господин Жагин и остальных попросил вон! Всех!

Рыдали, умоляли, грозили – всех вон!!!

Через два часа господин Жагин вышел во двор в одних трусах и подставил бритую голову невесть откуда взявшемуся солнцу. Было морозно, но жирное продюсерское тело холода не чувствовало. Эндрю Васильевич сел на лавку под большую синюю елку и жмурился на голубое небо. С верхушки кремлевского дерева слетел огромный красноголовый дятел. Птица спикировала прямо на лысый череп господина Жагина и что было силы клюнула его в самую макушку.

Удар был настолько сильным, что пробил толстый череп. Птица отлетела на одно крыло, вознамерилась атаковать вновь, но Эндрю Васильевич, взмахнув огромной пятерней, поймал дятла на лету аккурат за шею, поднес к лицу и долго смотрел ей в пластмассовые глаза. Он чувствовал силу крыльев, жажду жизни, но сам истекал кровью, булькающей из макушки, а потому утер свободной от крови рукой правый глаз, ею же взялся за когтистые лапы и, молвив «что, падла, долеталась?», разорвал дятла пополам. Бросил останки на мерзлую землю, встал на них ножищами, поднял к небу окровавленное лицо и, потрясая протянутыми к солнцу ручищами, завыл. И содержалось в этом вое и страданий предостаточно, и силы недюжинной!.. Небо ответило небольшим снегом и ветерком, который занес в рану продюсера несколько крупиц обыкновенной земли.

Яков Михайлович сидел напротив клетки с Викентием и вел с сыном разговор на повышенных тонах.

– Ты ни на что не способен! Ты птица-паразит! Гадкая краснокнижная птица! – Психиатр распалялся: – Я отдам тебя в зоопарк! И денег дам на содержание!

Викентий прыгнул на стенку клетки и уставился в глаза отцу.

– Уууу… – он пытался что-то сказать.

– Не можешь, голубь-помоечник!!! Не можешь ты разговаривать! – И засмеялся. – Жрешь только бесплатно.

– Уммммм…

– И сынок твой безмозглый не смог пробить как следует этому жирному борову башку!

– Уммммм…

– Да нет у тебя ума! – успокоил Яков Михайлович и пыхнул птице сигарным дымом прямо в раскрытый клюв.

– Уммммеееррр сыыынн! – тоненько проговорил Викентий.

– Ишь ты, – психиатр почти удивился. – Говорящая птица! Редкость диковинная! Папагалло!!! – И опять засмеялся. – Папагалло – «попугай» на итальянском. Нет в твоем разговоре ничего удивительного! Попугай разговаривает лучше! Был же в гостях у Трифановской? У нее жако! Как говорит, стервец! Это дорогая птица! А тебя за рубль в базарный день!

– Уумерр сынн! – повторил Викентий и зацокал клювом. – Мой…

– И что теперь, траурный митинг устроить? Подумаешь, птица сдохла неразумная!

– Наа ммоих гллаззаах! Они нне нне раззумныеее…

– Так у тебя их десятки! Сыновей! – уточнил Яков Михайлович. – И о чем жалеть? Ладно бы они с мозгами были, хотя бы как ты… А так – простые дятлы! – засмеялся и вновь пустил едкую струю дыма.

– Тты гад, папа! – дельфиньим голосом определил Викентий и вдруг широко открыл клюв, испустив из птичьего нутра некий странный тончайший звук, так что у Якова Михайловича чуть барабанные перепонки не лопнули.

Психиатр, схватившись за уши, упал и корчился на полу нескончаемо. Пока Викентий испускал звуковые вибрации, Якову Михайловичу казалось, что некий человек в маске рубит его на куски. Делает это обстоятельно и явно имеет многолетний опыт. Сначала ногу отсек топором, вернее ступню. Затем вторую рубанул так, что она отлетела, будто пращей запущенная. А потом палач вогнал рыжий от крови топор точно в живот Якову Михайловичу. А из утробы – фонтан нефтяной. Здесь ужас психиатра на мгновение сменился предсмертной радостью, но она тотчас прошла, когда человек в маске прикурил сигарету, а ненужную спичку отбросил точнехонько в кишки психиатра. Яков Михайлович взорвался и разлетелся по миру. Каждая его молекула, летящая в неизвестность, испытывала нечеловеческий ужас и боль, будто сам Яков Михайлович отравил ее своими химическими препаратами…

Он пришел в себя на полу. Еще немного поерзал на паркете, а потом осознал, что его сущность находится в собственной квартире и ничего ужасного с ней не происходит. Он поднялся на ноги, поглядел на клетку с Викентием, отмотал события назад и вдруг просиял физиономией, будто действительно нефть нашел.

– Талант! – заверещал он, словно сам птицей стал. – Талантище!!! – Он даже попытался обнять клетку с Викентием, но чуть не уронил ее. – Ах, какой дар!!! – оборотился в самые глаза дятла. – Кешенька, еще так можешь? Какой талантливый беззвучный крик!

Птица дернула клювом:

– Дда. Нно ммне ннадо раззозлиться!

– Так разозлись! – попросил Яков Михайлович. – Только не надо палачей, отрубленных конечностей! Прямо как в дрянном фильме!.. Мы же не на скотобойне! Ты должен кричать так, чтобы ужас охватывал людей, понимаешь – ужас, и чтобы ужас не сопровождался картинками. У людей фантазия слабая, видишь, даже у меня. Всякая чушь видится, а натурального, первозданного ужаса не получается!.. А ты кричи, ори, распространяя ужас в чистом виде, – предложил Яков Михайлович и прижег лапу Викентия сигарой.

Птица молчала. Ей было больно.

– Прости, – коротко сказал психиатр. – Надо было проверить… Вероятно, здесь более тонкий механизм. Ты все же человек от природы, а только потом птица! Или птица, а потом… Минуту… – попросил Яков Михайлович, исчез в комнатах, а через некоторое время явился со шприцем. – Не бойся, Викеша! Больно не будет. Ты постарайся, чтобы мне было больно, мозгу моему! Хорошо, сынок? Как я объяснял тебе! Очень постарайся!

Птица подняла левое крыло, и Яков Михайлович вколол препарат в сочленение крыла и туловища, в самый пух вогнал иглу. И принялся ждать…

Ровным счетом ничего не произошло. Все ровно оставалось в атмосфере. Психиатр стоял и глядел на клетку с птицей. Он смотрел и смотрел и вдруг испытал жалость к собственному сыну.

Мой сын – птица. Дятел, блин!.. Жалость была настолько сильной, что Яков Михайлович закрыл глаза и захотел умереть ради сына, за сына. Желание смерти было столь велико, что рука сама нащупала в кармане антикварный пистолетик и поднесла его дуло к самому виску. Палец нажал на курок без сомнений, и Яков Михайлович вновь почувствовал, как его тело распадается на молекулы, каждая из которых хочет смерти. Ощущение было такое, что психиатр бесчисленно размножился и находится в множественном процессе смерти. И длилось сие состояние вечно…

Очнулся психиатр голым, лежащим на кожаном диване.

Он обнаружил свое лицо затекшим пеной, а вспомнить ничего не мог, хотя его трясло, как от пережитого ужаса. Он умел анализировать, отматывать события до нуля, но здесь не было самих воспоминаний.

«Наглотался я чего? – подумал Яков Михайлович. – Но с какой стати?.. Женщины были?.. В квартире чисто».

В комнату вошел Викентий. Его правая рука была забинтована.

– Что случилось? – спросил сына психиатр.

– Ты прижег мне руку… сигарой.

– А со мной что случилось?

– Не помнишь?

– Совершенно. О-о, пьянству – бой!

Викентий нажал на пульт дистанционного управления, и на экран телевизора посыпались сцены человеческого безумия. И демонстрировал сие безумие сам доктор медицинских наук Яков Михайлович, заместитель главного врача психиатрической больницы. На картинке он просто стоял как вкопанный и смотрел в одну точку. Зрачки его были расширены до предела, руки сжаты в локтях, пальцы искривлены, словно он собирался царапаться насмерть. Яков Михайлович, который находился в телевизоре, повернувшись лицом в объектив, вдруг четко, как диктор, сообщил:

– Необходимо вернуть пластинку! Во что бы то ни стало! Ха! Разве дело в «Валенках»! Весь смысл жизни, всеобъемлющего развития Вселенной – чтобы Великий Пазл не сошелся! – И опять замер хищником.

– Что за пазл, отец? – поинтересовался Викентий. – Бред какой-то!

– Не твоего ума дело! – огрызнулся психиатр. – Кто запись сделал?

– У тебя во всех углах аппаратура, – напомнил Викентий. – Ты сам и сделал!

– Черт… Ну, да тебе все равно ничего не известно!

Викентий перемотал пленку до того места, где Яков Михайлович делает инъекцию дятлу. А потом дятел закричал…

– Выключи! – завопил психиатр. – Выключи!!! И через телевизор действует!

Он все вспомнил. Этот нечеловеческий ужас! О Господи!!!

Еще психиатр, пробираясь через воспоминания ужаса, понял, что, если обычные человеческие чувства усилить в десятки раз, даже самые лучшие – любовь, сострадание, чистоту помыслов, этот ужас и настанет! Непременно! Он вспомнил! И про обнаружившийся талант сына вспомнил. Помягчел чертами лица, прикрыл наготу пледом. Конечно, он был в чистом виде естествоиспытателем!

– Я знал, что в тебе что-то сокрыто, – произнес он с чувством гордости. – Мы с тобой таких дел наделаем! Еще весь мир содрогнется!

– А зачем миру содрогаться? – Викентий был готов следовать за отцом, но ему требовались мотивации.