Текст книги "Сопроводитель"

Автор книги: Дмитрий Красько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А чего тебе здесь надо?

– Пакости пришел тебе делать, – честно сказал я. – Ты что, бананы в ушах носишь, не слышишь, о чем я тебя спрашиваю? Пистолет куда заныкал, испытатель презервативов?

Он подумал, стоит ли ему доверять мне столь важную тайну, но, почувствовав, как ствол «Смита с Вессоном» ненавязчиво тыкается ему в зубы, стараясь проникнуть еще дальше – в рот и носоглотку – решил, что стоит. Выплюнул ствол и сообщил:

– Да под подушкой он.

Я навалился на него всем телом, прижав предплечьем горло на тот случай, если ему вдруг вздумается возмутиться. Левой рукой залез под подушку и вынул оттуда пистолет. Смешной такой. Браунинг калибра 6.35. Кажется, «Бэби». У меня такой был. Если в упор, то еще куда ни шло, а с десяти метров и муха бронебойной кажется. Но все равно я сунул пистолет в карман. Как-никак, оружие. Стреляет. Мне было как-то спокойнее, когда, кроме меня, никто не мог позволить себе такую роскошь.

– В принципе, у меня к тебе только один вопрос, – сказал я, выпрямившись. – Больше ничего, хоть с этого можно и посмеяться. Чем быстрее ты на мой вопрос ответишь, тем быстрее я тебя покину.

– Какой, нахрен, вопрос?

Грубость генерала была вполне понятна. Я бы тоже забыл о вежливости, кабы меня разбудили посреди ночи, да еще и пистолетом в зубах поковырялись.

– Вопрос, нахрен, такой, – сказал я. – Где Леонид Сергеевич?

– Какой, нахрен, Леонид?

Слово начало приедаться. Понимаю, нервы, понимаю, в тему, но не все же время. Кому-то надо было завязывать с такой традицией, и я решил показать пример, сложив свою фразу в образец вежливости:

– Это, извиняюсь, адвокат. Работает, извиняюсь, на Пипуса. Если ты, дефективный, скажешь, что не знаешь Пипуса, я, вот крест на пузо, отстрелю тебе пиписку и в коридор ее выкину – пусть народ поулыбается.

– Знаю я Пипуса, – огрызнулся он. – Ну и что? При чем здесь его адвокат?

– Его твои люди вчера утром из моей машины на семидесятом километре сперли. Просекаешь? Это были твои люди, не отпирайся. И я хочу узнать, куда они его заныкали.

– Они ныкали, у них и спроси.

Я разозлился и стукнул ему стволом по лбу. Но, по-моему, промазал. Генерал испытал боль гораздо большую, чем я хотел причинить, пискнул что-то обидное и вошкотнулся под одеялом.

– Но-но! – грозно сказал я. – Не надо истерик. Я ведь могу и обидеться. Вот возьму и уйду. Кому тогда байки травить будешь? В общем, колись.

Генерал мукнул, хрюкнул и раскололся, как кокосовый орех:

– Никуда они его не ныкали. Куда они могли его заныкать? Домой отвезли и там оставили.

– Серьезно? – удивился я. – Он же убежит!

– Никуда он не денется с подводной лодки, – тоскливо вздохнул генерал. – Не сможет он убежать. Не получится у него ничего.

– Ага, – сказал я, соображая, что его либо заперли, либо стерегут.

В любом случае нужен был еще адрес адвоката. Потому что я не мог ждать утра, оставив здесь генерала, который в любой момент может поднять на ноги своих людей. Тогда он испортит мне всю малину, а я этого не хотел.

– Все? – сварливо спросил Коновалов. – Или еще что?

– Адрес.

– Сам должен знать, – нахамил он, но, увидев, что мое лицо помрачнело и стало куда темнее ночи, поспешил исправить произведенное впечатление в лучшую сторону: – Заводская, восемнадцать. Квартиру не помню, но там внизу, около лифта, указатель жильцов.

– А я фамилии не знаю, – окончательно опозорился я.

– Даже так? – удивился авиатор. – Сутягин его фамилия. Как раз для адвоката.

– Ну да, – согласился я и тюкнул его рукояткой пистолета по лбу. Неожиданно для него, да, собственно, и для самого себя тоже. Но надо же было что-то делать, чтобы на время заткнуть ему рот и лишить возможности сопротивляться на то время, пока я его гуманно обезвреживать буду.

Разорвав простыню на полосы шириной сантиметров в десять, я спеленал генерала, как малого ребенка, по рукам и ногам. Потом скатал кляп и заткнул ему рот. Потом вышел в коридор и принялся за охранников. С шулером проблем не было. Пока я сращивал его со столом и стулом, у него так и не возникло желания прийти в себя и полюбопытствовать – а чего это я такого интересного делаю. А вот любопытный, когда я закончил возиться с его ногами и принялся за руки, открыл мутные глаза, вытаращил их до неприличия далеко и распахнул рот, во весь голос собираясь опротестовать мои действия. Но я его доводов слушать не стал, хлопнул по ушам, и он вернулся в небытие.

Покончив с этим малоприятным, но необходимым занятием, я встал и облегченно вздохнул. Первую часть своей дорогостоящей работы я выполнил. И тешил себя надеждой, что заслужил оценку «пять», поскольку сам вышел практически сухим из воды – без единой царапины, в отличие от утренней эпопеи. Что называется, так держать.

В кабинет генерала, вопреки совету Анюты, я подниматься не стал. Просто цель моего визита несколько отличалась от той версии, что я предложил вниманию несовершеннолетней соблазнительницы. И я этой цели достиг. Хотя, конечно, заманчиво было бы обеспечить безбедную жизнь себе, детям и внукам, и будь я на пять-десять лет помоложе, непременно воспользовался бы такой возможностью подзаработать. Но сейчас я, почему-то, стал брезгливее относиться к деньгам. Маразм, наверное.

Отмеряя пройденный ранее путь в обратном направлении, я размышлял о порядках, царивших в этом доме. Странные они какие-то. На втором этаже, в комнате, куда я направляюсь, меня ждет шестнадцатилетняя девица, дочь хозяина дома, не так давно давшая мне стопроцентную наводку на своего папашу, чуть ранее соблазнившая меня и еще чуть ранее – принявшая на грудь солидную дозу водки. В смотровой башне, откуда я шел, покоился ее родитель, человек с положением, обладатель солидного капитала и нехилого самомнения. Но, как мне показалось, жестоко затравленный жизнью – иначе как объяснить все эти ограды, охрану, пистолеты под подушкой, драконовские законы, выдуманные им для своей дочери. Не знаю, может быть, я не прав, но мне кажется, что все диктаторы – и прошлые, и нынешние – становятся диктаторами не от хорошей жизни. Над ними действительно болтается дамоклов меч, оттого они и пытаются всеми доступными способами убрать от себя опасность, оградиться от нее. Что здесь первично, а что вторично – вопрос, разбираться в котором на данном жизненном этапе я не собирался. Может быть, попозже.

Когда я открыл дверь спальни генеральской дочки, она не спала. Встретила меня возбужденным шепотом:

– Ну, как? Все получилось?

– Как задумывал, – честно ответил я, шагнув в комнату.

– Деньги взял?

– Конечно. И уже перевел на депозит, – что это такое, я не знал, но и она – вряд ли. А слово красивое, чего ему зря пропадать.

– Ну, – позвала она, – иди сюда.

Это, собственно, и был самый пикантный момент нашей беседы. Я знал, что она это скажет, и теперь мне надо было как-то объяснить ей, что не могу задерживаться. Но говорить об адвокате не хотелось, а что-то другое не придумывалось. Да и, честно говоря, я побаивался, что экстравагантная девица, уязвленная в своих лучших чувствах, выкинет что-нибудь нехорошее. Какой-нибудь номер, после которого у меня останется одна дорога в жизни – на кладбище. Она, конечно, до сих пор держалась молодцом по отношению ко мне (соблазнение не в счет), и вообще была девушка симпатичная, но уж больно нетрадиционным было ее поведение.

И тем не менее я рискнул:

– По секрету скажу, Аня. Ты только никому больше не говори. Мне надо бежать отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

– Куда? – удивилась она. – Мы же разобрались со всем. Тебя до утра никто в моей комнате искать не будет. Да и днем тоже. Ты даже, если захочешь, можешь пожить здесь какое-то время. Ты мне понравился.

Я подавился собственным языком. Спасибо, конечно, на добром слове, меня еще никогда так высоко не ценили, но я, право, смущаюсь…

– Я бы с толстым удовольствием, Анечка. Но надо бежать. Я же не знал, что там у твоего отца за сокровища хранятся.

– Ах, ты об этом, – поняла она. – Тогда конечно.

Все-таки молодец девчонка. Я расслабленно улыбнулся. Но после следующей ее фразы улыбка с моего лица сползла, словно вовсе не бывала:

– Но на полчаса-то можешь остаться? Всего полчаса, за это время ведь ничего не изменится.

Ах, герой-любовник хренов! Но ведь с шестнадцати лет закон уже не запрещает, правда? Ежели по обоюдному согласию… И полчаса действительно ничего не изменят… Я вздохнул и принялся раздеваться, чувствуя, как тяжело звенит начиненная арсеналом одежда.

– Что там? – спросила моя малолетняя насильница.

– Ключи от сейфа, – соврал я. – Только полчаса, не больше.

10

Дорога, дорога… На часах – четыре утра. С какими-то минутами. Впрочем, время неважно. Важна дорога. У меня к ней несколько странное отношение, не знаю, как у других. Не имеет разницы, на чем я еду – на машине, на поезде, на самолете; куда и зачем; неважно, что мелькает за окном – одинокие фонари ночного шоссе, телеграфные столбы – символ дембеля, или офигевшие от соседства с чудом техники птицы. Важно, что я – в дороге, я – двигаюсь.

Какой-то олух давным-давно сказал, что движение – жизнь. Он был слегка не прав, этот древний олух. Камень, падающий с крыши на голову случайному прохожему, тоже олицетворяет движение; но камень, падающий с крыши – это не жизнь, это – смерть. Он неживой. И прохожий тоже скоро станет неживой. Движение не жизнь, но когда жизнь в движенье, ощущение жизни многажды усиливается. Во завернул, а?! Но ведь так оно и есть. Когда я двигаюсь – еду, лечу, плыву, – у меня в принципе не может возникнуть ощущение, что я в этой жизни ненужный балласт. Я ведь еду, лечу, плыву, значит, я что-то делаю, правда? Значит, на то есть причины, значит, это кому-то нужно, и я, получается, небесполезен. Такая вот философия, такое вот отношение к дороге.

Но это так, к слову. Осознанно я об этом не думал. Вертел баранку и любовался видом залитого ночными огнями пригородного ночного шоссе, обрамленного пушистыми и почти живыми в бегущем отсвете фар деревьями и многочисленными рекламными плакатами. Некоторые из которых, в пику своему невзрачному дневному виду смотрелись весьма эффектно в контрасте света и тьмы.

А думал я о только что покинутом мною доме. Слегка о генерале. Больше, естественно, о его дочке. Экстравагантная девушка, ничего не скажешь. Наверняка в сложностях взаимоотношений между ней и родителем есть солидная доля ее заслуг. Но в данный период времени мысли мои были заняты все-таки не конфликтом отцы-дети. Меня беспокоил я сам. То, что я не смог перед ней устоять. Хотя всегда считал себя довольно волевым человеком. Впрочем, это лишь мое, сугубо личное, мнение. И потом, она была так молода, так свежа и привлекательна. В ее неопытности было что-то завораживающее. Я уже забыл, как это бывает с начинающими. Но, с другой стороны, и я был уже далеко не тот прыщавый юнец с непропорционально выгнутыми пальцами, и ощущения были совсем не те. Меня слегка мучила моя беспокойная совесть. Но ведь, опять же, шестнадцать – это самый сок. Раньше в этом возрасте замуж отдавали, и какой мужик не мечтает провести ночку, подобную моей нынешней? Если кто скажет обратное, можете смело высасывать ему глаз: он лжет.

Мне понравилось, да. Чего уж там. Тем более что я сам не ожидал такого теплого приема от обитателей этого дома. Дурацкого, между прочим, дома. С дурацкими нравами. Хотя… По собственному опыту я знал, что очень многие зажиточные семьи отличает именно это. Деньги людей портят. Деньги и власть. Есть две профессии на свете, способные в кратчайшие сроки превратить ангела в беса – бухгалтер и милиционер. Первый портится из-за обилия денег, проходящих через его руки, второго портит власть над людьми. Миллионерам в этом смысле еще сложнее – большие деньги подразумевают большую власть, и люди теряют человеческий облик в два раза быстрее. Начинают выдумывать какие-то свои правила игры, заставляя всех, кому посчастливилось попасть на их территорию, неукоснительно подчиняться им. Причем потомство совсем не обязательно подчиняется родительским правилам и частенько выдумывает свои. Получаются конфликты. Что, впрочем, не странно – закон природы. Но, поскольку возможности обоих поколений на порядок превосходят возможности обычного среднестатистического гражданина, эти конфликты выходят весьма жесткими.

На свое счастье, я не был ни миллионером, ни отпрыском миллионера. На какое-то время я попал в их дом и поимел счастье общения с ними. С дочкой понравилось, с папой – нет. И все. Проехали.

Передо мною в ночи лежала дорога. И вела она, следуя показаниям, выбитым из генерала, на Заводскую улицу, к восемнадцатому дому. Куда-то в индустриальную зону. Куда именно, я не знал. Но предполагал.

Собственно говоря, индустриальная зона – самый неблагополучный в экологическом плане район города. Химзавод, фармзавод, металлургический завод, куча других каких-то заводов. Трубы, стабильно коптящие небо даже в нашу упадочно-припадочную эпоху, горы ржавеющего железа, выбросы и отбросы, которые, кажется, никогда и никем не вывозились. В общем, та еще обстановочка. Когда-нибудь, как пророк говорю, там начнут рождаться исключительно трехголовые.

Адвокат мог выбрать себе место для проживания и получше, однозначно. У него, у адвоката, судя по всему, денежки водились. Так что за чем была задержка – не знаю. Может быть, он был скрытым токсикоманом и обожал дышать выхлопами. А может, у него был сдвиг по фазе и неистребимое желание держаться поближе к трудовому народу. Единственное, что я знал наверняка – это то, что Леонид Сергеевич был странным типом с непредсказуемым поведением. От таких чего угодно ждать можно.

В общем, я катил к нему сквозь ночь, вооруженный до зубов – «Смит и Вессон», ПМ, «Браунинг». Катил, чтобы вызволить его из неприятности, в которую он влип не по моей вине, но не без моего участия. Если он заперт – отпереть, если связан – развязать, если под охраной – уворовать его у охраны. Моя бы воля, я бы плюнул на Леонида Сергеевича и отправился спать, тем более что глаза слипались. Дело не в алкоголе, принятом в приятной Аннушкиной компании – тот практически успел выветриться. Просто время было такое, когда все порядочные люди мирно смотрят цветные сны, ни о чем больше не мечтая. Но мне пообещали за освобождение адвоката деньги – притом немалые, – так что это была на данный момент моя работа, и я, как человек аккуратный, собирался выполнить ее, чтобы комар носа не подточил. За такую сумму можно и постараться.

Дом номер восемнадцать оказалось довольно сложно найти. В общем ряду строений, составлявших улицу Заводскую, его не было. Меня это удивило, но не сильно. Будучи таксистом до мозга костей, хоть и с приставкой «экс-», я прекрасно знал, что у наших градостроителей имеет место оригинальное чувство юмора. Заныкают где-нибудь пятиэтажку, пронумеруют ее и присвоят название улицы, до которой от этого дома километр с хорошим гаком, и то если огородами, напрямую. А потом гнусно хихикают, наблюдая, как честные граждане ломают головы и ноги в поисках потерянного строения.

Приняв во внимание такую особенность российского архитектурного менталитета, я, по принципу великого собаковода и ловца китайских шабашников Никиты Карацупы, начал нарезать круги, постепенно их увеличивая, и вычислил-таки нужный дом. А, вычислив, понял, почему адвокат Пипуса не захотел менять его ни на какое другое местожительство. Больше того, я понял, что, сделай он это, я первый обозвал бы его идиотом.

Дом номер восемнадцать, вопреки всем моим прогнозам, совершенно выпадал из индустриальной зоны. Во-первых, потому, что отстоял от ближайшего завода на полкилометра, что для данного района совершенно нетипично, а во-вторых, потому, что был защищен оградой из рощи высоченных деревьев. Я таких давно уже не видел. Лет по триста на каждое. Вероятно, остатки леса, вырубленного еще при основании города. Однако остатки выглядели весьма внушительно, и в качестве зеленых легких, думается, функционировали неплохо.

Я вылез из машины и подошел к подъезду. И сплюнул с досады. Эта воздушная сука с генеральскими погонами все-таки подложила мне изящную свинью. Соврал он или нет, не знаю, проверить еще не успел, но в том, что не сказал всего, уже убедился.

Дверь в подъезд была заперта. Рядом с ручкой топорщилась коробочка с множеством кнопочек, на которых, специально для любителей математики, были нарисованы циферки. Моя беда заключалась в том, что, зная все цифры, я не знал кода. А тыкать подряд в каждую в надежде наткнуться на нужный вариант – так лучше сразу вытащить пистолет и расстрелять замок. Вернее будет. Да и быстрее. Сколькизначный здесь код? Двух? Трех? Восьми? Этак я здесь рисковал зависнуть аккурат до белых мух.

Конечно, будь я взломщик, проблем бы не возникло. Я давно знаю истину, что замки помогают только от хороших и честных людей, и готов подписаться под ней обеими руками. Но тот факт, что я хороший и честный человек меня, почему-то, не радовал. В данный момент я предпочел бы быть злым и паскудным негодяем, но попасть внутрь.

Однако мечтать я мог сколько угодно и о чем угодно, но подлецом, исходя из того, что продолжал стоять на крыльце, все равно не становился. И не имел ни малейшего понятия, как им стать, чтобы – р-раз! – и не отходя от кассы. Пускать в ход пистолет с целью перебудить весь дом не хотелось. В конце концов, у людей самый сон, и, если кто-нибудь высунется из окна и обматерит меня разными ласковыми словами или, еще лучше, сбросит что-нибудь тяжелое на голову, винить будет некого. Кроме самого себя, любимого.

Я стоял и думал, что делать дальше. Одновременно надеялся, что кто-нибудь выйдет или войдет. Однако зря надеялся – время с четырех до пяти совсем не то, чтобы люди шарахались туда-сюда, словно конопляные муравьи.

И не сказать, чтобы ночь была чересчур холодной или я совсем незакаленный. Но у меня поверх волосатой груди была только хлопчато-нейлоновая рубашка да чувство гордости от осознания того, что я – человек. И все. Рубашка не грела и с трудом сохраняла остатки тепла от моего тела. Чувство гордости не делало даже этого. В результате меня стала бить крупная дрожь, а в голову полезли разные мысли.

На любой вкус – хорошие и не очень. Например: поехать домой и принять горячую ванну. Или такая: поехать домой и выпить горячего кофе – во-первых, согреет, а во-вторых, взбодрит. Или вот еще: поехать домой, где у меня в заначке еще валялась парочка гранат, и подорвать на хрен эту дверь вместе со всеми пауками, которые в ней жили. Но, о чем бы я не подумал, в мыслях все равно присутствовала поездка домой. Наверное, это было символично. Наверное, на это стоило обратить внимание. И я обратил.

Плюнул на крыльцо и пошел к машине. Ну ее к чертям собачьим, эту дверь. С ней можно и воспаление легких заработать. Даже двухстороннее. Как дважды два – четыре. А я к своему организму относился на удивление нежно и бережно, за исключением отдельных моментов, и награждать его такой восхитительной болезнью не желал.

А чего, в самом деле? Приму горячую ванну, согреюсь и взбодрюсь. Выпью горячего кофе, опять же, согреюсь и взбодрюсь. Возьму гранаты, согрею и взбодрю аборигенов. Не все мне шиковать, надо и с людьми делиться. Вот только какого тогда, спрашивается, черта, я в такую рань уехал из генеральского дома? Лежал бы сейчас под боком у его дочки, грелся и бодрился. И чтобы да – так ведь нет, понесла меня нелегкая выручать адвоката, изрядного, между нами, засранца, который, ко всему прочему, не позаботился перед моим приездом открыть общую дверь. Ему же хуже – миг освобождения слегка отодвигается.

Рассуждая таким образом, я уселся в машину, достал сигареты, закурил. Я ведь никуда не торопился, правда? Так что можно было пяток минут посидеть, подождать. Вдруг да подъезд все-таки отроют. Ну, мало ли. Может, у человека хобби такое – мочиться по ночам сугубо на улице. Всякое бывает.

Генерал, конечно, сволочь солидных размеров. И душа у него черная. Будь она посветлей, он открыл бы мне тайну двери. А так… Он сыграл в беспроигрышный вариант и, хоть и получил пистолетом по башке, мог довольно потирать руки: я остался в дураках.

Обидно, конечно, но обида моя неожиданно была сглажена появлением двух парней нехорошего вида. Они таки открыли дверь. Причем, с той стороны. Один из них нес в руках телевизор, у второго за спиной была битком набитая сумка. Еще одна болталась на локте.

Я присвистнул и на всякий случай съехал с сиденья так, чтобы глаза смотрели в просвет между баранкой и щитком приборов. Таким макаром меня с трудом разглядели бы и днем, зато сам я получал возможность любоваться объектом внимания сколько влезет, причем бесплатно.

Парни сделали плановую остановку на крыльце и осмотрелись. Один из них ткнул другого локтем в бок и до меня донесся его приглушенный голос:

– Зычь, Юрок, тачка. Берем? А чего пешедралом это шмотье таранить?

– Грех не взять, когда дают, – согласился Юрок, и воры, синхронно развернувшись на каблуках, направились к моей машине.

Я, конечно, гостям завсегда рад, но только когда они званные. Эту парочку я не звал. Я их, натурально, вообще впервые в жизни видел. А потому вынул первое попавшееся под руку оружие. Это был «Браунинг». Я привел его в боевую готовность и стал ждать, сдвинув кресло назад и опустившись еще ниже. Боковые окна были тонированы, а если одно было и приспущено, то лишь слегка – исключительно для свежести, но не для сквозняка. Свет в салон сквозь них почти не проникал, и я очень надеялся, что, в случае чего, лобовуха тоже не подведет и меня не заметят.

Через несколько секунд шелест шагов оповестил, что визитеры совсем рядом. На всякий случай я попытался принять окраску окружающей мебели, но сомневаюсь, что сильно преуспел в этом. Однако лицо, в тот же момент прижавшееся к лобовухе снаружи, ничего подозрительного не заметило и, уплыв куда-то в сторону, сообщило напарнику:

– Кажись, пустая.

– Да какая разница? – с плохо скрытым оптимизмом возразил напарник. – Пустая или нет – мы ее берем!

В ту же секунду дверь открылась и в проеме показалась согнутая фигура. Очевидно, того самого замаскированного оптимиста.

– Смотри, Пернатый, а она еще и не заперта! – сообщил посетитель и удивленно заткнулся, нащупав глазами «Браунинг».

– Ну, чего встал? – недовольно спросил Пернатый. – Ящик же тяжелый. Да и сматываться надо.

– Ша! – подал голос я. – У меня есть идея получше, только не вздумай сразу бежать, а то заработаешь запасную дыру в заднице – срать неудобно будет.

Взяв Юрка, который торчал в проеме и мешал мне хуже вставной челюсти, за морду лица, я отпихнул его взад и выбрался из отсека для ног, где, к собственному удивлению, умудрился поместиться почти целиком. Слегка размяв подзатекшие члены, я на всякий случай пару раз ненавязчиво продемонстрировал им пистолет. Хуже не будет, разве что потом штаны постирают. А вот уважения прибавится.

– Так вот, об идее. Не знаю, как вы, а я в нее, натурально, влюблен. Идея такая. Сейчас вы разворачиваетесь и несете все это добро обратно. Кстати, что у тебя там? – я ткнул Юрка в сумку.

– Да так… – убито промямлил он. – Рыжье, брюлики, шелест. Шмотье разное.

– Нехорошо! – я укоризненно покачал головой. – Люди горбатились, здоровье гробили, а вы за одну ходку – раз, и все. Нельзя же так. Хоть бы раза три сходили, чтобы хозяева к потере постепенно привыкали…

Я почему-то всегда думал, что я один такой дурак. Ан нет, оказалось. Пернатый тоже не прочь был почувствовать себя героем. Он выронил телевизор из рук. Ящик, даже не расколовшись, ударился об асфальт, подпрыгнул и откатился в траву. А тот, кто еще недавно держал его в объятиях, змеей метнулся ко мне и ловким ударом выбил «Браунинг» из руки.

Больше он со мной ничего сделать не успел. Потому что я лягнул его в живот. И, пока он, корчась на земле, пытался нащупать выроненный мною пистолет, вынул «Смит-и-Вессон». И поинтересовался:

– Вы чего, ребята? Вас что, мамка стоя рожала? На бетонном полу? Зачем вы так со мной? У меня же целый арсенал. Я же, если открою огонь из всех орудий, на молекулы вас разнесу. Лежи и не вошкайся, – это уже к Пернатому в индивидуальном порядке. – А лучше всего встань и возьми телевизор обратно туда, откуда выронил. Все равно у тебя руки больше ни на что не годятся.

Пернатый послушался, встал с видом одновременно недовольным и виновато-побитым, поднял телевизор и, исподлобья глядя на меня, застыл, ожидая приказаний.

Юрок на протяжении всего представления постоянно менялся в лице, и краем сознания я все время удивлялся его пропавшему дарованию клоуна-мима. Какие деньги мог огрести товарищ, уйди он вовремя из тюрьмы в цирк! Но не приняли, видать. Сперва, когда «Браунинг» вылетел из моей руки, у Юрка радостно заискрились глаза и затрепетали ноздри. Совсем, понимаешь, как собака Баскервилей, учуявшая, получается, очередного Баскервиля. А когда я вынул «Смит-с-Вессоном», он стал совершенной тухлой селедкой, даже глаза сдохли. Мол, что с меня возьмешь – мыши, и те мараться не станут.

В общем, презанятная парочка. Я махнул револьвером в направлении подъезда:

– Вперед, орлы! Нас ждут великие дела.

Они понуро побрели в указанном направлении. Первым – Пернатый с телевизором наперевес. За ним – Юрок, обвешанный сумками. Я подобрал «Браунинг» и пристроился замыкающим. По пути Юрок попытался присесть мне на уши, тихо, но настойчиво бубня на ходу, якобы себе под нос:

– Послушай, командир, ты что, мусор, что ли, в натуре?

– В натуре, гадом буду, нет, – ответил я. – Даже рядом не сидел, век воли не видать. Да заболят мои наколки.

– Эггх… – поперхнулся он. – Это… А зачем ты тогда мусарскую работу лопатишь?

– А это… – передразнил я его. – Я вас, гадов, терпеть не могу. Меня самого раз обворовали. Все вынесли. Целый месяц до получки тараканов рубал, потому что больше нечего было. Вы же, суки…

– Ты не сучь! – гордо вскинул голову Юрок и заработал по загривку.

– Ты пасть закрой, – посоветовал я. – И слушай на меня. Если командир сказал – суки, значит – суки. И никаких доберман-пинчеров. Будешь несогласный – я и побольнее ударить могу. Места у человека разные бывают. Промежность, например. Я, говорю, вас, сук, потому не люблю, что вы же не смотрите, у кого хату выставляете. Работяга он или халявно бабки огреб. Вам главное – нажива. А представь реакцию человека, который вернулся со смены, потом провонялся, устал, как скаковой ежик. А тут, оказывается, у него еще и все вещи поперли. Шакалы вы.

– А чего… – Юрок, видимо, решил объяснить мне законы воровской романтики, но я, знавший их чуть не на зубок, не пожелал слушать снова, а потому больно ткнул его в шею. Юрок быстро раздумал читать лекцию, махнул рукой и буркнул: – А, ладно. Чего там, в натуре.

А чего, в натуре. Ничего. Пернатый вот уже до двери добрался. Несколько уверенных движений распальцованой дланью, и она гостеприимно распахнулась. Вот это, в натуре, дело.

Мы оказались в шикарном белом фойе. Я грубо протолкнул воров вперед и устроился перед списком жильцов, не выпуская, однако, своих спутников из виду. Боковым зрением, но все же.

Л.С. Сутягин, адвокат, как и следовало ожидать, оказался только один. Жил он на пятом, предпоследнем этаже. Можно было подняться на лифте, можно было и пешком пройтись. В принципе, невысоко. Но я предпочел сначала спросить у домушников:

– Эй, парни, а вы из какой квартиры барахло сперли?

– Из восемьдесят шестой, – буркнул Юрок. – Слышь, командир, хочешь, мы тебе все бабки скинем и уйдем, а? Тебе проблем нет, а мы шмотье пихнем, и тоже в наваре будем? А?

– Бэ! – сказал я. Восемьдесят шестую квартиру занимал В.Г. Козин, предприниматель. Хрен его знает, что он предпринимал, но воров я действительно не любил, а потому мотнул пушкой в сторону лифта и скомандовал: – Вперед!

Наша грустная процессия поднялась на шестой этаж, где, собственно, находилась обворованная квартира, и подошла к нужной двери.

– А теперь занесите вещи внутрь, – посоветовал я. – Сделайте человеку приятное. Телевизор, думаю, все-таки стряхнулся, но это лучше, чем вообще ничего.

– А может… – протянул Юрок.

– Совсем не может, – я грустно покачал головой. – Импотент давно. Вперед.

Они подчинились. Юрок вынул из кармана связку отмычек, вставил одну в замок, маразматически побултыхал ею из стороны в сторону, и дверь бесшумно раскрылась. Быстро выпростав руку, я выхватил связку из его руки и покачал головой – мол, без возмущений. Оба вора вошли внутрь, а я, подлый, как канцелярская кнопка на стуле, закрыл за ними дверь. На замок. А чтобы они не вздумали чего учинить, выстрелил в потолок. Теперь соседи проснутся, начнут звонить в разные милиции, и эти двое будут сидеть тихо, как мышки. Даже носа наружу не покажут.

А я, чтоб меня не заметили, быстро и бесшумно сбежал вниз и позвонил в дверь Сутягина Л.С., адвоката. Ау-у! Я пришел дать вам волю.

Особой радости за дверью мой визит, однако, не вызвал. Он вообще ничего не вызвал. Дверь мне просто не открыли. Конечно, а чего я ожидал? Будь там посланцы Коновалова, они бы при звуке выстрела повели себя так же, как Юрок с Пернатым. А если Леонида Сергеевича посадили под замок, то он не сможет мне открыть, даже исчешись у него пятки от желания сделать это.

Опять приходилось полагаться только на себя. Впрочем, ладно, я привык. Осмотрев связку отмычек, выбрал одну, на мой взгляд, наиболее подходящую, и вставил в отверстие для ключа. Угадал. После недолгих манипуляций замок щелкнул и открылся. Как раз вовремя – наверху послышался скрип открываемой двери и встревоженный женский голос. Сжав поплотнее пистолет, чтобы он подбодрил меня своим весом, видом и другими достоинствами, я заскочил внутрь.

11

Квартира Леонида Сергеевича встретила меня совсем не тем, чего я от нее ожидал. Ни шума, ни гама. Никто даже не выстрелил в меня для разнообразия. Скучно живем, братцы. И темно, потому что внутри – хоть глаз выколи. Ни в одной комнате, ни в ванной, ни в туалете, свет не горел. Даже с улицы не проникал ни один лучик дохлого ночного света, уж какой бы там ни был. Видно, шторы были задернуты. Зачем и почему – вопрос.

Сперва я прикинулся ветошкой и застыл. Фиг их знает, может, умные попались. Услышали выстрел наверху и погасили свет. Просто так. На всякий случай. А тут и я нагрянул.

Однако темнота настолько густо была перемешана с тишиной, что я в конце концов решил, что квартира пуста. Похоже, генерал обманул меня, подлый. Но, как бы там ни было, я пришел сюда и должен был проверить что и как.

Осмелев, я принялся блукать во тьме в поисках выключателя. Дважды цеплялся за что-то ногой, запутался в вешалке, полной одежды, и лишь потом догадался чиркнуть зажигалкой. Выключатель сразу нашелся – торчал рядом с вешалкой и гнусно ухмылялся, глядя на мои шараханья во тьме.