Текст книги "Барин из провинции (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13

– Нет-нет… Лешенька, милый, ну что ты! – лепечет Амалия, отбиваясь от меня скорее из приличия, чем из-за отвращения.

Не скажу, что полтинник ушёл мимо кассы, но и выхлопа большого не было. Хотя место выбрал я вполне стратегическое: снизу – куст плотный, за которым явно ухаживает местный садовник, сверху – ветви раскидистого дуба. Идеальный блиндаж для романтического уединения.

Нацеловавшись, я успел пройтись и по округлостям барышни – правда, только в первом натиске. Потом девица включила «режим недотроги». Но – главное – Амалия возбудилась. А это уже показатель того, что провинциальный барин, как минимум, по душе пришелся. Так что сую в девичью ладошку аккуратно сложенную бумажку с адресом моего будущего московского гнёздышка, и мы возвращаемся на прогулочную тропинку под надзор Жозефины, которая – какая досада – случайно встретила свою знакомую и заболталась. Француженка-гувернантка строго оглядела свою подопечную, и не заметив беспорядка в одежде оной, расслабилась.

После недолгой прогулки едем домой. Тимоха на козлах подкалывает меня:

– Ну что, нагулялся, мартовский кот?

– Да иди ты! – отмахиваюсь я.

– А барышня тобой заинтересовалась всерьез. Спрашивала, сколько у тебя душ, в порядке ли имение. Даж пятак дала за откровенность!

– Так. Подробно давай. Что ты там наплёл? И не смей юлить! А то узнаю правду – будет тебе пятак… Или – в пятак.

– Всё путём, шеф. Расписал о тебе в лучшем виде. Типа ты в некотором роде, богатый деревенский мажорчик: тянешься к наукам, в хозяйстве у тебя всё по последней моде, церковь новую отстроил. Твой моральный облик хвалил. Говорю, святой почти мой барин: крестьянкам подолы не задирает, по балам не шляется, храбрости отменной…

– Ну, про моральный облик ты, Тимоха, зря распинался. Я его уже малость подпортил в парке.

– А я пока стоял, вас ждал, таких краль здесь видел! Отпустишь вечерком к соседям? Там меня звали.

– Да иди. Пятак, тем более, у тебя есть, так что – завидный жених.

Вообще, вечером я хотел с Адамом повспоминать ещё чего-нибудь из будущего. Но зачем мне неволить единственного человека, с которым могу быть откровенным? Он же не виноват, что попал в тело крепостного. К тому же ведет себя ара как нормальный товарищ – надёжный, весёлый, и даже врать умеет в мою пользу!

Позаниматься с Владимиром тоже не выйдет – тот уже накосорезился и спит. Остаётся два пути: или на променад, или спуститься в гостиничный ресторанчик. Он тут небольшой, но, на вид, приличный. Даже музыкальное сопровождение имеется. Правда, одна лишь скрипка играет, и при том весьма тоскливо. Цыгане вчера куда как веселей распевали и отплясывали.

Лень – как всегда – взяла верх и решила за меня. Гулять по Хитровке? Да ну нафиг. Помнится, что-то я в будущем слышал про этот райончик, и, надо признать, отзывы были нелестные. Хотя, такие приличные люди тут обитают – Елизавета Васильевна, например…

Иду в ресторан. Выбрал столик, устроился поудобнее, заказал вино. Вроде и не кислятина – терпкое, с каким-то там ароматом… но не зашло. В следующий раз, пожалуй, попробую пиво. Именно пиво, а не полпива. Никак не привыкну, что тут оно может быть и трёхградусным, и даже двух, и на вкус напоминать слегка перебродивший квас.

Чтобы не пить на пустой желудок, заказал ещё тарелку сыров. Вот тут, признаюсь, угадал – сыры отличные: и твёрдые, и мягкие, и с плесенью даже есть. Весьма недурны. Жаль, только не с кем поговорить – Владимир спит, Тимоха по девкам пошёл…

В зале – столиков двадцать. Небольшие, в основном, на двоих-троих. Но вполне уютные, с кружевными салфеточками и видавшими виды свечами. Рядом со мной, например, устроился худощавый паренёк с плутоватой, но смышлёной физиономией. Сидит, читает газету. Грамотный, значит.

Есть пара столов побольше – на компанию. За одним, дальним, расположилась шумная молодежь, по виду мещане. А вот тот, что ближе ко мне, занят купечеством. Те бородатые все до единого, и веет от них дорогим табаком, деньгами и самодовольством. Но выделяется среди них один… Нет, не внешне – они все как под копирку. А вот по отношению к себе товарищей – явно тут он главный и наверняка самый богатый. Мужик этот лет сорока, может и меньше, но борода солидная, так что возраста не разглядеть. Наливают ему первому Когда он говорит, все молчат. Вот и сейчас он степенно рассказывает о своем промысле.

– Ещё из Америк я привёз хорошее турецкое пшено – Маис, как оно по-правильному называется.

Кукурузу, что ли? – заинтересовался я и стал приглядываться к компании бородачей. Кстати, сам я бриться вынужден, ибо клочками борода растёт. Да и не борода то – так, пушок один. Похоже, в теле Лешеньки не светит мне обзавестись солидной окладистой бородой. А жаль. В этом времени сей предмет мужской гордости хоть и не даёт сразу титула или чинов каких, но уважения при первом знакомстве добавляет точно.

А может, чего и мне заказать из «Америк» тех, раз купец там бывать изволит? Табак? Да не курю я. Ром? Тоже без надобности. Эх, «Кока-колы» бы сейчас – да чтоб со льдом и в тонком стакане! Только вот беда: не изобретена она ещё. Но ведь… кока-то точно есть! Самое натуральное растение. Листья коки веками индейцы жевали для бодрости. И если свежие листья этого растения быстро теряют свои свойства, то сушёные хранятся месяцами. Да и в горшке, под видом диковинки для сада, вполне можно их привезти.

Правда, потом вспоминаю: в «Кока-коле» использовались не только листья коки, но и орехи кола – именно они кофеин содержат. А те, если не ошибаюсь, растут в Африке. Мне как-то привозили – я баловался: молол орехи, заливал горячей водой… бодрило.

Пока я обо всём этом размышлял, за соседним столом случился небольшой переполох. Вернее, не совсем переполох – так, деловая взбучка. Тот самый «американец»-купец отчитывал полового – мальчишку лет двенадцати, худенького и лопоухого. Он что-то там уронил и, судя по всему, на главного купца попало прилично.

Емельян Никитич – так его называли соседи по столу – первым делом стал драть уши малому. Потом прибежал хозяин ресторана – лично, для улаживания инцидента, и добавил пареньку пару затрещин. Мальчишка с выражением обречённой покорности на лице стоически терпел побои: видать, работа мальцу очень нужна, а до ювенальной юстиции ещё далеко.

Купец, устав ругать неловкого полового, стал отряхиваться и, сделав пару шагов, оказался почти у моего столика. Решаю воспользоваться ситуацией.

– Уважаемый, сзади внизу у вас край кафтана грязен! – вежливо подсказываю я.

– Сюртук то! Такая шерсть дорогая… – сетует купец и, задрав подол, пытается рассмотреть ущерб.

– Слыхал, вы в Америке бывали, – спрашиваю между делом я. – А в какой, если не секрет? В Южной али в Северной?

Вопрос, между прочим, не праздный. Кока, которую я задумал раздобыть, растёт отнюдь не везде. Боливия, Перу, Колумбия – вот где её родина. И не всякая «Америка» годится.

Купец с любопытством бросил взгляд в мою сторону:

– Сейчас вот в Новоархангельск собираюсь. Аляска, стало быть. Американская, но наша. Надо ли чего, любезный?

«М-м… Не совсем то,» – думаю я. Но виду не подаю. Кто знает, вдруг через этот Новоархангельск есть путь и в Южную Америку? Торговля нынче куда только не добирается.

Купец, похоже, сразу признал во мне человека благородного сословия. А может, это ему трактирщик на ушко шепнул – дескать, клиент важный. Меня тут, к слову, уже знают. Когда заселялся, вёл себя как настоящий барин: говнился – требовал лучший номер, но со скидкой. Хозяева, видать, к таким «породистым» занудам тут привыкшие, пошли мне навстречу. Номер в итоге достался вроде бы и недорогой, но ощущение, что где-то в этой сделке меня элегантно поимели, не покидает до сих пор.

Я, на всякий случай, уточняю детали: мол, листья продолговатые, блестящие, жуют их индейцы от усталости. Купец, морща лоб, мотает бородой – видно, не догоняет.

Но тут на помощь приходит молодой парень с соседнего стола – тот самый, с плутоватой физиономией и газеткой в руках:

– Гумбольдт об этом растении писал, в своём труде о Новой Испании!

– Да иди ты! – вырывается у меня от удивления.

– Книга, конечно, на французском, но, уверен, вы поймете. Могу дать вам почитать. У меня с собой в номере она.

Знакомимся. Молодого парнишку зовут Евстигней. Имя вроде бы крестьянское, но он, оказывается, тоже дворянин. Правда, из безземельных, а значит, парень с амбициями. Окончил совсем недавно основанный императорский Санкт-Петербургский университет. Причём учился на факультете физико-математических наук, но с элементами естественно-исторического направления, где преподавалась, в том числе, и ботаника. Евстигней даже успел послужить в тамошнем Ботаническом саду, и в Москву прибыл буквально сегодня.

Поднимаемся к Евстигнею. Номер у него в гостинице – самый дешевый, я своим парням и то лучше снял. Но экономит он не из жадности, а по необходимости. К тому же завтра у молодого человека судьбоносный день – идёт устраиваться в Императорский Московский университет. Там ему, дескать, уже обещано место на кафедре естественной истории, где преподают и ботанику, и зоологию, и минералогию.

Экономил Евстигней на всём, кроме книг. С собой в Москву он притащил два десятка увесистых фолиантов, один из которых назывался «Essai politique sur le royaume de la Nouvelle-Espagne». Смотрю на год выпуска – 1811. Совсем свежее издание.

Парень листает книгу и быстро находит нужное место… Чёрт, всё верно – автор описывает культуру и обычаи народов Анд, включая жевание листьев коки.

– Я завтра тоже собираюсь в университет, – как бы между прочим делюсь информацией. – Там состоится заседание «Общества любителей русской словесности».

– Так ты писатель? – заинтересовался Евстигней.

– Поэт, – бодро соврал я, но декламировать’свои' стихи постеснялся.

– Кстати, Гумбольдт в большой дружбе с Канкриным. А тот – любитель поэзии, – просветил меня молодой ученый.

– С кем? – не понимаю я.

– Ты что, не знаешь министра финансов Российской империи? – на лице Евстигнея выражение неподдельного удивления.

Я, признаться, лицо царя-императора с трудом вспомню, а уж про его министров и слыхом не слыхивал. Поэтому, промычав с умным видом что-то нейтральное, иду к себе в номер спать.

Спал я, как говорится, без задних ног, и пробуждение вышло крайне неприятным. Будит меня… полицейский! Представился квартальным надзирателем. А виноват, как водится, Тимоха – попался ночью, возвращаясь с блуда, да ещё с гостинцами в виде еды.

– Прошу прощения за беспокойство, ваше благородие, – с почтением начал толстый дядька с пышными усами. – Но обязан был удостовериться: сей мужик действительно в вашем владении состоит?

– Мой, – буркнул я, ещё не отойдя ото сна. – А что он натворил?

– Да ничего, пожалуй. Шёл в поздний час, с поклажей. Бумаг при себе не имел. Сказывал, будто бы служит при вас. Но сами изволите понимать: подлое сословие соврёт – недорого возьмёт. А разбудить мы вас сразу не осмелились: человек на стойке сказал, что вы нраву крутого и обидчивого…

Ну да. Это я зря, конечно, выёживался при заселении. Слишком натурально сыграл барина.

– Продукты при нём были. А ну как краденые? Идти к госпоже Хитрово тоже не решились. Поэтому посадили его в участок до утра. А нынче вот, в целости и сохранности, возвращаем вам. Глаз, примечу, у него уже подбит был – не наше то дело.

– Это он с цыганом, что давеча полез в дом к Елизавете Васильевне, дрался, – пояснил я, отыскивая в кармане мелочь. – Пострадал, можно сказать, за правое дело!

– Так, значит, не зря мы его кормили и поили, – с нескрываемым интересом глянул на мою горсть монет квартальный.

– Это вам, господин надзиратель, за труды ваши и на расходы, – подаю пригоршню медяков и парочку серебряных.

Там не меньше рубля вышло. Жмотиться в подобной ситуации мне не с руки: могли ведь и дубинкой Тимоху огреть!

– Дубинкой пару раз стеганули. А кормёжка… так, кваску плеснули да пирожок один на всех дали. А вот колбасу, ироды, украли! Лук да яйца отдали, а колбасу – нет… Паспорт мне, Алексей Лексеич, надо бы выправить. В камере народ подсказал как.

– Паспорт… Ишь ты! А ну как сбежишь с ним? – подкалываю я Тимоху. – Хотя ладно, что-нибудь придумаем. Что ж в самом деле тебя как безродного хватают?

– Так я и есть безродный – самое низшее сословие в Российской империи, – вздохнул Тимоха.

– Да не прибедняйся! Всё у тебя есть. Живёшь, как король: на простынях спишь, одет как барчук. Я вот вчера познакомился с одним молодым учёным, дворянином по происхождению – так у него номер куда хуже вашего с Володей.

– О, кстати! Я, как меня сюда вели, спину Владимира заприметил – убёг он куда-то с утра пораньше.

– Ну и пусть, он ведь не крепостной. Заслуженный ветеран – самим императором да отцами-командирами отмеченный.

– Странно то, что сел он в богатую карету. Я, правда, не разглядел толком, кто там в карете был… Этот черт усатый пинка мне под зад дал, чтоб я, значит, резвее шагал. Но карета – не чета нашей.

– Ладно узнаем, как вернётся. Не думаю, что тайна великая. Может, к бабе поехал. Ветеран, а кровь-то – не вода. Ты, кстати, иди поспи, нам ведь сегодня в университет ехать! А на обратном пути посмотрим наш домик – переселяются там или нет.

– Лучше сразу туда заехать, чтобы круг не делать, – зевнул Тимоха и отправился к себе.

А вот мне сон уже перебили, и что делать ранним утром – не представляю.

Впрочем, за меня всё решил случай. И дело мне нашлось!

Глава 14

– Кто там? – кричу в ответ на стук в дверь.

– Это я… Ольга.

Ольга? Не ждал. Голос у неё – тихий, вкрадчивый, прямо как у моей бывшей жены, когда она чувствовала себя виноватой, или у бухгалтерши, когда та сообщала о штрафе от налоговой.

И вот ведь что странно: я совсем забыл, что там, в будущем, у меня остались друзья, родня. Мама, наверное, с ума сходит. Если я действительно «погиб», представляю её горе. Да, у неё ещё две дочки и шесть внуков, но меня она любила особенно. Лелеяла, холила.

Впрочем, остальные – вряд ли сильно переживают. Родня меня особо не жаловала. Успешный был, понимаешь, слишком, да денежки водились.

Кто ещё пожалеет? Саня – сосед-алкоголик. Вечный заёмщик. Я уже и не помню, сколько он мне должен. Хотя какой с него спрос? Я и не требовал. Он ведь когда-то в девяностых гопоту от меня отогнал. Обязан я ему. И знаю: Саня сейчас точно в трауре. Ну кто, кроме меня, ему ещё одолжит на «полторушку до вечера»?

Вот и для этой Ольги я многое сделал. Что, интересно, ей теперь понадобилось?

Накинув рубашку да брюки, открываю дверь.

– Ах, Алексей Алексеевич, попала я как кура в суп… – выдала женщина с порога.

Вижу сразу – дело неладное. Во-первых, стоит с двумя чемоданами. Во-вторых, свежая ссадина на щеке, хоть и замазанная белилами. А так – выглядит прилично: подтянутая, женственная. Фигурка – что надо. Был бы я ещё в прежнем теле – точно не пропустил бы такую фифу мимо внимания.

– Кто приложил-то? – спрашиваю.

– Граф… не молодой, не старый. А я, дура, стала от его ласк уворачиваться – ну, он и осерчал! Отхлестал и вон выгнал, – ответила Ольга, помявшись.

И чего ей от меня надо? Чтоб я вызвал этого графа (кто он там, кстати? Уж не граф ли Толстой?) на дуэль? Нет уж, увольте, мне своих неприятностей хватает.

– Привыкла я у купца: тот ласковый был, – заговорила Ольга, – а этот налетел как бес, схватил, спиной к себе развернул и давай руки свои совать! Я вырвалась, слово хотела сказать, а он – бац по щеке! А с утра сказал, чтоб уходила – мол, не годна я им!

То есть, выходит, если бы граф помягче действовал, можно было бы и без скандала обойтись? Любопытная логика. И всё же, чего она хочет? Гувернантка мне точно не нужна. Скорее всего, просто пожить просится. Денег у неё, видать, нет – раз даже цепочку продавала.

И точно, угадал.

– Мне бы недельку-другую, Алексей Алексеевич. Я вам, конечно, за всё заплачу. Как устроюсь, так сразу и съеду. Вы же говорили про свой домик…

– Домик надо сегодня ещё раз проведать. Я ведь дал бывшим жильцам срок выселиться. Ну а пока – живи тут, коль надо. Мы всё равно дня два максимум здесь.

– Да не успею я сыскать работу за два-то дня, – вздохнула Ольга. – Да и с такой… красотой, сами понимаете, в приличное место меня не возьмут.

– У меня в том доме всего две комнаты: одна – мне, другая – для слуг. Есть, правда, под самой крышей крохотная комнатка. Без печки, без удобств – летняя. Могу пустить туда. Ну и здесь, если что, номер тебе сниму. Денег не возьму – расходы невелики, да и… подружились мы вроде.

– Господи… благодарю тебя, – прошептала Ольга, и вдруг заплакала. Не навзрыд, нет – а как плачут те, кто слишком долго держался.

Жесток и подл оказался этот граф, по рассказу Ольги. Да ещё и похотлив, как сатир. Девок своих он использовал как личную собственность, и, судя по всему, даже замужних жен спокойно отбирал у мужей. Насмерть мог засечь и за лошадей, и за собак – словом, мерзавец. И главное – безнаказанный. Только взял в услужение гувернантку, как тут же полез к ней под юбку: решил воспользоваться зависимостью и унизить.

Вот что меня, человека из будущего, и взбесило. Мы там, конечно, тоже не без греха, но так – внаглую, с правом «владения плотью»… Дикие времена, дикие нравы, одним словом. Моё современное, по нынешним временам, высокоморальное сознание взбунтовалось, и именно оно, пожалуй, и стало причиной следующего конфликта.

Снял номер я Ольге пока на сутки, заодно наши продлил. И вот, пока оформляли, вижу, как в дверь гостиницы входит франт лет тридцати. Весь из себя напомаженный и гладкий, но по виду из простых. Улыбочка – как у приказчика на базаре. Подходит к нам и спрашивает Ольгу. Та растерялась, глаза на меня: мол, что делать?

– Вы же не передумаете насчёт жилья? – шепчет.

– Да, конечно, нет!

– Что? Вы кто⁈ – заметил меня франт.

– Ты сам кто? – стараюсь глядеть на него грозно. – И как смеешь разговаривать непочтительно с женщиной?

– Я… я слуга Его Сиятельства графа Апраксина Александра Петровича! – выдал он так гордо, словно я тут же должен был поклониться ему до земли.

– Отвечай, мерзавец, как посмел указывать моей работнице? – отыгрываю я самодура.

Тот аж покраснел, замотал головой и промямлил:

– Да я… да откуда… она в услужении у графа… и она… она – блядь!

Хрясь! Бью ему в морду. Причем удар получился не хуже, чем Грачеву прилетело в своё время. Франт падает навзничь.

– Молчать! Как смел⁈ Кто послал⁈ – пинаю я франта по рёбрам.

А что? Пусть видят: барин честь свою блюдёт! И за своих вступается.

– Прекратить! – меня врасплох застал свисток городового.

А вот и вчерашний усатый полицейский нарисовался.

– Что-о-о-о? – негодую я, войдя во вкус. – Меня, дворянина в двенадцатом колене, хамло и быдло оскорблять⁈

– Алексей Лексеич, ну зачем же убивать? – укоризненно качает головой околоточный с довольной рожей.

Ну а как же – он и с меня рупь возьмет, и с графа этого тоже.

Апраксин… черт, знакомая фамилия. Я её ещё из будущего помню. И вот, скажи, на кой я влез в это? Запал уже прошёл, но злость осталась.

Хрен знает, кто этот Апраксин. Точно помню, с Петром Первым дружбу водил один из них. Ольга сказывала: служит её хозяин вроде бы в посольстве в Вене, внештатным сотрудником. Сам Татищев его туда пристроил. А в его доме в Москве бывают все сливки московского общества. Женат он вторым браком на красотке – молодухе какой-то. А Ольгу, значит, брали для дочки от первого брака, девочки лет десять.

Вот и выходит, что я, барин по случаю, только что выбил зуб служителю известного графского дома. Хорошо это или плохо – ещё не решил. Но уж точно – не скучно.

– Графу бы, может, не лишне вспомнить, что Ольга Васильевна – не его крепостная, а вообще-то из свободного сословия, – заметил я на прощание ушибленному франту.

– Я вам так благодарна… Надеюсь, статский советник не станет вам мстить, – тихо проговорила Ольга, прижимая ладонь к груди.

«Так значит, Апраксин – тоже полковник, как и батюшка моей рыжули», – подумал про себя я, машинально отметив, что уже свободно ориентируюсь в этом клубке чинов, титулов и рангов. Тут ведь всё просто: не запомнишь – пропадёшь.

Татищев… да что о нём известно? Посол в Вене и всё. И семейство имеет многочисленное.

К обеду время подошло, а Владимира всё нет. Странно. Мог бы, в конце концов, предупредить – он же у меня, в некотором роде, на зарплате. Зато Тимоха бодр и весел, словно вином напоенный. Его, оказывается, накормили – и у нас, и у соседей. А, может, этому дамскому угоднику перепало что и послаще вина.

В общем, в МГУ едем втроём – Евстигней напросился с нами. И, вероятно, от избытка чувств, всю дорогу мучил меня своими виршами:

В миру он был глазаст и черен,

а приняв сан стал быстро сед!

Ага, ну щас мы ему тем же отплатим. И в отместку припомнил:

Служил Гаврила хлебопёком,

Гаврила булку испекал.

Он слушал горькие упреки

От тех, кто булку покупал.

Что булка быстро зачерствела,

Изюма будто мало в ней.

Он отвергал упреки смело,

И не скрывал он от людей,

Что он и без советов знает,

Как нужно булку выпекать.

Изюм всегда в неё бросает,

Изюма всем должно хватать!

Евстигней поморщился. Не зашло ему, видно.

Едем по Кузнецкому мосту, и вдруг Тимоха резко тормозит.

– Вот тот доходный домина. Говорят, графу принадлежит. Бают, самый большой в Москве сейчас.

– Ты нам экскурс тут не проводи, вези куда сказано! – шиплю я.

Но, пока ехали, всё-таки рассказал ему про Ольгу – и про её беду, и, возможно, свою, будущую. Дураком меня не назвали, и то хорошо.

И всё же правильно я поступил, что поехал в Москву на карете. Без колёс под задницей было бы неудобно. Вот, например, и дождик стал накрапывать, а мы – под крышей!

Вскоре приехали. Главный корпус МГУ – величественное здание на Моховой, недалеко от Троицких ворот Кремля.

– Университет этот построен, между прочим, по проекту Матвея Казакова, – не упускает случая блеснуть знаниями Евстигней. – А после пожара двенадцатого года восстанавливал его сам Доминико Жилярди.

Рассказывает он это тоном экскурсовода, для которого я – провинциальный барин из глуши. Ну, пусть думает.

Тимоху мы оставили с каретой дремать на козлах, а сами пошли внутрь, в храм науки. Или что они тут этим словом называют…

Рассматриваю с интересом историческое здание. Белые пилястры и колонны украшают парадный вход. Над ними треугольный фронтон, на котором гордо красуется надпись: «Императорский Московский университет». Высоко, аж задирать голову приходится. Громадные полукруглые окна смотрятся торжественно. Стены светло-жёлтые с причудливой лепниной. А кованые ворота – с лавровыми венками и всякими академическими эмблемами намёкают на принадлежность заведения науке и просвещению.

Захожу внутрь с некоторой даже опаской. Вестибюль просторный, с каменной лестницей, уходящей вверх – к главным аудиториям. Пол – в чёрно-белую плитку, стены побелены и запах… какой-то странный. Мокрой извести, что ли. Или бумаги и чернил?

И куда мне, спрашивается, идти? Евстигней, едва войдя, тут же испарился. Да и вообще он тут человек свой, почти местный.

Народу по случаю каникул немного, лишь несколько спешащих куда-то студентов в галошах по причине дождя.

Направляюсь к старичку лет так за полтинник с тростью в руках и стопкой бумаг под мышкой.

– Позвольте отнять у вас немного времени, – представляюсь я по полной форме и излагаю просьбу: хочу, мол, присутствовать на собрании Общества русской словесности.

– Это вы удачно именно ко мне обратились! – оживляется господин, задержав на мне внимательный взгляд. – Наслышан я, наслышан, что будет сегодня у нас в совете некое молодой дарование из Костромской губернии…

Тут он вдруг вытаскивает из-под бумаг скомканную газетёнку и показывает мне:

– Ваши вирши, стало быть? Почитывал. Изумительный слог! Позвольте представиться: Михаил Трофимович Каченовский, бывший декан словесного отделения. Ныне заведую кафедрой истории, статистики и географии. Так что, милейший, попали вы точно по адресу.

– Не выразить, до какой степени польщён нашим знакомством! А позвольте поинтересоваться – что это у вас за газета, и с чего бы там моим стихам взяться?

– А вы, стало быть, и не ведаете? Пардон, мсье! – усмехнулся профессор и развернул передо мной сероватый лист. – Вот, извольте взглянуть сами. «Московские ведомости». Сами печатаем. Трижды в неделю выходят.

– Ну? – требовательно смотрит на меня профессор.

– Э-э-э…

– Вы довольны?

– Да слов нет как доволен! Такая честь! А что, и в самом деле стихи неплохи? – стал распинаться в благодарностях я, и понял, что веду себя правильно.

– А вот и ваш тёзка, Алексей Фёдорович Мерзляков, декан отделения русской словесности, – Каченовский указывает тростью на входящего в вестибюль дородного господина лет под пятьдесят, с двойным подбородком и прядью волос, прилипшей ко лбу.

Мерзляков не идёт – он величественно плывет, как линкор среди рыбацких баркасов. И притом не один. Рядом с ним ещё один господин, не уступающий в важности: грудь в орденах по самое нехочу, лицо степенное. Но что меня насторожило – так это то, что у парочки важных господ был и ещё один спутник. Так… из простых… слуга, наверное, что нёс саквояж. Но морда у него побита, и побита… мной. Это был утренний франт, что назвал Ольгу нехорошим словом и от меня схлопотал по лицу и по рёбрам.

Идёт он по университету и, как положено слуге, по сторонам не смотрит, а смотрит себе под ноги, и меня пока не видит. Это, случаем, не граф ли Апраксин шествует? Ну раз слуга его… Что же делать? Дать дёру или сделать невозмутимое лицо и ничего не признавать? Впрочем, и руки такой скотине протягивать не хочется!