Текст книги "Руны судьбы"

Автор книги: Дмитрий Скирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Внезапно послышался стук – это Анхель перехватил свой кинжал и с размаху всадил его в середину стола, прямо в гущу колоды, рубашками кверху рассыпанных карт. Оглядел всех остальных, неспешно пошатал и выдернул засевший в дереве клинок.

На острие ножа застряла карта.

Туз пик.

Пробитый.

Родригес нахмурился, пригладил пальцами усы и нахлобучил шапку. Сплюнул.

– Не к добру, – сказал он коротко, подхватил свою алебарду и вышел вон.

* * *

Холод и ветер.

Ветер и холод.

Всюду были только они.

Под чёрными дождями цепенело тело, и Фриц шёл, уже не думая, куда идёт. Он просто шёл. Одежда его обтрепалась. Он сделался расчётливым и наглым, и уже нисколько не стесняясь, протягивал в трактирах руку за подачкой, бесшабашно глядя прямо посетителям в глаза, злой и голодный как крысёнок.

Никто из тех, кто знал его по Гаммельну, теперь не смог бы в нём признать того Фридриха Брюннера, каким он был ещё совсем недавно. Его гоняли и пытались бить, но Фридрих возвращался. Возвращался, чтоб украсть, чтоб подработать, чтоб продать сворованное в других деревнях. Теперь он воровал, уже не опасаясь, что его поймают и побьют. Бывало всякое. Уроки Шныря не прошли даром. Страх стал его оружием. Страх подгонял его, усиливал чутьё и зрение, страх помогал открыть засов при помощи кинжала, найти укромную лазейку на ночь, распознать ловушку и вовремя смыться, если дело начинало пахнуть жареным. В этом деле не раз и не два ему помогали знаки «азбуки бродяг» на стенах и заборах.

Но были и другие перемены. Теперь, если Фриц не знал, куда ему идти, то просто замирал на перекрёстке, затаив дыхание, раскинув руки, словно флюгер, и полузакрыв глаза, стоял и слушал, что ему подскажет странное холодное чутбё, которое с недавних пор проснулось в нём. Оно вело его, как стрелка компаса, и было чем-то сродни его уменью зажигать свечу словами; оно всегда подсказывало путь.

Правдивый?

Ложный?

Он не знал, и потому не верил. Проверять, однако, не было возможности – семь призраков с монахом во главе преследовали его каждую ночь во сне, и Фридрих вскакивал наутро, чтоб продолжить путь, храня за пазухой свои сокровища – кинжал по имени Вервольф и жёлтый, поистёршийся на сгибах и углах листок с портретом травника. Иногда Фриц глядел на него, когда было особенно трудно, разговаривал с ним, и ему становилось спокойней. Травник ждал его; почему-то Фриц был в том уверен. И поэтому он шёл, упрямый, грязный, с непокрытой головой, и дороги верста за верстой ложились под его босые пятки.

Всё равно обратного пути ему не было: позади него не оставалось ничего.

Только холод и ветер.

Ветер и холод.

Он шёл.

* * *

Наутро снег утих. Мир побелел совсем уже по-зимнему, и пускай в холодном воздухе ещё не чувствовалось морозной сухости, ясно было, что зима уже не за горами.

Было тихо, лишь шумел водопад у каменной чаши. Луч утреннего солнца бил в окно, окрашивая комнату зелёным сквозь бутылочные донца, и когда Золтан выглянул наружу из-под одеяла, дом имел самый странный вид, какой только можно себе представить.

Усталость и невзгоды миновавшего дня сделали своё: остаток ночи Золтан проворочался на нарах, но уснуть не смог, лишь впадал время от времени в тяжёлое глухое забытье.

Что касается Жуги, то он, похоже, не ложился вовсе. Как только удалось немного успокоить девушку, он загорелся мыслью истопить ей баню, и до самого рассвета топал за стеной, таская воду и дрова. Об ужине все как-то незаметно забыли. В соседней комнате оказалась не то старая кухня, не то в самом деле баня (интереса ради Золтан заглянул туда). Там были печка с каменкой, большой котёл и даже лавки, вот только старый деревянный водосток давно разрушился, швы разошлись, доски прогнили; вода сюда не поступала. Всё то время, пока травник возился с плитой, девушка недвижно сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и лишь бросала изредка в сторону Золтана опасливые взгляды.

Чуть только печка протопилась, она сгребла в охапку свою одежду и удалилась мыться, затворившись в бане изнутри. Из-за двери донёсся плеск воды. Зашипел пар. Золтан потянулся и зажмурился. «Самому потом помыться тоже, что ли?» – вдруг подумалось ему.

Старею…

– Не угорит? – участливо поинтересовался он, лишь теперь садясь и опуская ноги на пол. Раньше встать он не решался, опасаясь, что испугает этим девушку ещё сильней.

– О ней позаботятся, – также загадочно, как в прошлый раз о лошади ответил травник.

Золтан нахмурился. Потянулся за сапогами.

– Она что, боится меня?

Лис поднял взгляд. Усмехнулся. Золтан молча и сосредоточенно всматривался в его лицо, ища следы тех перемен, что произошли за эти годы.

Жуга изменился мало. Добавилось морщинок возле глаз, грубее стала кожа, складка залегла на лбу. Старый-престарый шрам на виске стал почти незаметен. Усмешка у него, однакоже, осталась совершенно прежняя – ни добрая, ни злая, такая, словно бы он знал чуть больше собеседника, но говорить ему об этом не хотел.

– Ты себя в зеркале видел? – спросил вдруг травник.

– Нет… А что? Хвост у меня что ли вырос?

Рыжие брови сошлись.

– Не шути так.

Он встал, прошёл к камину, отыскал среди россыпи безделушек маленькое зеркальце, подышал на него, потёр о рубаху на груди и протянул Золтану:

– На.

Глаза того изумлённо расширились. В следующее мгновенье он схватил зеркало обеими руками и весь подался вперёд.

– Аллах милосердный… – выдохнул он, коснулся щеки и тотчас же торопливо отдёрнул пальцы, словно боялся обжечься или продавить ненароком кожу. Перевёл взгляд на Жугу. – Что… это?

Было от чего удивиться, даже – испугаться. Кожа Золтана была мертвенно-бледной, как у мертвеца, под ней синели вены; губы посерели, на лбу выступил пот, глаза с кровавой жилкой лихорадочно блестели. Двухдневная щетина и обгоревшие волосы дополняли открывшуюся его взору картину и очарованья ему, естественно, тоже не добавляли.

– Жуга, что это?!

– Та дрянь, которой ты хлебнул. Ладно, что хоть вовремя додумался срыгнуть обратно. Да и то, наверное, не спал сегодня, а?

Золтан отложил зеркальце, сложил ладони на коленях и некоторое время сидел неподвижно, стремясь унять сердцебиение. Сглотнул тягучую, вдруг набежавшую слюну.

– Что у тебя здесь происходит? – спросил он тихо, глядя вниз. Руки его подрагивали. – Что было на той поляне? Кто эти «они», о которых ты всё время говоришь, Жуга?

– Потом объясню, – уклончиво ответил травник. – Это долгий разговор. Да не дёргайся ты так! Я же сказал, что объясню. Мне тоже надо собраться с мыслями. Слишком много всякого разного случилось в последние дни. Глотни вина, прогуляйся, проветрись. Лошадь, вон, свою сходи проведай. Я пока завтрак приготовлю.

Все остальные попытки Золтана продолжить разговор закончились ничем, Жуга установил над очагом котёл и принялся возиться с овощами. Поразмыслив, Золтан решил последовать его совету и вышел на крыльцо. У чаши водопада поплескал в лицо студёной, пахнущей как будто огурцом водой, утёрся рукавом и направился в сарай, оставляя на свежем снегу отчётливые оттиски следов.

Снаружи дверь была подпёрта колышком, Золтан убрал его, вошёл и тут же убедился, что травник не соврал: за лошадью и в самом деле присмотрели. Рыжая кобыла стояла вытертая и накрытая попоной, хрустела меркою овса, а хвост её и грива были расчёсаны, а кое-где – заплетены в косички. Седло и сбруя были тут же, висели аккуратно рядом на доске. За спиной хихикнули, совсем как тогда, на поляне. Золтан стремительно развернулся на каблуках, так стремительно, что закружилась голова, и с подозрением оглядел сарай, но никого не обнаружил. Окно и дверь были закрыты. Покачав головой, он потрепал лошадь за шею; та доверчиво потянулась к хозяину, тронула рукав, зашарила губами по ладони. Золтан мысленно обругал себя за то, что не захватил ей со стола хоть хлебной корки, погладил шелковистую гриву и вышел вон.

Снег у порога сарая был девственно чист, следы принадлежали только Золтану.

Он постоял немного просто так, хватая грудью свежий воздух. Размял в руке колючий снежный ком, с размаху запустил им в стену. Снег подтаял и был липкий, на стене осталась белая отметина. Хагг посмотрел на небо, на верхушки высоченных старых сосен. Лёгкий ветерок ерошил волосы, всё тело била мелкая неудержимая дрожь, дышалось сбивчиво, рывками; Золтан вдруг поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя таким разбитым.

Ещё вчера, по пути домой травник в нескольких скупых словах обрисовал ему, как обнаружил девушку в лесу. И всё бы ничего, но вся история смотрелась странно.

– Она едва не замёрзла, – говорил Жуга, легко шагая через лес без всяких троп. – Залезла в лес, ты представляешь? Мокрая, простуженная, без огня. Я шёл за нею следом: там клубок у ней в котомке размотался, нитка уцепилась за забор. В деревню ей было нельзя, мне ничего не оставалось, кроме как тащить её к себе и выхаживать.

Золтан брёл за ним следом, как лунатик, почти не разбирая дороги, и думал только об одном – только бы не выпустить ненароком поводья лошади. Только бы не выпустить… Упаду… При воспоминании о том, что по ночам творилось на той поляне, его всякий раз пробирала дрожь.

– Тащить… – бездумно повторил он вслед за травником, понимая, что надо хоть что-то говорить, если он не хочет рухнуть и забыться прямо здесь. – Кто… она? Откуда? А почему… не в деревню?

– Не знаю, – бросил тот, не останавливаясь и не оборачиваясь. На какой из трёх вопросов он ответил осталось загадкой. – Сдаётся мне, что это долгая история. Я сам в ней до конца не разобрался. С тех пор она ни разу не пришла в себя настолько, чтоб её можно было расспросить. Только и сказала, что искала меня.

Он помолчал и вдруг добавил:

– У неё магический талант.

– Что?

– У неё магический талант, – с нажимом повторил Жуга. – Не знаю, сильный или нет: я не решился проверять – она ещё слишком слаба. Но что он есть, это точно.

Больше Золтан не успел спросить его ни о чём: впереди замаячил дом травника.

Сейчас Золтан тоже стоял и смотрел на него при свете дня, смотрел на крытую сланцем двускатную крышу, на кое-как остеклённое окно, на два дымка, идущие из труб.

Теперь, когда земля была укрыта белым покрывалом снега, маленькая долина с приютившимся у скалы бараком рудокопов казалась даже уютной.

Открытого пространства не было – с трёх сторон долину окружали сосны, прореженные подлеском ёлок, лиственницами и чахлыми осинками, с четвёртой высилась скала. Впрочем, даже не скала, а так, – обломок каменного зуба, сбоку от которого, как две цинготные десны, бугрились терриконы рудничных отвалов. Золтану подумалось, что травник нарочно выбрал такое место, где хоть что-то, да напоминало бы о милых его сердцу горах.

Он даже не особо удивился, если бы узнал, что травник по ночам карабкается по стёршимся уступам, чтобы стать поближе к звёздам, хотя это было бы уж слишком смешно и глупо. Посёлок горняков давно исчез под зарослями дрока, молодых берёзок, куманики, дикой смородины и шиповника, и теперь с трудом угадывался под снегом. А посереди долины росла ещё одна сосна, разлапистая, кряжистая, из таких, что вырастают в поле, на опушке леса и на горных кручах. Издалека посмотришь – не сосна, а дуб.

Красиво.

Золтан вздохнул и решительно направился в дом.

Девчонка всё ещё мылась, между тем как завтрак был уже почти готов – на столе разместились корзинка с яблоками, хлеб, большущий окорок, орехи, мёд, сыр и масло. В котле кипели овощи. Судя по всему, от голода Жуга не страдал. Сам травник сидел за столом и вертел в руках какую-то штуковину, в которой Золтан не без удивления признал свой собственный арбалет.

– Держи, – сказал он, только тот вошёл, и протянул оружие Золтану. – Я боялся, что его поломают, но вроде бы цел. Проверь.

Золтан кивнул, ни о чём его спрашивать не стал и молча взял арбалет, отметив свежие царапины на ложе и застрявшие в глубоких желобках хвоинки. Не без усилия натянул руками оба маленьких железных лука, нажал на первый спуск, потом на второй и удовлетворённо кивнул. Травник невозмутимо наблюдал за всеми этими манипуляциями.

– Ну что, в порядке?

– Да, в порядке.

– Тогда садись и рассказывай.

– Чего «рассказывай»? – тот поднял бровь.

– Зачем пришёл, рассказывай. Или, может, хочешь сперва закусить?

Вопрос застал Золтана врасплох.

– Какая тебе разница? Может быть, мне нужно было тебя найти, – сказал он. – Просто убедиться, что ты жив. Понимаешь, столько лет прошло…

– Семь с половиной, – оборвал его травник, глядя Золтану в глаза. – Хорошо. Допустим, ты по мне соскучился. Нашёл. Что дальше? Золтан, я не мальчик, не держи меня за дурака. Я понимаю, мы давно не видели друг дружку, но давай опустим все эти ахи, охи, «сколько лет, сколько зим» и всё такое прочее. Зачем играть в бирюльки? Что стряслось?

Золтан выдавил усмешку.

– А ты всё такой же, – сказал он. – Никому не веришь, всех сторонишься, ждёшь подвоха даже от друзей.

– В наше время надо быть глупцом, чтобы кому-то верить, – холодно ответил тот. – Думаешь, я долго прожил бы, если б остался в городе, как ты советовал?

– А чего ты добился взамен? – внезапно рассердился Хагг. – Как будто теперь тебе лучше! Побоялся, видите ли, он в городе остаться. Ты посмотри на себя. Посмотри, посмотри. Совсем уже одичал тут, в своём лесу. Ещё удивляешься, как я тебя сумел найти… Да ты хоть знаешь, какая слава о тебе идёт окрест?

Появляешься, как привидение. Всю округу обскакал. В соседних деревнях на тебя уже чуть ли не молятся, ещё немного, и тебе свечки будут ставить, как святым. Ага! «О Великий Лис, приди и вылечи нас от всех болезней!» – запричитал он с характерным деревенским выговором. – Ты ещё вывеску сделай: «Лечу, гадаю, ворожу, предсказываю будущее с точностью до двух "ку-ку", оплата по работе!»

Золтан раскраснелся и теперь ничем уже не напоминал недавний труп, на которого смахивал с утра.

Травник несколько опешил от такого напора, покачал головой, снял с огня котелок и принялся раскладывать тушеные овощи в три большие деревянные тарелки.

– Уел, – признал он, наконец, и сел. Прошёлся пятернёй по волосам. – Как есть уел. И в самом деле, нечего сказать. Горчицу будешь?

– Буду. Значит, мир?

– Мир, – согласился травник. – И всё-таки, рассказывай.

– Нет уж, ты первый.

– Да мне особенно и нечего рассказывать. – Жуга взял ложку, повертел её в руках. Вздохнул и положил обратно. – Напрасно думаешь, что я сидел на месте. Я странствовал. Проведал Готлиба, он мне помог, дал кой-какие письма. Потом я изучал анатомию у Андрея Везалия…

– Аллах милосердный! – поразился Золтан. – Андрей Везалий? Я думал, что он в Падуе… Так ты что же, добрался до Италии?

– Нет, что ты. Он приезжал сюда на полгода читать лекции в Гейдельберг, он же сам отсюда родом, из Брюсселя. Он тоже мне помог и даже дал почитать кое-какие книги. Я вообще прочёл уйму книг – штук пять или шесть. Это если не считать тех десяти, в которые я только заглянул.

– Ты и читать научился? – снова поразился тот.

– Это всё Готлиб, – хмыкнул травник. – Он сказал, что если я хочу достичь чего-то большего, чем деревенский знахарь, надо учиться читать. Он сказал, что хорошим аптекарем мне всё равно не быть – я путаю цвета, а это важно, когда готовишь всякие настойки. Ну и подсунул мне «Анатомию» Галена.

– Клавдия Галена?

– Ну. Я год корпел над ней, пока не одолел. Дальше пошло легче.

Золтан Хагг задумчиво потёр небритый подбородок.

– Я впервые встречаю человека, который учился читать по «Анатомии», – признал он. – И что же ты прочёл ещё?

– Ну, во-первых, Амазиаци, – загибая пальцы, начал считать травник. – Его книга была в доме Герты, – пояснил он. – Потом Готлиб дал мне ещё одну книгу Галена – «Libri de materia medica»[22]22
  Записки о природе лечения (лат.)


[Закрыть] и «De compositione medicamentorum»[23]23
  О составлении лекарств (лат.)


[Закрыть] Скрибония Ларга. Дальше – больше: Теофраст, Диоскорид, Альбертус Магнус, Вильям Купленский, Квинт Саммоник… Ещё «De Plantis Libri»[24]24
  Книга растений (лат.)


[Закрыть] Цезальпина, но всю её я прочесть не смог, только ту часть, которая про травы.

– Ещё бы! Если мне не изменяет память, там книг десять.

– Четырнадцать. Потом ко мне попал «Physiologis еl bestiaris»[25]25
  Физиология и зверология (лат.)


[Закрыть].

– Дребедень, – поморщился Хагг.

– Да нет, занимательно… Что ещё? А! «Медицинские предписания».

– Чьи?

– Что значит, «чьи»? – удивился тот. – Ничьи. Просто – предписания.

– Да нет, кто написал, автор кто? Бенедикт Крисп?

– Не знаю. Наверное. Я не знаю. Я думал, это просто – наставленье для студентов. Я её в Антверпене на рынке купил, у неё заглавный лист был вырван. Там вообще не хватало нескольких страниц в начале и в конце. Какая-то сволочь, представляешь – вырвала всю книгу из переплёта. Я её потому и купил, что отдавали дёшево, а так бы я не потянул, нет…

– Гиппократа не читал?

– К стыду своему, нет, – признался Жуга, – только отрывки.

– А Цельса? Авла Корнелия Цельса? Ты читал его?

– О, да, Цельс хорош! Но больше мне понравился «Врачебный канон» Авиценны.

– Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Хасан ибн Али ибн Сина, – механически поправил его Золтан. В глазах его проглянул интерес. – Неужели – в подлиннике? Ты читаешь по-арабски?

– Нет, там был латинский перевод. Мудрая книга. Правда большинство трав, которые он там описывает, я и в глаза не видывал. Потом «Театр целительства» Эллукасима Элимиттара.

– Бальдах Абдул Хасан аль Мухтар ибн Ботлан, – кивнул тот и покачал головой. – Ох уж эти европейцы… Неужели так трудно запомнить простое имя? А кого ещё?

– Парацельса, – сумрачно закончил травник, надеясь вероятно, что уж тут-то обойдётся без подвоха. – Но это последнее, что мне удалось раздобыть.

– Филипп Теофраст Бомбаст Ауреол фон Гогенгейм… – безжалостно разрушил все его надежды Золтан и кивнул. Теперь он смотрел на травника со всё растущим уважением в глазах. – Да, ничего себе… Достойная компания! Тебе повезло, что в наше время книги стали так доступны. Рукописных книг тебе бы не дали.

– Мне попадались рукописные, – невозмутимо возразил ему Жуга. – Но если говорить об обучении, то в смысле жизни в городе мне это мало помогло. Не смог я там остаться. Осточертело. Да и город стал уже не тот. Сперва всё мирно шло, и жизнь как будто бы наладилась, и деньги появились, а потом аптекари осатанели. Разводят антимонию, ругаются с врачами, каждый гнёт свою дугу, никто никого не слушает. То это запретят, то – то, суды эти, взятки проклятые… А ты же знаешь, как я ненавижу несвободу. Ненавижу жить под чьим-нибудь началом. учиться – да, но лебезить…

– Горец… – с философским выраженьем в голосе обронил Золтан. Поднял со стола какую-то тетрадь в коричневом переплёте тонкой кожи. – А это что?

– А? – поднял голову Жуга. – Это… так. Выписки из книг.

– Твои?

– Ну, да, – казалось, травник был смущён. – Дай, я уберу. О чём мы говорили?

– О городе.

– Ах, да, город… Знаешь, всё равно меня бы выжили оттуда. Не цех аптекарей, так магистрат. Доносы, наветы… уж слишком много я больных переманил к себе. Есть болезни, которые не могу вылечить даже я – не бог же я, в конце концов! Вот и припомнили мне всё: и Томаса, и эти неудачи, и собак. Науськали попов, а тут ещё испанцы эти… саранча поганая. Раз доносец пропустили, два – задумались, на третий взяли за штаны. Меня же сжечь хотели, ты знаешь?

– Что? – поперхнулся Золтан. – Сжечь? Нет. Когда?

– Года три тому назад. Помнишь Якоба ван дер Бурзе из Амстердама?

– Так это он на тебя…

– Ну. Накропал донос, собака, и загнулся. Родственники – в крик. Спасибо, Матиас предупредил, что на меня испанцы зубы точат. Я не стал дожидаться. Не драться же мне с ними. Я бы мог, но – смысл? Тогда уж точно пришлось бы бежать. А так, я думал – отсижусь, забудут. Местечко присмотрел, домишко подлатал. А потом привык. Осел. Не захотелось возвращаться.

– А зачем по деревням стал ползать?

– Надо ж мне на что-то жить. Я ж ничего другого не умею. И потом, есть ещё одна причина.

– Какая?

– Тебе не понять.

– Ну, ну, ну, – Золтан укоризненно покачал головой. – Так-таки и не понять!

Жуга не ответил. Вместо этого отломил себе хлеба, поковырялся ложкой в блюде, угрюмо посмотрел на Золтана и демонстративно начал есть.

С тех пор, как Золтан понял, где скрывается Жуга, ему не давал покоя один и тот же вопрос – почему он продолжает лечить людей. А сейчас ему вдруг вспомнился тот, семилетней давности их разговор, когда они сидели на вершине башни Берты. Тогда нить недоверия между ними ещё не успела так сильно натянуться, и Жуга рассказывал ему про северные острова, про гномов, про Гертруду и про старого дракона.

Впрочем, он сказал, что ещё и учился. Как там начинается Клятва Гиппократа? «В любое время дня и ночи…»

Что за таинственную клятву давал Жуга? Кому?

Внезапно Хагг напрягся. Что сделал с травником тот дракон? Что он проделал, когда складывал заново душу и тело?

– Врёшь ты всё, Золтан, – неожиданно сказал Жуга. Голос травника сделался бесцветным и пустым, как будто бы сейчас тот был не здесь. – Хочешь, я сам скажу, зачем ты сюда приехал, а? Хочешь? Ну?

Золтан молчал.

– Ты ведь убивать меня приехал, – травник подался вперёд, синь его глаз темнела в пламени свечи. Взгляд Золтан выдержал, но не сморгнуть не мог. – Скажешь, нет? – вдруг усмехнулся Жуга, и сам себе ответил: – Не скажешь, вижу по глазам…

Золтан молчал. Оправдываться не хотелось – зачем? Всё время, с самого начала он пытался заговорить с ним об этом, пытался раз за разом – и не мог. «Ну вот, и говорить не пришлось», – подумалось ему с каким-то непонятным облегчением. Да, вляпался ты, Золтан… А чего ты ожидал? Это в какие такие годы эту рыжую морду можно было сцапать голыми руками? Вон, сидит, глаза таращит… провидец хренов… Впрочем, господин Андерсон как раз такого вот и ищет.

И ведь найдёт, поганец…

Хагг тяжело вздохнул.

– Как понял? – спросил он, тут же понял всю нелепость вопроса и махнул рукой. Отвёл взгляд. – Впрочем, что я говорю… Почувствовал?

– Значит, угадал, – задумчиво проговорил Жуга. Побарабанил пальцами по столу, прошёлся пятернёй по волосам. – Да… Ну и времена настали…

Жуга не двигался, не нервничал, остался сидеть как сидел, спокойный, словно и не он только что сказал такое, от чего другой бы человек схватился за топор. Или за меч. «Это смотря какой человек», – опять как-то невпопад подумал Золтан. Если травник так насобачился работать колдовством, что к его жилищу без его же помощи не подойдёшь, ему и меч без надобности. Бровью поведёт – сожжёт на месте.

Он ещё раз глянул травнику в глаза и понял: не сожжёт.

И про себя он тоже понял: не убьёт.

По крайней мере, не сейчас.

– Говорить будем, – сказал Жуга. Мотнул кудлатой головой, осклабился и встал из-за стола. Взглянул на Хагга сверху вниз и коротко закончил:

– Долго говорить.

Внезапно из соседней комнаты раздался женский визг такой убойной силы, что Жуга слегка присел и рефлекторно принял боевую стойку. Плеснула вода, что-то грохнуло и зазвенело на полу, пар зашипел на каменке. Собеседники переглянулись: «Ошпарилась?», «Не похоже…», и наперегонки метнулись к двери.

Травник первый ухватился за дверную ручку, толкнул, одним ударом выломал притвор и еле успел пригнуться: девка встретила их новым визгом и целым водопадом горячей воды.

– Стой, дура, стой! А, ч-чёрт!..

Почти всё досталось Золтану; он на мгновение ослеп, сделал несколько шагов назад, ударился о стол и замер там, отфыркиваясь, как тюлень. Протёр глаза, схватил лежащий там же нож и встал наизготовку, но в комнате было тихо. Жуга успел перехватить девчонку на пороге, и та теперь тряслась, прижавшись к травнику, и прятала лицо. В суматохе Хагг не сразу осознал, что девка выскочила в комнату в чём мама родила.

Ну, разве что ещё – вся в мыле.

– Что стряслось? – спросил Хагг, настороженно разглядывая сумрак за её спиной.

Травник посмотрел на девушку и взглядом повторил его вопрос.

– Там… – девчонку передёрнуло. – Там под лавкой… змея!

Жуга шумно выдохнул. Провёл рукой по её мокрым волосам, мягко отстранился и шагнул к кровати. Сдёрнул одеяло, набросил девушке на плечи, запахнул и усадил её на лавку. Присел, как перед маленьким ребёнком, отвёл волосы с девичьего лица и заглянул ей в глаза.

– Сейчас зима, Кукушка, – мягко сказал он и повторил по складам: – Зима. Понимаешь? Все змеи спят. Если не веришь, я потом найду и покажу тебе пару штук, но здесь их нет.

– Но яв… яв…

– Успокойся.

– Я в-видела там, п-п… под лавкой…

– Всё хорошо, – с нажимом повторил Жуга. – Всё хорошо, Кукушка. успокойся. – Протянул ей полотенце. – Оботрись.

Ялка быстро закивала, помаленьку приходя в себя. Стрельнула в Золтана глазами, залилась багрянцем и стыдливо запахнула одеяло. Пока она стояла там безо всего, Золтан, несмотря на суматоху, разглядел её во всех подробностях. Девчонка была далеко не уродина, ладненькая, не впечатляла выдающимися формами, но и не была из тех, которых за глаза с усмешкой называют «плоскодонками»; как говорится, всё, было при ней.

Все те два дня, что Золтан был в гостях на старом руднике, Жуга держался замкнуто и неестественно спокойно, был неразговорчив и напоминал свой дом – полупустой, необжитой и неказистый, но крепкий и закрытый изнутри на все засовы. Золтан пару раз попытался вывести его из себя. Испытанный способ: Жуга, каким его знал Золтан прежде, непременно бы вспылил, а там, глядишь, и прояснилось бы чего. Но этот, нынешний, как вышел из себя, так и вошёл обратно. Нипочём не догадаешься, что у него на сердце, да на уме. Душа – как зашнурованный башмак.

И дёгтем смазан.

Не скрипит.

Только при общении с девчонкой травник позволял себе чуть-чуть расслабиться, и тогда сквозь маску напускного безразличия проглядывал прежний, давно знакомый Золтану Жуга – порывистый, как западный ветер, вспыльчивый, но вместе с тем ранимый, чуткий и какой-то бесшабашный.

Однако любовью здесь даже не пахло. уж в чём, в чём, а в этом Золтан был уверен. Девчонка говорила искренне, чуток врала, держалась нервно, но без женских штучек. Не друг и не подруга. И в дочери приёмные она как будто тоже не набивалась. Почему Жуга так с нею возится, оставалось загадкой. И всё, вроде, было ладно, и лишь на самой границе восприятия звенели, бились маленькие колокольчики тревоги.

Зачем она вообще пришла сюда?

Меж тем травник встал, расправил плечи, подошёл к порогу злополучной банной комнаты и наклонился, ухватившись за дверной косяк. Золтан отметил про себя, что травник даже сейчас стоял так, чтоб видеть сразу обе двери, и ни разу не повернулся спиной ни к одной из них. Он вгляделся в темноту под лавками, с минуту что-то там разглядывал, потом переменился в лице. На скулах его заходили желваки.

– М-мать… – сквозь зубы выругался он, порывисто шагнул во тьму и с грохотом захлопнул за собой расшатанную дверь.

В последний миг Золтану ещё как будто показалось, что Жуга засучивает рукава.

– Что ты знаешь о нём, девочка? – спросил негромко Хагг, когда за травником закрылась дверь. – Что знаешь ты об этом человеке?

Девчонка вздрогнула, посмотрела на дверь, потом на Золтана, потупилась, куснула губы и вдруг блеснула глазами из-под завесы мокрой чёлки. Выпрямилась (тот ещё характер…) и с вызовом вскинула голову.

– Ничего, – сказала она.

* * *

День катился к вечеру, такому же неприглядному и серому, каким был сам. Не осень, не зима, а так, не разбери-поймёшь. Вроде бы и снег лежит, и лужи подо льдом, и в то же время только ступишь – под ногою камни, глина, жухлая трава, всё проседает, липнет на ноги…

Беломордый ослик отца Себастьяна плёлся мерным шагом; погонять его было себе дороже – он вполне мог заартачиться и встать. Вровень с ним шла лошадь Киппера, следом месили дорожную грязь пятеро солдат. Усталость брала своё, уже никто никуда не спешил. Дождь собирался весь день, но так и не собрался, к вечеру похолодало, но и до снега дело не дошло.

Дорога вяло выписывала петли меж холмов и перелесков, словно неразборчивая длинная строка из мемуаров великана. Бесконечные каналы, мостики и озерца уже успели всем осточертеть, солдаты не ворчали только потому, что по всем приметам постоялый двор был уже где-то поблизости. Всякий раз, поднимаясь на очередной пологий холм, маленький отряд различал в вечернем небе жиденькие столбики дымков: деревня.

Так оно и оказалось.

Корчма сыскалась быстро – покосившаяся тёмная пирамидальная хоромина с серпом и молотком на вывеске. Была она пуста, почти без посетителей, лишь один высокий и бледный с лица паренёк сидел у камина, потягивал вино и морщился после каждого глотка. Хозяин, углядевши, кто пожаловал на огонёк, засуетился, вышел встретить лично, отослал дворового мальчишку присмотреть за осликом и лошадью, принял заказ у святого отца-инквизитора и быстренько тишком улепетнул на кухню. Солдатам и господину десятнику без напоминаний выставили пива. Двойного «Петермана», дюжину. С понятием был местный корчмарь, даром что сам маленький, зато голова – не сразу шапку подберёшь. Мигом распознал, зачем святой отец с солдатами куда-то путешествует. Такие времена: не угодишь, считай – пропал.

Солдаты, однако, восторга не выказали, более того – поморщились, но пиво разобрали. Истомившийся Родригес улучил момент, когда щупленький baes[26]26
  Корчмарь (голл.)


[Закрыть] в очередной раз пробегал мимо стола, и ухватил его за рукав.

– Слышь, уважаемый, – коверкая слова, проговорил он по-фламандски. – Найдётся у тебя в погребе бутылочка хорошего винца?

– Вина? – прищурился тот. – Как же, как же-с! Красного, белого? Розового?

– Красного. Как у него, – он указал на одинокого посетителя корчмы.

– Сейчас велю достать, – кивнул корчмарь и снова вознамерился куда-то побежать.

– Э, э, – попридержал его солдат. Прищёлкнул пальцами. – Быть может, у тебя и оливки найдутся?

– Оливки? А как же-с! Есть. Желаете?

– Caramba! – вскинулся Родригес; его навощённые, торчащие кверху усы плотоядно задвигались. – Желаю ли я?! А для чего, по-твоему, я спрашиваю? Тащи скорее, да смотри про остальную жратву не забудь!

– Не извольте беспокоиться.

– Однако, – хмыкнул испанец, глядя ему вслед, – если так пойдёт и дальше, эта таверна будет первой, которая мне здесь понравится. Ну и ладно. Санчо, сдавай.

За окном смеркалось. В камин подбросили угля, помещение постепенно наполнялось теплом. Парень с вином переместился от камина в уголок и оттуда с мрачным видом поглядывал на испанцев.

Стол заполнялся, как по волшебству. Вино, оливки, сыр само собой, два каплуна, зажаренных на вертеле, грибы, сосиски и яичница, тушёная баранина с бобами и большое блюдо с маслеными лепёшками. Корчмарь опустошил, похоже, всю кладовую.

Впрочем, и солдаты не остались в долгу. Расчувствовавшийся Родригес отхлебнул вина, оказавшегося к тому же весьма недурственным, заел его оливками и сыром и пожертвовал корчме пять полновесных флоринов без сдачи. Святой отец со своим учеником вкушали тут же, за одним столом с солдатами. Последним это явно льстило. Брат Себастьян от мяса отказался, но вина отведал с удовольствием. Томас следовал его примеру и тоже соблюдал умеренность. Солдаты же ели и пили в два горла.