Текст книги "Елизавета Федоровна"

Автор книги: Дмитрий Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Однако полностью ощутить столь желанное очищение и успокоение, приносимое постом, на сей раз не удалось. 2 апреля, сопровождая цесаревича Николая, Сергей Александрович с супругой, братьями Павлом, Владимиром и женой последнего, Марией Павловной, выехали из Петербурга и через два дня прибыли в Кобург на большие свадебные торжества. Принцесса Виктория Мелита, дочь Марии Александровны и племянница Сергея, выходила замуж за брата Елизаветы, герцога Гессенского Эрнста Людвига. В столицу принадлежащего отцу невесты Саксен-Кобург-Готского герцогства съезжались по этому поводу самые именитые гости со всей Европы во главе с самой королевой Викторией, бабушкой обоих новобрачных.

Предстояла очередная великосветская суета, однако сейчас Сергей и Елизавета были озабочены иным вопросом – не «бабушка Европы» и не её титулованная родня влекли их в поездку. Хранители сердечной тайны цесаревича, они с волнением ждали окончательного решения вопроса о его возможном счастье.

7. ПЕСНЯ ВЕЩИХ ПТИЦ

Николай и Александра. Ники и Аликс... Их первая встреча произошла на свадьбе Сергея Александровича, невольно давшего, таким образом, начало будущему роману. Тогда двенадцатилетняя сестра невесты, прелестная принцесса Алиса Гессенская, очаровала русского престолонаследника. Симпатия оказалась взаимной, но настоящее сильное чувство вспыхнуло у обоих спустя пять лет, когда зимой 1889 года Аликс провела несколько недель в Петербурге, гостя у сестры и её мужа. Елизавета Фёдоровна очень растерялась, когда Ники признался ей в любви к Алисе, после чего решила посоветоваться с супругом. Тот сразу одобрил выбор племянника и высказался в поддержку. С этого времени дядя Сергей и тётя Элла стали для влюблённого Николая единственными советчиками и помощниками в непростом деле его сватовства.

Великий князь предпринял немало усилий, склоняя к нужному решению гессенского герцога и добиваясь через него благосклонности к такому союзу королевы Виктории. На венценосную бабушку пыталась повлиять и Елизавета. «Поддержи Аликс морально... – просила она своего брата. – Постарайся убедить бабушку в том, что у них получится счастливая семья, что ей не следует относиться к ним с таким предубеждением. Когда наступит решительный момент, это может явиться решающим фактором. Из-за идиотской чуши, которую печатают газеты, она получает невероятную картину происходящего и основывает свои аргументы на фактах, которые, возможно, никогда не существовали в действительности...» Королева и впрямь была склонна политизировать столь непонятный ей брачный план, опасаясь «неустойчивой обстановки в России» с возможностью «чего-то ужасного». Кроме того, её беспокоили перспективы «неблагоприятных впечатлений» в Англии и в Германии, раскола между семьями (родители Николая не приветствовали этот выбор) и несчастливого супружества (младшая дочь немецкого герцога и наследник великой державы – неудачный союз, с чем, видимо, согласен и сам император).

В конце лета 1890 года Аликс вместе с отцом, братом и сестрой Викторией гостила у Сергея и Эллы в Ильинском. Бабушка заранее запретила ей видеться с Николаем, а тому, в свою очередь, родители не разрешили поехать к тете. Тем не менее Великокняжеская чета активно продолжила помогать влюблённым. Сергей поговорил с Людвигом, открыв ему глаза на всю серьёзность отношений и добившись его согласия на дальнейшие шаги. Елизавета же, убедившись из разговоров с сестрой в прочности и неизменности её чувств, поспешила сообщить влюблённому племяннику: «Я дам ей много книг, она хочет спокойно позаниматься, и будет верить, что Бог укажет ей правильный путь и придаст мужества – ведь надо будет преодолеть ещё много трудностей. Она завоевала все сердца, и, все, кто её видел, в восторге от её красоты и милых, обаятельных манер. Ты себе не представляешь, как она выросла, как мило и радушно со всеми беседует, каждое её движение изящнее некуда, просто радует глаз, она так женственна и очаровательна! Уверяю тебя, даже не будь она моей сестрой, я бы стремилась видеть её и наслаждаться её прелестными деликатными манерами и ангельской красотой. Все, кто видел её раньше, были поражены огромной переменой, и все у её ног, даже те, кто любит находить недостатки... Грустно, что всё складывается не так легко, как хотелось бы, но с молитвами и надеждой приобретается мужество. А она действительно любит тебя так глубоко, что, надеюсь, найдёт силы совершить всё, что должно».

Главная трудность – перемена принцессой вероисповедания, необходимая для невесты престолонаследника, – понималась всеми. «Я собрала всю силу, и любовь, и сестринскую привязанность, – писала Елизавета Фёдоровна Николаю, – чтобы убедить её, что она не может не полюбить ту религию, к которой и я хочу принадлежать (в ту пору Великая княгиня только готовилась перейти в православие. – Д. Г.), подлинную и истинную, единственную, оставшуюся неиспорченной за века и столь же чистую, какой она была изначально. Мы могли бы сделать этот серьёзный шаг вместе – к сожалению, она не может решиться. Нам остаётся только молить Бога помочь ей поступить правильно, и я так надеюсь на лучшее. Бедняжка, её терзает, с одной стороны, сильное чувство, а с другой, как она думает, долг. И всё же я надеюсь, так как не сомневаюсь, что мне удастся убедить её поступить правильно. И потом, в конце концов, любовь тоже святое чувство, одно из самых чистых чувств в этом мире». Не сомневался и Сергей Александрович. «Это препятствие будет преодолёно, – уверял он племянника, – это можно заключить из её (Алисы) разговоров... Вообще ты можешь быть спокоен – её чувство слишком глубоко, чтобы могло измениться... Будем крепко надеяться на Бога...» Очаровательной принцессе он подарил книгу о православии.

Общение влюблённых продолжалось через Эллу. В целях конспирации она присвоила Ники и Аликс условные имена – сестра стала называться Пелли, а племянник Пелли II, причём в переписке она подчас говорила об Алисе в мужском роде, а о Николае в женском. Объяснив шифрование опасностью просмотра её корреспонденции, Елизавета Фёдоровна перестраховалась – это было в принципе невероятно. Но и в таком случае беспокоилась она не о себе с мужем, при огласке императорский запрет мог полностью сорвать возможный брачный союз.

«Тебе придётся выдержать баталию, мой дорогой, – писала Великая княгиня цесаревичу, – не за её любовь, но чтобы придать ей храбрости и убеждённости». Ситуация действительно предвещала сражение. Людвиг Гессенский фактически уже капитулировал, но страшно боялся гнева королевы Виктории. А та, встревоженная «сводками», заняла прочную оборону. Религиозный вопрос её мало волновал, ведь ещё в случае с Эллой она неожиданно легко согласилась, сказав, что муж и жена должны принадлежать к одной Церкви. Правда, на сей раз королева затребовала себе подробную информацию о православии, но теперь её главным оружием стал довод о невозможности брака двух сестёр в одной зарубежной стране. Предлог был надуманным, на самом деле Виктория сама подбирала партию для любимой внучки, остановив свой выбор на собственном внуке Эдди, то есть Альберте Викторе, старшем сыне принца Уэльского, а значит, потенциальном короле Великобритании. Здесь её ждало поражение. Беспутный Эдди, чьи разгульные похождения давно будоражили Лондон, вызывал у Аликс лишь отвращение. Её твёрдое и решительное «нет» заставило бабушку отступить и вдобавок признать за Алисой «сильный характер».

Праздновать победу было рано, но надежд прибавилось. В конце 1891 года Николай записал в дневнике: «Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Гессенской. Я давно её люблю... Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты! Но теперь, когда Эдди оставил или был отставлен, единственное препятствие или пропасть между ею и мною – это вопрос религии! Кроме этой преграды нет другой; я почти убеждён, что наши чувства взаимны! Всё в воле Божией! Уповая на Его милосердие, я покорно и спокойно смотрю в будущее!» Спустя два долгих мучительных года он всё-таки не выдержал и, отбросив династические условности вместе с тётиной конспирацией, прямо написал возлюбленной о своих чувствах, прося дать окончательный ответ.

Алиса отозвалась незамедлительно. Она уверяла дорогого Ники, что любит его, но умоляла понять свою твёрдость в вопросе вероисповедания. В её глазах измена Церкви, в любви к которой она воспитана, была страшным грехом и к тому же грозила привести со временем к разладу в супружестве. «Я бы никогда не смогла найти мира в душе, – признавалась страдающая девушка, – и, таким образом, никогда бы не смогла бы быть тебе настоящим другом, который помогал бы тебе в жизни, потому что всегда что-то стояло бы между нами...»

Казалось, всё было кончено. Но Элла не собиралась сдаваться. «Можешь себе представить, как глубоко я сочувствую вам обоим, – воодушевляла она племянника, – ты прекрасно знаешь, как я всегда стремилась помочь вам и делала для этого всё возможное. О, если бы только твои родители разрешили тебе приехать, тогда... Между строк можно прочесть, что у неё не хватило бы духа отказать в Кобурге, а я сделала бы всё, чтобы привезти её сюда и научить вере. Она не узколобая и не фанатичная протестантка, но годами оставалась один на один со своей любовью к тебе, ей и поговорить было не с кем. В вечной тревоге изводила себя: “Перейти – разве это не грех? Я так люблю его – о, вот почему я должна быть вдвойне сурова к себе и не позволять сердцу собой управлять”. Это была многолетняя битва, и никто не помог ей, лишь иногда пара строчек от меня. Я боялась этого исхода; бедное дитя... О, ты не знаешь, через что ей пришлось пройти, в её глазах печать несказанной грусти – я и помыслить не могу, что так и будет, и жажду, и вопреки всякой вероятности надеюсь, что в конце концов Бог даст ей увидеть бедность протестантизма в сравнении с нашей Церковью».

Итак, по мнению дяди и тёти, Николаю следовало поехать в Кобург, где ему давался последний шанс. Для этого требовалось разрешение родителей, и было пора полностью перед ними открыться. Худшие опасения оправдались сразу – императрица была поражена закулисной историей сватовства и заставила Сергея Александровича объясниться. Великий князь занял прочную позицию – он, родной дядя, обеспокоен будущим наследника престола. Долг члена Династии велит ему содействовать лучшему выбору той, которая станет русской царицей: её ум, нрав и, главное, любовь к суженому есть ключевые качества, определяющие решение, а младшая гессенская принцесса отвечает им целиком и полностью. О разговоре с Марией Фёдоровной раздосадованный Сергей сообщил брату Павлу: «Просто страшно подумать – и мне делается нравственно и физически холодно! Всё это тем кончится, что Ники женится без любви на первой попавшейся принцессе... Вот уж именно “счастье было так близко, так возможно”, ибо, разумеется, при личном свидании любовь пересилила бы рассудок... Я глубоко скорблю и возмущаюсь».

В Кобург Николая всё-таки отпустили – мешать его порывам сочли, в конце концов, неправильным, да и отказ принцессы виделся неизбежным и более убедительным, чем любые доводы. Первый разговор с возлюбленной состоялся 5 апреля в апартаментах, отведённых дяде Сергею, второй – через три дня в гостиной дяди Владимира. Объяснение заняло двадцать минут, которые казались вечностью – нервы Сергея Александровича были на пределе. И вот дверь открылась... «Свершилось! Господи, благослови их!.. Они вышли сияющие...» – записывает он в дневнике. Как и предполагали Сергей с Елизаветой, любовь преодолела все преграды, соединив сердца влюблённых. Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессенская, милая Аликс согласилась стать женой своего любимого Ники – русского цесаревича Николая. Согласилась посвятить ему всю свою жизнь и вместе пройти нелёгкий земной путь. «О, если б ты только знала, – спешила сообщить Елизавета императрице, – какое невыразимое облегчение и радость мы все испытали, – ведь это была какая-то пытка, уверяю тебя, твои бедные дети жестоко страдали. Аликс просто не узнать, много лет я не видела её такой счастливой. Виктория спросила, как она теперь себя чувствует, и она сказала, что обожает Ники. Благослови их Господь, и пусть она будет достойной женой твоему дорогому мальчику...»

Их союз окажется идеальным, взаимная верность и неослабевшая с годами любовь создадут замечательную семью, подарят многие годы счастья и помогут, стойко перенеся тяжелейшие страдания, принять венец христианского мученичества. Они были предназначены друг для друга, и сегодня невозможно представить, что супругой Государя Николая Александровича могла оказаться другая женщина и что в нашей истории могло не быть светлого образа Государыни Александры Фёдоровны. Вот почему необходимо подчеркнуть ключевую роль Великого князя Сергея и Великой княгини Елизаветы в описанных событиях: именно они, сразу распознавшие в юной принцессе будущую русскую царицу, были избраны Провидением для исполнения предначертанного. Именно их упорные усилия помогли возникнуть той дивной Семье, праведная жизнь и святой подвиг которой столь высоко почитаемы русским народом и Православной церковью.

Из Кобурга Сергей писал Константину: «Слава Богу, что помолвка так удачно состоялась, – великое счастье. На Ники и его невесту приятно смотреть – они просто сияют счастьем». В те дни все много фотографировались, на одном из снимков Аликс (редчайший случай!) лучезарно улыбается. У Сергея Александровича на том же фото серьёзное, сосредоточенное лицо. Такое же выражение у него и на знаменитом групповом портрете тридцати представителей правящих домов Европы, приехавших на свадьбу в Кобург. Наверное, это была обычная скованность Великого князя перед объективом. Однако в свете приближающихся печальных событий она приобретала смысл какого-то тяжёлого предчувствия.

* * *

В начале 1894 года император Александр III перенёс сильную простуду. Недуг удалось преодолеть, но вскоре появились признаки серьёзного заболевания почек. В сентябре по настоянию врачей царь переехал в Ливадию. Тем не менее его состояние продолжало ухудшаться, и через месяц, когда положение стало критическим, в Крым съехались члены Династии. На их глазах могущественный самодержец прощался с жизнью.

Отменив намеченную поездку в Англию, Сергей Александрович 8 октября срочно прибыл в Ливадийский дворец. Он давно с беспокойством наблюдал за болезнью брата, пытаясь, в частности, организовать его лечение в Греции. В Москве генерал-губернатору с трудом удавалось изображать спокойствие, чтобы пресечь тревожные слухи. Теперь же, когда по всей России служились молебны о здравии царя, он всё ещё не терял надежды, всячески стараясь приободрить и царицу. Подавленность и растерянность ощущали все, но Марии Фёдоровне приходилось гораздо тяжелее – вконец измотанная, практически не спавшая и почти не евшая, она была на грани душевного срыва.

Император попросил жену послать приглашение невесте сына. Чувствуя, что покидает этот мир, он спешил дать детям своё благословение. Со слезами на глазах императрица согласилась, и уже 6 октября Аликс была на пути в Ливадию. Через два дня в Александрове её встретила выехавшая из Москвы Элла, и оставшийся путь до Симферополя они проделали вместе. Там, 10 октября, прямо с вокзала сёстры направились в Алушту, где их встретили цесаревич и Сергей Александрович, а оттуда все вместе в двух открытых экипажах помчались в Ливадию. По дороге местное население встречало невесту престолонаследника хлебом-солью, вся её коляска была завалена цветами и виноградными лозами, но настроение принцессы было нерадостным. Из разговоров с сестрой она поняла, что предстоит пережить в ближайшие дни.

Около пяти часов вечера подъехали к дворцу. Алиса поднесла императору букет белых роз; он обнял и поцеловал принцессу, однако был очень утомлён. Выходя из его комнаты, Аликс не сдержала слез.

20 октября стало ясно, что наступает конец. Началось прощание. Быстро таявшие силы император тратил на недолгие разговоры с отцом Иоанном Кронштадтским, приглашённым по его просьбе. В половине одиннадцатого он причастился, произнося молитву уверенным голосом, при этом все присутствующие стояли на коленях. Так случилось, что последний день жизни Государя совпал с днём рождения Елизаветы Фёдоровны: ей исполнилось тридцать лет. Император вспомнил об этом, поздравил её и Сергея Александровича. Отныне когда-то радостный для них день станет печальной датой, напоминающей о роковой безвременной потере и вновь воскрешающей в мыслях картину того поздравления-прощания.

Сердце Александра III перестало биться около трёх часов пополудни. Никто не сдерживал рыданий. Как в эту минуту, так и во время первой панихиды, состоявшейся тем же вечером, все отчётливо понимали, что случившаяся трагедия – далеко не только семейное горе: беда постигла всю Россию. Как писала в те дни двоюродная сестра почившего Государя королева Греческая Ольга Константиновна: «Нет души в России, которая не ощутила бы глубокой этой скорби; это собственная боль каждого русского человека».

О чувствах Елизаветы Фёдоровны говорит её письмо бабушке, где она описывает то, свидетельницей чему стала в Ливадии: «Несмотря на плохие новости, мы надеялись до последнего момента, и наше единственное утешение теперь то, что он умер, как настоящий христианин, каким он и всегда был... Как Вы знаете, это был день моего рождения. Он провёл такую тяжёлую ночь и был ужасно слабым. Мы пришли рано... Только подумайте, он позвал меня, чтобы поздравить меня и Сергея, и потом поцеловал нас всех одного за другим. Он говорил ясно и сознавал всё. Но мы заметили уже знак смерти в его глазах. Его дети и Минни стояли на коленях вокруг него, и Аликс, конечно тоже, которая была как маленький ангел утешения в продолжение всего того времени, а также и теперь. Потом мы оставались в соседней комнате... Был вызван священник, его личный духовник (протоиерей Иоанн Янышев. – Д. Г.), и мы все встали на колени. Он попросил причастить его Святых Тайн, после чего он отдыхал, а затем попросил другого священника, которого вся страна очень почитает (отец Иоанн Кронштадтский. – Д. Г.)... Потом этот батюшка помазал его святым Елеем... Двери открыли, и мы опустились на колени, чтобы услышать его последний вздох. Никакой агонии не было, и эта чистая душа отлетела на небо. О, когда умирают так, то чувствуешь присутствие Господа и то, что из этого мира он призван к настоящей жизни. Если бы Вы знали, какое спокойствие и тишину это дало нашим душам, а в то же время наши сердца разрывались от горя! Пусть Господь благословит его. Никогда Он не имел более верного, более благородного слуги».

Для Сергея Александровича это была даже не трагедия, а новая сокрушительная катастрофа – лишиться брата, фактически второго отца, лишиться основы своего существования! 21 октября в его дневнике появляется запись: «Я знаю, что я потерял в нём! Весь смысл моей деятельности давал он! Я верил в него, в его идею всей своей душой, а теперь что!!» Тяжесть утраты Великий князь будет ощущать всю оставшуюся жизнь. Образ «дорогого Саши» станет для него путеводной звездой, примером, образцом в деле собственного служения. Недолгое, но такое значимое царствование брата явится идеалом. При всей своей любви к новому Государю и при всём их единомыслии по многим вопросам он никогда не сможет принять ни малейшего отступления от политики Александра III.

Но всё это ещё впереди, а пока, в последний день октября 1894 года, встретив прибывший в Москву из Крыма траурный поезд, генерал-губернатор отдавал от имени Первопрестольной последние почести почившему самодержцу. Несметные толпы людей встречали скорбную процессию на всём пути её следования в Кремль. Всю ночь люди шли в Архангельский собор, где был выставлен гроб Александра III, прощаясь с безвременно ушедшим императором, прощаясь с эпохой мира и стабильности. В траурном убранстве Москва превзошла даже Петербург, но и столица Империи, задрапированная чёрным, олицетворяла глубокое горе страны. От вокзала до крепости погребальный кортеж четыре часа двигался по Невскому проспекту среди тысяч простых людей и замерших в карауле воинских частей.

Маршировали полки лейб-гвардии, колыхались чёрные знамёна с гербами провинций России, шли придворные служители, депутации государственных учреждений, общественных организаций и всех сословий страны. Чёрный рыцарь с опущенным мечом, как и чёрное знамя с гербом Империи символизировали всеобщую скорбь, а ведомый под уздцы конь Александра III – страну без прежнего хозяина. И тут же белое гербовое знамя утешительно говорило о надежде на светлое будущее. На подушках несли награды почившего и государственные регалии, включая Большую Императорскую корону. За многочисленным духовенством следовала в окружении факельщиков печальная колесница с гробом, вслед за которой шёл новый царь. Сопровождали Николая II Великие князья, свита и специально прибывший на похороны принц Уэльский. Далее тянулась вереница траурных карет.

Сидя в одной из них, Великая княгиня Елизавета Фёдоровна повторяла маршрут десятилетней давности, когда впервые она счастливой невестой въезжала в Петербург. Теперь как невеста сюда прибыла её сестра, но вместо праздничной процессии Алису ждала похоронная... А ведь как прекрасно всё планировалось лишь месяц назад. Элла задумывала привезти Аликс в Москву и поселить у себя в доме, готовя к переходу в православие, к восприятию русской жизни. При этом сестра лучше бы овладела языком новой родины (ещё в мае с ней стала заниматься та же Екатерина Шнейдер, что учила и Елизавету), заодно чувствуя себя гораздо ближе к Ники, чем находясь в далёком Дармштадте. Весной, как только Государю стало бы лучше, могла состояться свадьба. Торжественная, громкая, весёлая. И вдруг такое несчастье!

К Православной церкви Алиса присоединилась в Ливадии, став посреди семейного горя благоверной Александрой Фёдоровной, Высоконаречённой невестой Государя. Оттуда же Елизавета сообщила бабушке о дальнейших свадебных планах: «Эта свадьба будет семейной, как и свадьба Мамы. Это не только их (Аликс и Ники. – Д. Г.) желание, но желание всей семьи и всей России. Они смотрят на это как на свой долг и обязанность начать эту новую и трудную совместную жизнь, благословенную священным таинством брака». Как у мамы! Элла знала, при каких обстоятельствах и в каких условиях прошла свадьба её родителей. О том странном сочетании траура и праздника, горя и радости, отчаяния и надежды. Чёрного и белого. Но чувствовала ли она в нём какое-то «знамение», предостережение, связанное с печальной судьбой матери? Вряд ли – Эллу не отличали ни мистицизм, ни суеверие, проявлявшиеся порой в герцогине Алисе и в королеве Виктории. Однако сегодня, в свете событий, случившихся позднее, даже прагматику трудно не заметить зловещую тень в цепочке роковых совпадений. Трагическая участь Царской семьи хорошо известна. При печальных и вновь «черно-белых» обстоятельствах завершится история Гессен-Дармштадтского Дома. В октябре 1937 года скончается брат Эллы, правящий герцог Эрнст Людвиг, а спустя всего месяц его преемник Георг Донатус вместе с матерью, беременной женой и двумя детьми отправится в Англию на свадьбу своего младшего брата. По дороге их самолёт разобьётся над территорией Бельгии, задев в тумане фабричную трубу. Все пассажиры погибнут. Но на следующий день (!) намеченная свадьба всё-таки состоится, а женившийся в такой обстановке принц Людвиг, оставшись впоследствии бездетным, передаст свои права на герцогство дальним родственникам.

Пушки Петропавловской крепости возвестили о прибытии процессии в собор. Ещё неделю там будут проходить ежедневные панихиды, после чего 7 ноября состоится погребение. В тот день столицу накроет густой туман, такой, что ближайшие здания будут едва различимы. В туман погрузится и сознание большинства присутствовавших на церемонии, ибо во всё происходящее не захочется верить. «Когда опускали моего Государя в могилу, – признается Сергей в дневнике, – мне всё казалось, что это не он. Он не может лежать в гробу! И снова приходится начинать жизнь – ужасно без него! Не для него жить и работать мне кажется невероятным».

* * *

Гессенская принцесса Алиса, милая Алики, прелестная Аликс стала Благоверной Всероссийской императрицей Александрой Фёдоровной 14 ноября 1894 года. Всего через неделю после похорон Александра III, прервав на один день череду заупокойных богослужений. Дату выбрали не случайно – начиналась последняя неделя перед Рождественским постом (далее пришлось бы ждать до нового года) и отмечался день рождения овдовевшей императрицы Марии Фёдоровны.

Чёрные наряды временно поменялись на белые. О том, какой отправится под венец невеста, Элла подробно сообщила бабушке: «Платье – из вышитой серебряной материи, – русский придворный наряд и выглядит очень красивым. Как у невесты, у неё будут спускаться два локона. В старое время только молодые девушки имели право носить волосы висячими локонами. Это выглядит очень прелестно и красиво обрамляет лицо. Законченное одеяние невесты, блеск бриллиантов и бархатная мантия (я должна сказать, что последняя – тяжёлая, и было бы гораздо красивее без неё), прибавляется немного цветов мирты к платью и к маленькой короне». Элла не уточняет, что корона на Аликс – та же самая, что венчала её собственную голову во время свадьбы с Сергеем. Это сделали впервые (обычно для каждой Великой княгини изготавливали новую), и в будущем будет выглядеть символично. «Хотя полный наряд и тяжёлый, – продолжала Елизавета, – но чудесные бриллианты идут всем, и Аликс, высокая ростом будет выглядеть очень красивой... Всё белое, и серебро сияет как от электрического света, и красивая мантия оживляет всё, хотя я бы и предпочла, чтобы она была белой. Все мы будем в наших русских костюмах белых или серебряных и в белых драгоценностях».

Венчание состоялось в церкви Зимнего дворца. Многочисленные именитые гости, прибывшие со всей Европы, внимательно наблюдали за церемонией – король Дании, король и королева Греции, король Сербии, принцы и принцессы. Английскую делегацию составляли два сына и внук королевы. Принц Джорджи (будущий Георг V) спешил поведать бабушке: «Дорогая Аликс выглядела на свадьбе прелестно, служба была очень красивая и впечатляющая, а пение просто великолепное, она прошла через всё это очень скромно, но вместе с тем была так грациозна и вела себя с таким достоинством, что произвела превосходное впечатление. Думаю, что Ники очень повезло с такой прелестной и очаровательной женой; признаюсь, я никогда не видел более любящую и счастливую чету, чем они. Когда после свадьбы они выехали из Зимнего дворца, огромные толпы на улицах встречали их овациями, аплодисменты были самыми сердечными и напоминали мне об Англии, громадная толпа в несколько тысяч человек собралась перед дворцом (Аничковым. – Д. Г.) и аплодировала всё время с 3 до 8, молодые несколько раз показывались в окнах».

Королева могла быть довольна. В тот же день она дала в Виндзоре парадный обед, на котором стоя выслушала русский гимн «Боже, Царя храни!» и провозгласила тост за новобрачных, своих «дорогих внучат». Среди прочего, её наверняка порадовало замечание о «достоинстве» и «превосходном впечатлении», произведённом Аликс. Первый экзамен внучка явно выдержала. Находящийся в Петербурге лорд-гофмаршал Ч. Каррингтон подтверждал в донесениях: «Она выглядела именно так, как должна, по общему мнению, выглядеть Русская Императрица, идущая к алтарю, и двигалась просто, с большим достоинством. Приветствуя кого-нибудь, она заметно наклоняла голову, и это было отмечено и оценено».

Вот оно, самое главное! Оценено, отмечено, одобрено, принято... Новая жизнь Александры Фёдоровны отныне должна была подчиняться неписаным законам придворного и великосветского мира. От неё постоянно ждали внешних знаков внимания, каждый её жест и каждый взгляд находились под прицелом множества глаз, каждое её слово передавалось из уст в уста с многочисленными комментариями. Она должна была играть свою трудную роль, доставлявшую ей сплошные мучения. На помощь пришла сестра. «Твоя улыбка, слово – и все будут тебя обожать, – наставляла Елизавета. – Улыбайся, улыбайся, пока у тебя губы не заболят, и помни, что все, покидая твой дом, уйдут с приятным впечатлением и не забудут твою улыбку». Великая княгиня в своё время прекрасно выучила этот урок. Она знала, чем живёт окружающий круг людей, чего он жаждет в первую очередь и как жесток, не получая желанного. Сама вынужденная принять условия игры, Элла быстро освоилась, помогая своим успехом и мужу. Ради той же цели Аликс должна была постараться, и сестра советовала ей воспользоваться поначалу самым заметным даром: «Ты такая красивая, величественная и милая. Тебе так легко понравиться всем. Вспомни добрые улыбки тёти Алисы (принцесса Александра Уэльская. – Д. Г.) и Минни. Пусть твою улыбку тоже все знают. Весь мир говорит о твоей красоте, о твоём уме, а сейчас пусть они заговорят о твоём сердце, которое так нужно России и которое так легко угадать в твоих глазах».

Однако искренняя и цельная натура Александры противилась всему показному, лицемерному, фальшивому. Чувства она признавала только истинные и никогда не могла ими играть. На неизбежное в итоге светское одиночество обрекут её и глубокое христианское благочестие, и подлинное смирение, и безмерная любовь к мужу, и забота о собственных детях, и сострадание к простому народу, проявлявшееся без лишнего блеска. Интриги, ложь и коварство постепенно обступят её со всех сторон, но она всегда будет оставаться сама собою – чистая и величественная в вере, в любви и в страдании.

Окружив попавшую в незнакомую обстановку сестру своими заботами, Елизавета Фёдоровна взялась за обустройство в Зимнем дворце новых апартаментов для новобрачных. Ещё до их свадьбы она консультировала Ники по вопросам приобретения мебели и выбора стиля комнат. Особенно рекомендовала английскую обстановку, считая, что для Аликс она будет привычнее и уютнее. Штрих за штрихом, деталь за деталью Элла на протяжении года трудилась над дизайном «семейного гнёздышка» сестры и племянника. «Библиотека почти закончена и действительно прелестна, – делилась она впечатлениями с мужем. – Такое утешение – до сих пор меня ничего не разочаровывало кроме ампирной комнаты, которую ещё легко можно переделать; они хотели всю её отделать зеленовато-белым с золотым орнаментом, а не ярко-белым блестящим, как у нас потолок и мебель... Чего я хотела, и как вижу, добилась: если открыть все двери, комнаты сливаются, переходят одна в другую и идеально гармонируют». В итоге кабинет Николая II выглядел классическим, будуар Александры Фёдоровны отражал готические мотивы, а её кабинет – стиль Людовика XVI. В нём, как и в петербургском доме Эллы и Сергея, поместили портреты родителей хозяйки, Людвига и Алисы.