Текст книги "Елизавета Федоровна"

Автор книги: Дмитрий Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

«Он долго на неё смотрел, а она – на него, – вспоминала графиня В. Клейнмихель, – потом перекрестился и сказал: “Слава тебе Господи, что сподобился повидать тебя, княгинюшка”. Великая княгиня наклонилась к нему и спросила: “Что ты хочешь купить, дедушка?” – “Я, матушка, ничего купить не могу. Ты мне подари что-нибудь сама, у меня денег совсем нет”». Елизавета Фёдоровна вручила крестьянину стакан в подстаканнике и, протянув на прощание руку, передала ему десятирублёвую купюру, принятую стариком не сразу. Потом он какое-то время ещё смотрел на вернувшуюся к своим делам Великую княгиню, после чего промолвил: «Когда она улыбается, то похожа на Ангела, которых пишут на образах».

6. БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

Переехав в Москву, Великокняжеская чета поселилась на первое время в Кремле, в Николаевском дворце. Здание входило в комплекс Чудова монастыря и было известно тем, что в апреле 1818 года в нём родился будущий император Александр II. В глазах жившего теперь в соседних апартаментах Сергея это место имело священный характер, а факт столь неожиданного и близкого соприкосновения с памятью об отце не мог не волновать.

Но какой бы приятной ни была жизнь в Кремле, сколько бы вдохновения ни приносила, Великий князь прекрасно понимал, что такое положение временно. Во-первых, Николаевский дворец был слишком мал и неудобен для новых задач, а во-вторых, Москва никогда бы не поняла и не простила, если бы старый генерал-губернаторский дом вдруг оказался не у дел. Построенный для графа 3. Г. Чернышёва в 1782 году и с тех пор служивший официальной резиденцией для всех наместников Первопрестольной, трёхэтажный (вместе с цокольным – четырёхэтажный) особняк располагался на Тверской улице. Конечно, некоторые из восемнадцати его прежних хозяев вносили изменения во внутреннюю обстановку, но теперь пришло время для самых серьёзных перемен.

Реконструкция длилась около года, а меблировка некоторых комнат затянулась ещё на несколько месяцев. По распоряжению Сергея Александровича заменили пришедшее в негодность отопление, дом снабдили канализацией и полностью электрифицировали, проведя освещение даже в некоторые служебные и подвальные помещения. В надворном флигеле устроили квартиры для свиты, положенной Великому князю как члену Императорского Дома. Статус нового хозяина определил и главное направление в отделке: здание должно было стать дворцом, причём не только по названию, но и по сути. С этой целью производилась перепланировка комнат и полностью изменилось убранство. Генерал-губернатор лично утверждал проектные рисунки интерьеров, над которыми трудился архитектор Н. (второй инициал) Султанов, нередко что-то советуя ему, что-то рекомендуя. Наконец 11 февраля 1892 года Сергей и Елизавета переселились в новое жилище, где отныне им предстояло проводить немало времени.

В обстановке главенствовал ампир: он уже давно был не в моде, но по-прежнему оставался непревзойдённым стилем при создании роскошных интерьеров, а именно такое впечатление и полагалось производить теперь дворцу, получившему небывалое значение. Но не будет ошибкой сказать, что в убранстве проявились и вкусы самих хозяев – стиль «империи» соответствовал эстетическим взглядам Сергея Александровича. Ряд смежных комнат превратился в парадную анфиладу, мебель для которой изготовили по образцам старинных гарнитуров. Сергей, большой знаток мебельного искусства, уделил немало внимания её подбору и расстановке, не забыв при этом и о других деталях – мраморных каминах, бронзовых канделябрах и хрустальных люстрах, выполненных по специальным эскизам... Но всё это предназначалось главным образом для публики. Личные апартаменты являли собой полную противоположность парадным. Простота отделки – отсутствие всего лишнего, показного.

Посетитель, явившийся по делу или приглашённый на публичное мероприятие, входил через парадный подъезд на Тверской площади и попадал в огромный, в ширину всего дома, вестибюль с высоким потолком. Отсюда две лестницы расходились в противоположные стороны. К Великому князю вела левая. Поднявшись по ней, гость оказывался в приёмной. Если Его Высочество оказывал честь принять в своём кабинете, следовало вначале .пройти через примыкающую к приёмной малую столовую. Здесь Великий князь обедал в тесном кругу семьи, а иногда и с приглашёнными лицами. Убранство комнаты резко отличалось от общего стиля других покоев – оно имитировало домашнюю обстановку времён Петра Великого.

Кабинет занимал угловую комнату, расположенную вдоль Тверской улицы и Чернышевского переулка. Он был выдержан в зелёных тонах, что являлось характерным для деловых апартаментов, – такой цвет в кабинете имели драпировки и обивка мебели. Стены украшали многочисленные пейзажи, с которыми соседствовал портрет Екатерины II (кисти Д. Г. Левицкого), и фотографии некоторых родственников Великого князя. Позади рабочего места, рядом с окном, – овальный портрет императрицы Марии Александровны в последние годы её жизни – незабвенная матушка всегда рядом, точно ангел-хранитель. Здесь же и упомянутый выше малый портрет Елизаветы Фёдоровны работы Ф. А. Каульбаха, а в ближайшем углу – её скульптурное изображение, созданное Павлом Трубецким.

После смерти Александра III соседнее, самое почётное место займёт его огромный портрет, заказанный Сергеем Александровичем художнику В. А. Серову. В специальную витрину Великий князь положит мундир императора, создав в кабинете небольшой мемориал венценосного брата, заветам и принципам которого он оставался верен всегда.

Справа от стола – деревянный шкаф, камин с зеркалом и бронзовыми часами. Другие часы, большие консольные, в деревянном коричневом корпусе и с тремя циферблатами, помещены на столике слева. Вещь старинная, английская, работы мастера Бенжамина Еайнама. Среди трёх мелодий часы могли играть Преображенский марш, что подкупило Елизавету Фёдоровну, приобретшую их в подарок мужу.

Другой подарок жены стоял в комнате на мольберте. Это была прекрасная картина с ликом Спасителя работы Виктора Михайловича Васнецова. Великая княгиня преподнесла её супругу на Рождество 1894 года, доставив тем самым огромное удовольствие. «Я в таком восторге от моего образа Спасителя Васнецова – совершенно блаженство», – записал Великий князь в дневнике. Изображение Христа он поставил в кабинете таким образом, чтобы оно постоянно находилось перед глазами...

Следующее помещение – уборная Его Высочества, за которой находился выход к собственному подъезду. Это новшество резиденции, дававшее целый ряд удобств. Однако такая вещь, сама собой разумеющаяся во дворцах Императорской Фамилии и хорошо знакомая петербуржцам, стала для москвичей неприятным сюрпризом. Собственный подъезд! Уж не хочет ли новый хозяин Первопрестольной подчеркнуть свою особенность? Не демонстрирует ли он горожанам некую дистанцию, которая отныне должна соблюдаться в отношениях с его персоной? Сегодня такие пересуды нам показались бы, мягко говоря, наивными. Тогда же отдельные нюансы, щедро приправленные подобными комментариями, могли стать для московского обывателя определяющими, создающими так называемое «общественное мнение». Если какие-то мелочи и пустяки не соответствовали укоренившимся здесь представлениям о том-то или том-то, они легко превращались в крепкие кирпичики предубеждения. А прочность возводимой из них стены была колоссальной.

Правая лестница в вестибюле считалась парадной и вела сразу на третий этаж. Из-за её крутизны рядом устроили подъёмную машину, которой, конечно, не пользовались во время праздников и приёмов. Сами же балы проходили в большом танцевальном зале, очень светлом и солнечном. Во время обновления дворца он не переделывался и по желанию Великого князя во многом сохранил свой прежний вид. Отсюда гости могли пройти в одну из двух больших столовых, возле которых устраивался буфет.

Далее располагались парадные гостиные, Белая и Красная. В первой стояли рояль для музыкальных вечеров и мебель с золочёными ножками, знакомая по портрету хозяйки, написанному Фламенгом. В конце 1892 года здесь проходили домашние концерты, на которых Елизавета Фёдоровна из-за траура по отцу была в чёрном платье, резко контрастировавшем со светлой обстановкой. Возле окон стоял бюст Александра II, а соседние стеклянные двери комнаты выходили на балкон, где Великокняжеская чета могла появляться во время народных манифестаций.

Вторая предназначалась для более частных встреч и бесед. Главное значение в ней придавалось портретам Александра III и императрицы Марии Фёдоровны работы И. Н. Крамского, висевшим по обе стороны камина. На другой стене внимание сразу привлекало огромное изображение Александра I кисти Джорджа Доу, созданное в 1825 году, дополненное золочёным картушем в виде двуглавого орла и венка славы. Рядом висели старинные портреты других исторических лиц, включая жену Александра, императрицу Елизавету Алексеевну, запечатлённую Я. Ортом в 1801 году, и его бабушку, Екатерину II. Великая Екатерина была представлена в гостиной и великолепным, по праву считавшимся одной из жемчужин собрания, бюстом, исполненным выдающимся скульптором Ф. И. Шубиным.

Ещё один раритет коллекции, парадный портрет императрицы Елизаветы Петровны, украшал противоположную стену. Дополняли комнату, создавая в ней уют, большая развесистая пальма и мягкая мебель с красной, под цвет стен, обивкой.

За официальными помещениями разместились личные апартаменты Елизаветы Фёдоровны. Их открывала собственная гостиная Её Высочества, выдержанная в светлых тонах. На первый взгляд она выглядела весьма хаотично – столько всего в ней было смешано. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживался детально продуманный интерьер, полный удобств. Три гигантских зеркала – два между окон и одно у торцевой стены – расширяли пространство комнаты, наполняя её светом. Ближний угол с белым диваном и креслом предназначался для бесед с посетителями, в дальнем – возле окна, Елизавета Фёдоровна предавалась чтению. Гостиную наполняли многочисленные предметы мебели – столики, кресла, ширмы, комоды. Но главным её украшением являлись цветы. Они были расставлены повсюду, наполняя воздух душистым ароматом, и, словно для завершения образа цветущего сада, в высокой клетке на столике сидел с важным видом крупный попугай.

На стенах комнаты размещалось целое собрание произведений искусства. Картины, акварели, эскизы, работы по дереву, часы. Были здесь и антикварные вещи (Мадонна с Младенцем, портрет юноши, изображение католической монахини), и подлинный шедевр Ренессанса (икона Божией Матери на троне, созданная неизвестным художником Сиенской школы в XIV веке), и современная живопись, подобранная хозяйкой с учётом личных вкусов и семейных мотивов. Среди прочего, к ней относился портрет младшей сестры, написанный Ф. А. Каульбахом в 1892 году и представлявший дорогую Аликс в трауре по отцу. Автор запечатлел её вполоборота, в чёрном платье и с увядающей розой, символом скорби. Заключённый в широкую чёрную раму портрет размещался рядом с входной дверью.

Гостиная Елизаветы Фёдоровны завершала анфиладу, протянувшуюся вдоль главного фасада дворца. Следующие комнаты Великой княгини располагались в боковой части дома с правой стороны, и первой из них был её кабинет. Небольшой, с двумя окнами в переулок, но очень уютный, он был предназначен для работы. Вишнёвого цвета палас устилал пол, вишнёвая скатерть – круглый стол. Письменный столик был покрыт белой скатертью и снабжён настольной лампой с белым абажуром. Здесь также красовалось много цветов, чаще – любимых Елизаветой ландышей. Светло-бежевые стены с растительным рисунком украшали картины, среди которых выделялась большая итальянская акварель с двумя девушками, сидящими на ступенях Дворца дожей и читающими письмо. Эту работу Сергей Александрович купил для жены в Венеции в 1896 году, а через шесть лет рядом с ней в кабинете появилась привезённая по его же заказу из Парижа картина французского художника Э. Ж. Попийона «Сон Богородицы». Полотно сразу приковывало взгляд настроением покоя, царящего под ярким солнечным светом, а также несколько загадочным сюжетом, переданным в сентиментальной манере. На картине – молодая женщина, сидящая под навесом. Вероятно, утомлённая работой в саду, она прислонилась к колонне. Это Святая Дева. Её глаза закрыты, руки сложены на коленях. На заднем плане – лужайка сада, на которой три ангела ухаживают за цветами. Скорее всего, здесь подразумевается Назарет, но к какому этапу земной жизни Богоматери принадлежит представленная сцена, определить сложно. Нельзя дать и однозначную трактовку происходящего – явь это или сновидение спящей Девы? В любом случае фантазия художника создала красивую легенду о трёх ангелах, пришедших на помощь уставшей Богородице, и выраженная в красках, она как нельзя лучше подходила для комнаты Елизаветы Фёдоровны.

Следующая дверь вела в собственную опочивальню Их Высочеств. Её ближний угол был превращён в своеобразную молельню – на стене, на специальном возвышении и на огораживающих его ширмах помещались иконы, перед дубовым резным киотом постоянно теплилась лампада. На ширме красовался рисунок (католическая монахиня в белом одеянии), купленный Сергеем Александровичем жене во Флоренции. Отсюда можно было пройти в другие комнаты Великой княгини – её будуар и мастерскую, а также по специальной лестнице спуститься в кабинет Сергея Александровича.

Пока Великий князь решал административные задачи, на женской половине шла своя деловая жизнь. Здесь могли готовиться очередной музыкальный вечер или благотворительный базар, здесь принимались приезжавшие представляться московские дамы, сюда секретарь Великой княгини, Николай Владимирович Струков, доставлял корреспонденцию от многочисленных общественных организаций, ожидающих её помощи, и отсюда, ознакомившись с бумагами, Елизавета Фёдоровна спешила к своим подопечным. Домой она возвращалась к вечеру и тут же садилась за переписку. Времени не хватало – в восемь часов подавался обед, так что на возможность поделиться новостями с родственниками и знакомыми отводилось час-полтора. Быстрым летящим почерком, переходя с одного языка на другой, не выделяя абзацев, а порой не соблюдая и знаков препинания, Елизавета исписывала несколько листов с личным вензелем и всё равно иногда не успевала, спешно заканчивая или откладывая письмо. Следовало переодеваться, и фрейлины уже готовы были помочь.

Все они – милые девушки, в разное время взятые к Великокняжескому двору. Одни, как княжна Мария Трубецкая и княжна Людмила Лобанова-Ростовская, прослужат недолго, выйдя замуж стараниями хозяев. Другие, как Екатерина Козлянинова (Китти, тонкая натура и любимица Великой княгини), княжна Софья Шаховская и княжна Александра Лобанова-Ростовская (по прозвищу Фафка, вечная проказница и хохотушка), останутся на большее время. Но как бы ни складывалась дальнейшая судьба фрейлин, Великокняжеская семья всегда принимала в ней живейшее участие. То же самое относилось и к другим близким помощникам Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны, считавших таких людей фактически своими домочадцами.

Даже из такого краткого обзора генерал-губернаторского дворца легко понять, что наибольшая часть здания, почти всё его внутреннее пространство, являла собой служебные и представительские апартаменты. То, что называется домашней жизнью, ютилось в этой официальной резиденции как нечто второстепенное и даже несколько неуместное. И всё-таки она здесь была, причём в сложившихся условиях её составляющие приобретали особую ценность. Не каждый вечер выдавался свободным, но когда наступали такие долгожданные часы, когда затихал шум Тверской улицы, когда зажигались лампы в опустевших комнатах и опускались шторы, можно было уютно устроиться в одной из гостиных, где потрескивали дрова в камине и дремали на стульях два пушистых кота. А можно подняться в живописную мастерскую и расположиться напротив мольберта с незаконченной акварелью или отправиться в библиотеку, солидные шкафы которой предлагали духовную пищу на любой вкус.

Чтение – любимый вид отдыха в этом доме. Каждый из супругов читал что-то самостоятельно, причём Сергей часто подбирал книги для жены, что-то рекомендуя ей для общего самообразования, что-то – для лучшего постижения русской жизни. Он продолжал оставаться мудрым наставником, а она – послушной ученицей. Прочитанное обсуждалось, и увлёкшая книга иногда приводила к другим по тому же вопросу. Предпочтение отдавалось литературе исторического и искусствоведческого содержания. В этих вопросах Сергей – большой знаток, он всегда интересовался выходящими новинками, давая им краткие и ёмкие оценки. Нравились ему и мемуары или биографии известных людей. Некоторые наиболее понравившиеся книги Великий князь любил перечитывать, а если жена ещё не была знакома с ними, он читал в её присутствии вслух. Также совместно они могли знакомиться и с новыми произведениями.

Чтение вслух – устоявшаяся домашняя традиция, сложившаяся ещё в первые месяцы после свадьбы. Теперь же без неё трудно представить досуг. У Сергея были прекрасные данные чтеца – приятный голос, актёрские способности, чувство стиля, и, похоже, он сам находил немало удовольствия в этом занятии. Иногда помимо Елизаветы слушателями становились гости – друзья или родственники, но такие публичные чтения устраивались, как правило, в других резиденциях, особенно в загородном Ильинском. В генерал-губернаторском доме не было условий для проживания гостей, а подобный досуг требовал нескольких вечеров, занятых неторопливым, вдумчивым погружением в книгу.

Когда Сергей читал, Елизавета, слушая его, могла заниматься каким-либо творчеством. Чаще всего она рисовала. Если имелись другие слушатели, то некоторые из них тоже брались за кисти и краски. Это гармоничное сочетание искусств создавало какую-то особую романтическую атмосферу, переносящую в мир мечтаний, иллюзий, чувств. Впрочем, реальность никуда не исчезала – наоборот, написанные акварели часто предназначались для благотворительных лотерей в пользу неимущих.

Не ослабевал интерес и к художественной литературе. Круг любимых авторов оставался прежним – в основном русская классика, дополненная писателями недавнего прошлого. Сергей с удовольствием познакомил жену с «Князем Серебряным» А. К. Толстого, но вот произведения высоко ценимого Достоевского из числа читаемых вслух исключались – они слишком сложные и тяжёлые для такой подачи. Лучше послушать, что написал популярный В. В. Крестовский, или познакомиться с французским романом П. Бурже о Древнем Риме. Впрочем, современным авторам Елизавета предпочитала прежних, считая их произведения «более чувствительными».

Ещё интереснее было, когда дома устраивалась встреча с кем-нибудь из известных исследователей – историками или этнографами – и те рассказывали о своих открытиях. Такое случалось редко, но всегда производило большое впечатление. 4 мая 1893 года (правда, днём, а не вечером) с лекцией для семьи и гостей генерал-губернатора выступил известный путешественник П. Я. Пясецкий, поведавший о Закаспийском крае и Самарской губернии. Своё увлекательное повествование он сопровождал собственными акварелями, на которых запечатлел панораму Каспийской железной дороги, виды Амударьи, памятники Самарканда и Бухары. Сколько же удивительного таила в себе огромная и могущественная Империя! Сколько же интересного было в её настоящем и прошлом! В феврале 1901 года также, по-домашнему, хозяева и приглашённые внимали лекциям знаменитого профессора истории В. О. Ключевского. О древнем Киеве, о возвышении Москвы... Ключевский восхитил профессионализмом, эрудицией и талантом рассказчика. А когда разговор с историком продолжился за чаепитием, он открылся и как умный собеседник. Конечно, Елизавета далеко не всё понимала в этих беседах и лекциях (было много непонятных терминов, незнакомых названий и имён), но она тянулась к ним, постоянно открывая для себя уже давно полюбившуюся страну.

* * *

Постепенно в домашних заботах всё большее место занимал вопрос о племянниках. Лишившиеся матери, Мария и Дмитрий подолгу жили в семье дяди Сергея и тёти Эллы, доставляя ей заметную отраду. Но вскоре случилась беда. Она подкралась незаметно, коварно, нанеся свой ужасающий удар по самому дорогому, самому неприкосновенному. Вначале казалось, что раннее вдовство Павла, его кошмарная драма, которой так горячо сопереживал Сергей, ещё прочнее соединит двух братьев, всегда шедших по жизни рука об руку. Но время и обстоятельства службы постепенно отдаляли их друг от друга, несмотря на постоянную доверительную переписку. Когда не состоялась задуманная помолвка Павла с одной из английских принцесс, его личная жизнь вдруг резко переменилась. К тому времени он уже близко сошёлся с очаровательной женщиной Ольгой Пистолькорс, в девичестве Карнович, женой адъютанта Великого князя Владимира. Последний, кстати, был сам неравнодушен к красивой супруге своего подчинённого. Павла же её чары пленили полностью. Вспыхнул бурный роман, продолжавшийся восемь лет и наделавший в свете немало шума.

Сергей тревожился, беспокоился за брата: «Ты должен одно знать, что любовь моя и дружба к тебе неизменны, но душа моя истерзана во всех её самых святых чувствах... Сохрани и вразуми тебя Господь святыми молитвами Мама и Аликс». Дошло и до серьёзных объяснений: «Я в разговоре с тобой всё решительно сказал – я думаю, что ты не можешь меня обвинить в узкости взглядов – я смотрю прямо с человеческой точки зрения, но есть положения, которых я допустить не могу, – именно твой случай... Конечно, это хороший урок, но он не должен был быть – тысячу раз не должен. Пока я не узнаю от тебя финала, не будет в душе моей ни мира, ни спокойствия, – да, ты должен это знать. Только во мне ты можешь найти опору и всегда, и во всём найдёшь, ведь это правда!» Казалось, на какое-то время увещевания помогли. Но того, что произойдёт затем, Сергею не могло присниться и в самом страшном сне.

Будучи матерью троих детей, Ольга сумела добиться развода и в сентябре 1902 года обвенчалась с Павлом в греческой церкви в Италии. Разразился грандиозный скандал. Николай II, возмущённый столь откровенным вызовом традициям и закону, занял крайне жёсткую позицию – Высочайшим повелением Великий князь Павел Александрович лишался званий, отчислялся со службы и терял право на въезд в Россию. Над его детьми учреждалась опека.

В лице дяди Сергея император сразу нашёл безоговорочную поддержку. Почти год спустя после злополучной свадьбы в их переписке по этому вопросу сохраняется полное согласие: никаких уступок, необходимо проявлять твёрдость, отказ Павла от условий свиданий с детьми ничего не меняет. Он посягнул на устои, обманул Государя, затронул честь семьи. Какой позор, какая беда!

Но это лишь видимая часть трагедии. Брат «отступника» в Москве был потрясён и подавлен случившимся, как никто другой. За его внешней принципиальностью скрывалась невыносимая боль, доводящая до отчаяния. Порой он даже отказывался верить в реальность. «Кажется, что это ужасный кошмар, и он скоро пройдёт», – пишет Сергей другу Константину в один из дней того страшного октября. В глубине души он жалел своего «дорогого Пица», пытался его оправдать, но убедительного оправдания не находилось. Разделяя подобные чувства, Елизавета глубоко переживала за мужа и подобно ему не находила покоя. «Бедный Павел настолько ослеп, что считает, что исполнил свой долг и успокоил совесть, женясь на столь порочной и безнравственной женщине, – напишет она вдовствующей императрице. – А его прочие первостепенные обязанности по отношению к Государю и стране!..Сергей совершенно убит. Такое бесчестие страшнее смерти! В такое время – это ужасное пятно на нашей семье!..Одна беда за другой, и кажется, что им не будет конца, и никакого просвета впереди. Ощущение такое, словно ты в тумане и вокруг камни, о которые ты спотыкаешься на каждом шагу».

Время сгладит самые острые углы, постепенно восстановится былое доверие, возобновится откровенная переписка, но глубокую трещину уже никогда не удастся заделать. Только молитвы, свои и ближних, помогли тогда не сломиться, выстоять, достойно вынести тяготы жизненного пути. Однако нельзя было забывать и о земном. Как это ни ужасно, в своём поступке Павел не остановился перед, казалось бы, совсем непреодолимым препятствием – судьбой собственных детей. Несчастные полусироты теперь лишались отца. Дочери было двенадцать лет, сыну только что исполнилось одиннадцать. Что же с ними будет? После недолгого размышления Сергей Александрович и Елизавета Фёдоровна решили взять детей к себе. Теперь им, немного повзрослевшим, но ещё более беззащитным, предстояло переселиться в Москву окончательно, вплоть до начала самостоятельной жизни.

Принятые в семью дети придали ей законченный вид, и вскоре во всём, что касалось племянников, выявилось очевидное лидерство Сергея. Елизавета Фёдоровна испытала даже нечто вроде ревности к их повышенному вниманию дяде. А он находил на досуге время, чтобы почитать им детские книги, вывозил в театр, разрешал играть со сверстниками. Летом все вместе жили в загородном имении, где помимо прогулок в парке и катания на пони (дядин подарок) детей ожидали знакомство с обширным хозяйством, посещения больницы, хождения на ярмарку с первыми навыками самостоятельных покупок. Кажется, что Сергей Александрович не только стремился избавить своих воспитанников от ощущения сиротства, но и, помня о вынужденных лишениях в собственном детстве, особенно о редком общении с отцом, пытался окружить племянников более тёплой домашней атмосферой. Порой он уделял детям внимание большее, чем принято в аристократических семьях. «Ему нравилось проводить с нами время, и он не жалел его для нас», – вспоминала Мария. При этом ни о каком баловании не могло быть, конечно, и речи, хотя после того как Сергей спас новорождённого Дмитрия от грозящей ему гибели, став фактически его вторым отцом, он постоянно уделял ребёнку повышенное внимание. Особую тревогу вызывало здоровье мальчика – у Дмитрия были слабые лёгкие. Тем не менее он рос весьма подвижным, стараясь не отставать от своей по-мальчишески бойкой сестрёнки, предпочитавшей куклам оловянных солдатиков.

Воспитание Марии и Дмитрия было поручено наставникам. При девочке состояла мадемуазель Элен (Евдокия Джунковская) – строгая, требовательная и властная дама; к мальчику, как будущему военному, приставили полковника Лайминга. За обучение детей наукам взялись учителя, а Сергей Александрович постоянно следил за их нравственным и религиозным воспитанием. Здесь не обходилось без трудностей. Подраставшие дети временами остро ощущали своё положение в семье и, продолжая помнить и любить родного отца, порой считали приёмных родителей излишне придирчивыми, несправедливыми. То им не нравился законоучитель, и пришлось вначале выслушать дядин упрёк в неуважительном отношении к священнику, а потом, после письменной жалобы отцу, строгий выговор за такие действия. То их утомляли сложности и условности придворного быта, уроки благородных манер и этикета. За столом их всегда сажали рядом с дядей, и он внимательно смотрел за тем, чтобы Дмитрий уделял внимание сестре как светской «даме», а та поддерживала бы общую беседу и правильно подбирала тему для разговора с гостем. «Он лично вникал в малейшие детали нашей повседневной жизни, – напишет Мария. – Он любил нас, несомненно, хотел нам добра, но, увы, его трогательные усилия часто имели прямо противоположный эффект».

Тётя Элла оценивалась ещё более пристрастно. Каждое её замечание, каждое указание на неуместные шалости воспринимались Марией в штыки, а получаемые наставления нередко возмущали. Великая княгиня хотела, чтобы племянница уделяла побольше внимания гимнастике, развивающей гибкость и грациозность, – девочке же казалось, что тем самым намекается на её полноту, а значит, на некрасивость. Тётя прививала ей навыки благотворительности, но Марии было неприятно подходить с деньгами к оборванному старику. Задевала и какая-то «холодность», отрешённость Елизаветы Фёдоровны, к счастью, разрешавшей иногда перед балами открывать коробочки с её восхитительными драгоценностями или перелистывать на досуге модные парижские журналы. Но разве этого достаточно? Мария никак не могла понять, что тётя убеждена в правильности «викторианского» воспитания детей. Того, в котором выросла и сама. Сдержанность, самоконтроль, достоинство и порядок ставились здесь во главу угла, дополняясь отсутствием излишней ласки, строгим распорядком дня, спортивными тренировками и трудовыми навыками. Искренне любимый ребёнок не должен был считать себя центром окружающего мира и рассчитывать на вседозволенность.

Никакой вины Елизаветы в том взаимонепонимании не было. И всё-таки надо сделать маленькую оговорку. В ранние годы рядом с Эллой жила и воспитывалась её сестра Аликс, будущая императрица Александра Фёдоровна. Ей прививались те же подходы, те же принципы, но в России она станет образцовой матерью, отдающей детям всё своё сердце. Да, она будет к ним требовательной, не проявляющей снисхождения к слабостям, и в то же время заботливо-нежной. В записке к десятилетней дочери Марии, чем-то обиженной и расстроенной, императрица напишет: «Моя дорогая Машенька!.. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою голову пришла такая необычная мысль? Быстро прогони её оттуда. Мы все очень нежно любим тебя, и только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты смогла исправить свои недостатки и стать лучше!» Говорила ли так со своей племянницей Великая княгиня? Мы этого не знаем... Но нетрудно понять, что воспитанница, даже при всей к ней любви, не могла сравниться с родной дочерью, к тому же приёмные дети наверняка оставались для Елизаветы ещё и горьким напоминанием о собственной бездетности, о невозможности подарить желанное отцовство дорогому Сергею.

Подлинную, не спрятанную за «викторианские» перегородки душу тёти Эллы девочка увидит во время своей болезни. Дифтерит! Елизавета Фёдоровна хорошо знала, чем это может грозить, тот же недуг отнял жизнь у её сестры и матери. Мария лежала в горячке, испытывая жуткие головные боли и порой бредя. Придя в очередной раз в сознание, она увидела склонившуюся над собой тётю Эллу. Лицо Великой княгини выражало такую тревогу и такое отчаяние, а в её добрых глазах светилась такая любовь!