Текст книги "Когда ты перестанешь ждать (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Ахметшин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Но прежде кое-что ещё не давало мне покоя. Я видел это краешком глаза, когда мы свернули на ведущую к земляной норе тропку, и Сашка чуть не осталась без своего заплетённого хвоста, к которому потянулись цепкие лапы-ветки. Она убрала его под майку.
Я поманил её за собой и пошёл обратно. Возле самой дороги опустился на корточки.
– Смотри-ка, – сказал я. – Следы от шин. Здесь кто-то парковался... Наверное, господин Аалто. Но подожди, сколько же дождей прошло с тех пор? Два? Три? Вот здесь они размыты, а вон там, под деревом, достаточно чёткие. Наверное, Аалто приезжал сюда несколько раз, прежде чем закрыть дело.
В условиях неразговорчивости моей спутницы, мне приходилось болтать за двоих. Она подошла и, вытянув шею, изучила борозды в твёрдой земляной шкуре. Пожала плечами и пошла обратно. Я поторопился за ней.
– Ты будешь лезть в дыру или нет? – не оборачиваясь, спросила она.
– Я как раз этим и занимаюсь, – ответил я.
Земляную нору нашли те, кто сейчас уже давно вырос. Здесь проводили дни, например, Пакаринен, двадцатитрёхлетний помощник шерифа, и многочисленные его друзья, которые сейчас разбрелись по всей стране. Большинство из них учатся в Турку, Ювяскюля или других больших городах. Земляную дыру они передали по наследству нам, следующему поколению. Кто-то, говорят, даже знал того, кто её построил, но имя это давно уже погребено под грузом лет и событий, малозначительных, но для мальчишек приобрётших почти что вселенский масштаб. А если учесть, что таких событий каждое лето было – просто валом!.. Скорее всего, он был молодым рыбаком из деревни-с-длинным-названием, во времена, когда признаки упадка ещё только маячили на горизонте.
В норе как таковой ничего зловещего или загадочного не было. Это просто землянка с потолком, выложенным добротными половинами брёвен, с замаскированным кустами жимолости входом, который представлял собой крутой спуск с вырезанными прямо в земле ступеньками. Годы, как огромный шершавый язык, сгладили углы и выступы, но последующие владельцы землянки, уже известные нам личности, укрепляли ступеньки листами фанеры, ножками стульев, зарывали связанные друг с другом пластиковые бутылки, наполненные всё той же землёй. Том как-то высказал предположение, что одинокому романтичному пареньку не под силу ворочать такими брёвнами, и что на самом деле это было убежище браконьеров, которые воровали из-под носа деревенских рыбаков их добычу.
Между макушкой Томаса и потолком оставалось около полуметра, я же мог, подняв вверх руку, почти разогнуть её в локте. Внизу всегда прохладно, пахнет подземными казематами. Если в этот момент сверху льёт дождик, за шиворот начинает весело капать чёрная от грязи вода. Под ногами хрустят грибы. Здесь стол, шатающийся на полусгнивших ножках, пара металлических табуреток (не знаю точно, когда они взялись), и разные разности, натасканные сюда двумя поколениями ребят. Например, запчасти от велосипедов, несколько книг, страницы которых уже начали загибаться от сырости – их, насколько я понял, принёс Томас, – различное пластмассовое оружие, стреляющее маленькими пульками, пять-семь ботинок, из которых можно было набрать несколько пар. Треть мешка картошки, которую снаружи запекали в углях, пакет, полный гнилых яблок. В свете свечи весь этот мусор играет новыми красками, но со временем становится трудно дышать. Томас должен был начать задыхаться, когда на нём сгорела одежда.
Когда мы спускались вниз, подсвечивая себе фонариком, меня била дрожь. Я хотел бы, чтобы Саша этого не заметила, но она не могла не заметить. Она цеплялась за мой локоть с первой ступеньки до последней.
Я представлял Томаса сидящим на коленях, в позе буддийского монаха, как их обычно изображают в книжках или по телевизору, с прямой спиной и высоко поднятым подбородком, в то время как огонь лопает кожу на его пальцах и ногти трещат, словно сухое дерево... Волосы у него на голове скручиваются в спиральки и исчезают, но Томас не шелохнётся.
Однако реальность оказалась куда как страшней.
Здесь всё изменилось до неузнаваемости. Пластиковый мусор, который натаскали сюда временные обитатели, сплавился в одну массу. Стол отодвинут почти к самому входу, две ножки у него обуглились и подломились, так что он напоминал теперь горку-трамплин в скейтерском парке. Тошнотворный запах не выветрился до сих пор, и, наверное, не выветрится теперь уже никогда. Я был готов, но не ожидал, что он будет как кирпичное крошево, которое мне придётся глотать. Под ногами встречались какие-то белесые лепёшки, я подумал было, что это раздавленные грибы, но потом понял, что это, по большей части, раздавленный картофель. Печёный раздавленный картофель.
Саша ничего не говорила, но по тому, как упорно она отводила глаза, я понял, где конкретно всё произошло. В центре комнаты, там, где раньше стоял стол, было огромное чёрное пятно. Я шагнул к нему – и замер, боясь сделать ещё один шаг. Оно выглядело как дыра куда-то к центру земли. Хотя нет... наверное, всё-таки мимо центра, иначе мы бы увидели там, далеко, отблески магмы и свечение земного ядра. А она была беспросветно-тёмная, как надежда подрывника-смертника.
– Жар здесь был, наверное, как в печке... – пробормотал я. Я ощутил на языке кровь – губы потрескались, как от сильного мороза.
Я увидел возле дальней стенки то, что осталось от канистры. Бесформенная масса расплылась тёмно-зелёной лужицей, из которой, будто люк подводной лодки, торчало горлышко с откинутой крышкой.
Луч фонаря пополз наверх. Доски потолка там обуглились и неизвестно каким образом ещё держали крышу. От полного обрушения спасла её сырость, которая пропитывала всё вокруг.
– Ну что, ты посмотрел? – спросила Сашка. Голос её дрожал, и я почувствовал, что выдержка ей изменяет. – Убедился?
– В чём?
– В том, что он на самом деле облил себя бензином и поджёг.
Сашка, наверное, испытывала ко мне искреннее отвращение. Ну и ладно.
– Пока не нахожу этому никаких доказательств, – сказал я.
– Листок со стихами был вон там, – сказала Сашка, и показала на останки стола. – Прямо за ним.
– Как он не сгорел при таком жаре?
– Случайность.
Я вспомнил записку. Я тогда разглаживал её на ладони, смотрел на свет... Там нет пятен гари, она даже не свернулась, как всё остальное, чего касался жар Томасового тела.
– Его могли подкинуть после... после того, как всё случилось, – у меня кружилась голова. – Кто-то убил моего друга, а потом пришёл и подбросил сюда стихотворение из его блокнота, которое вполне могло сойти за предсмертную записку. Ну да! Всё сходится. Что по этому поводу сказал Аалто?
– Сейчас он сказал бы, что ты сумасшедший.
– Я не могу быть сумасшедшим, – собрав всю выдержку в кулак, сказал я. – Все улики, всё говорит, что дело здесь нечисто.
– Насколько я знаю, – Сашку била крупная дрожь. – Насколько я знаю, он сразу сказал, что это самоубийство, едва увидел записку.
– Либо Аалто дурак, либо... они в сговоре. В сговоре с убийцей, а? Что ты на это скажешь?
Мой пыл немного охладел, когда я вспомнил Аалто на охоте за таинственным зверем. Скорее уж это просто старческая рассеянность, либо усталость... Аалто хотел поскорее выкинуть из головы всё, что связано со сгоревшим мальчиком. Закрыл дело, толком в нём не разобравшись.
Но меня было уже не остановить.
– Ещё чета Гуннарссон... они уж слишком спокойны. Грустят, но... Как будто Том погиб не только что, а много лет тому назад.
– Антон! Они же его родители!
Ужас накрыл меня, как волна. Здесь погибал Томас, и я потерял контроль над своей головой: она превратилась в землянку, и мой друг горел там снова и снова, брызгая раскалённым соком. Наверняка уж он кричал от боли, тратя крохи выдержки на то, чтобы удержать себя на одном месте... или же ему не приходилось этого делать потому, что он был связан? Сашка считает меня сумасшедшим, Аалто отправляет восвояси с моими подозрениями, называя их «пустыми», но эта пустота обретает головокружительность пропасти.
– Антон! – здесь тесно, и воздух между нами как будто бы накалился. Ноздри Сашки раздувались, и на каждом выдохе я ожидал, что вместо воздуха из них ударит струя пламени. – Хватит! Ни слова больше! Мы стоим здесь и спорим о... о чём? Ты знаешь хоть одного – хотя бы одного человека, который мог желать Томасу зла?
Я не хотел сдавать позиции. Более того, я чувствовал, что пальцы костенеют, грозя превратиться в когти, как у птиц, а то и вовсе сжаться в кулаки. Злые слёзы давили на глаза со стороны черепа. В общем, я был сама неадекватность.
– Вы все только и повторяете «случайность», и «самоубийство». Ты не видишь фактов! Никто их не видит!
Сашка отступила на шаг, споткнулась об останки стола и чуть было не полетела спиной вперёд на ступеньки. Я поймал её, сильно сжав запястье, она оттолкнула меня, опустилась на корточки и закрыла лицо руками. Почти как тогда, под мостом. Голос звучал глухо, с каким-то костяным отзвуком, так, будто там, под ладонями, стукались её челюсти.
– Я просто не хочу, чтобы смерть Томаса так опошляли... если он решил уйти из жизни добровольно, незачем приплетать сюда каких-то маньяков!
– Я докажу, что всё это не просто так, – зло сказал я. Кровь гулко ухала в висках. За шиворот просыпалось немного земли, я протянул за спину руку и оттопырил майку, чтобы избавится от неприятного крошева.
– Антон... – Александра встала, отняла ладони от лица. Глаза её были совершенно сухими, и смотрели они куда-то вверх, где не было ничего, кроме земляного потолка. Мои, напротив, быстро наполнялись слезами, но она этого не заметила. – Ты слышал?
– Что?..
– Слушай!
Я услышал. Это не кровь стучала в висках, это кто-то ходил над нашей головой. Следом за его шагами с тихим шорохом сыпалась земля. Я схватил Сашку за запястья, оттащил вглубь землянки.
– Это взрослый мужчина, – сказал я шёпотом. – Слишком уж тяжёлые шаги. Интересно, нашёл он наши велики? Да... лучше сразу рассчитывать на худшее. Наверняка он... этот маньяк где-то притаился и ждал, пока мы спустимся вниз.
На этот раз она не спорила. Воздух проходил через её сжатые губы со свистом.
Шаги замерли почти над нашими головами. Я судорожно водил фонариком вокруг в поисках хоть чего-то, что могло бы нас спасти. В книжках, в фильмах, особенно если это фильмы про Индиану Джонса, из подземелья всегда находится потайной ход в естественные пещеры с потрясающей красоты озером, ведущие вглубь земли. Но здесь... нет, невозможно. Каждый миллиметр подземного убежища был давно уже исследован доброй сотней любопытных глаз.
Мой отчаянный голос заглушил ужасающий грохот, на макушки рухнул целый водопад земли, и мы, потеряв головы, бросились по лестнице наверх, по пути едва не полетев кубарем через столешницу.
Как пар из закипающего чайника, мы выскочили наружу, изодрав руки о кусты жимолости. Там стоял человек поистине могучей комплекции; занеся над головой кувалду, он, казалось, был готов расколоть напополам планету. Увидев нас, он раскрыл рот, да так и остался стоять, бессмысленно тараща глаза. Я готов был бежать, не разбирая дороги, через лес, таща за собой Сашку, или попытаться драться, хотя бы и когтями, но лицо мужчины показалось мне знакомым.
– Ух, – сказал он, опустив кувалду. – Кто такие?
В нём удивительно органично сочеталась пухлость и мускулистость; грязная клетчатая рубашка несуразно торчала из-под подтяжек. Несмотря на ширину плеч, ростом он мне даже немного уступал. Синяя кепка болталась на непослушных соломенных волосах как колокол, на шее марлевая повязка, которую здоровяк спустил с лица, чтобы с нами разговаривать.
– Бенни! – сказала Сашка. Провернулась ко мне, сильно дёрнула за руку. – Это же Бенни!
Я его тоже узнал. Перед нами был помощник шерифа, которому – как надеялся весь город и, надо думать, даже сам Аалто, – в обозримом будущем не грозило получить значок полицейского и право на ношение оружия. Никто не знал, но многие гадали, какими такими талантами он заслужил право водить машину.
– Как вы сюда попали, дети? – спросил Бенни, уставившись на нас поросячьими глазками. – Я ведь, получается так, чуть вас не убил. Ну дела!..
Он выпустил из рук рукоятку своего орудия (кувалда сразу встала вертикально) и, сдвинув кепку на необходимое расстояние, почесал за ухом. Я готов был хохотать от облегчения во всё горло. Бенни глуп и очень добродушен, и Аалто, хоть и морщась, но добротно жал ему руку.
– Это шериф тебя сюда отправил? – спросила Сашка. – Зачем?
Бенни охотно ответил:
– Нужно сломать здесь всё. Чтоб дети не лазали. Ба! Это же опасно. Вам что, жить надоело?
– Опасно, потому что ты можешь прийти и обрушить нам на голову полтонны земли и пару поленьев в придачу, – сказал я, отряхивая одежду. Саша в своей белой майке превратилась во что-то похожее на завалявшуюся за кухонным столом спичку.
– Ну, в общем, да, – ответил Бенни. Он надул щёки, ткнул в нас пальцем с заскорузлым, обкусанным ногтем. – А теперь дуйте-ка отсюда. Иначе я скажу патрону, что вы здесь ошивались, и он придёт беседовать с вашими мамами и папами. Отойдите, мне нужно заняться делом.
Бенни был уже третий десяток, и, кажется, мозги его от бездействия давно уже превратились в холодец. Даже если бы он смог замыслить и исполнить убийство, он вряд ли додумался бы до такого изощрённого хода: под видом благих намерений стереть с лица земли место преступления.
– Послушай, Бенни, – я встал, как вкопанный, и как Сашка не пыталась, она не могла сдвинуть меня с места. – Это точно был Аалто? Точно шериф приказал тебя здесь всё сломать?
– Кто ещё мог бы? – с достоинством ответил Бенни. Он потирал руки: видно было, как не терпится его мускулам приняться за работу. – Я подчиняюсь только старику. Больше ничто не может меня заставить переться в такую даль, да ещё и махать кувалдой. Тем более в рабочее время.
– Тогда может, кто-то навёл Аалто на эту мысль?
Брови Бенни поднялись, отчего лицо его приобрело комично-удивлённое выражение.
– Старик говорил с родителями бедняги, который здесь погиб. Наверное, они попросили его об услуге. И знаете, что я вам скажу! Сдаётся мне, это правильно.
Я обречённо подумал, что рассказывать о моих подозрениях этому кирпичу всё равно, что пытаться втолковать их пролетающему аисту. Когда мы отошли на безопасное расстояние, Бенни по-молодецки крякнул.
– Ваш погребок уже тю-тю, – приглушённый голос потонул в грохоте и скрипе досок. Будто облака тумана, густые и душные, целые тучи пыли нагнали нас и укутали с головой.
– Его родители, – сказал я, когда мы оказались возле велосипедов. – Они что-то знают. Считай это озарением!
Сашка смотрела на меня, ничего не говоря. Кажется, она думала, что у меня поехала крыша. Если честно, я сам это подозревал. В горле свербело; я закашлялся и кашлял до тех пор, пока жужжание колёс Сашкиного велосипеда не растаяло вдали, пока не пропали блики играющих на руле солнечных зайчиков. А потом принялся чихать. Я сел на землю и, вращая колесо своего байка, слезящимися глазами смотрел, как колыхается вокруг бочкообразного тела Бенни расстёгнутая его рубашка.
Сашка тоже что-то знает и, видимо, она нашла способ с этим знанием мириться. Господин Гуннарссон знает, что она знает. Он сказал про Сашу тогда, в машине: «Она будет пытаться совершать разные действия, и они отнюдь не всегда будут казаться адекватными. Чуть что – не стесняйся хватать её за руки». Но пока что за руки требуется хватать меня. И кто бы меня за них не хватал, я докопаюсь, обязательно докопаюсь до правды.
Глава 9. Двери Распахиваются Для Тех, Кто Их Видит
Вернулся домой я с наступлением темноты. В ноздрях гнездился запах болот, но я совершенно не помнил, как их миновал: какой-то момент мимо промчался седан Бенни, оглушил меня сигналом, то ли здороваясь, то ли насмехаясь, я смотрел строго вниз, где раскручивалась дорога, и чёрный от покрывающей губы пыли пот капал на колесо.
Родители как раз ужинали. Я отказался от еды («Да уж, сначала тебе лучше помыться» – сказала мама) и заперся в ванной до самой ночи. Звон текущей воды всегда меня успокаивал. Сюда уж точно не подберётся жирное пламя, что, чавкая, пожирало моего друга. Даже запах... сколько ни нюхай ароматные флакончики, что выстроились на полке, всё равно кажется, будто среди них угнездился один с тем самым запахом. Отчаявшись его найти, я взмахом руки смахнул их все на пол. Постучал отец, спросил, всё ли в порядке. «Да, я жив, пап» – ответил я. Я набирал и сливал воду вокруг своего тела до тех пор, пока она не перестала становиться серой, а потом ещё шесть или семь раз.
Когда я выбрался из ванной, дома было темно. На столе оставался ужин, но я убрал его в холодильник. Есть не хотелось. Здесь же я нашёл записку от папы: – «Если хочешь поговорить, найди меня в моей комнате». Но и говорить я не хотел. Я не представлял, что сказать. Он спросит, что меня гложет, и как я объясню, что уже не гложет: меня съело подозрение, что они все убили Томаса. Господин Аалто – своим слепым упрямством, Сашка – бездействием, а его родители... не знаю, что конкретно они сделали, но пока что все схемы, которые я так или иначе пытаюсь себе вообразить, замыкаются на них. Они определённо что-то знают. Господин Гуннарссон думал, что Сашка начнёт что-то предпринимать, и попросил меня, разумного, как он думал, малого, за ней приглядывать.
Что я могу против взрослых сделать? Вариант привлечь сюда других взрослых отпадает: они будут не на моей стороне. Даже собственные родители.
Я ушёл к себе в комнату, ничком рухнул на кровать и пролежал так до самого утра, изредка проваливаясь в короткий, тревожный сон.
Весь следующий день прошёл как в тумане. На улице стоял яркий, жаркий день, солнце заглядывало то в одно, то в другое окно. Отличная погода для того, чтобы съездить на водоём и искупаться. Кажется, эта мысль пришла ещё как минимум в одну голову: позвонил Джейк, но я не взял трубку. Мама и папа готовили инструменты для душевной терапии: я слышал, как они бряцали ими и тихо переговаривались на кухне, однако применить так и не решились. Обычно я сам приходил со своими проблемами к отцу, и на семейном совете было решено, что рано или поздно я всё расскажу сам.
Так прошёл ещё один день. Я сидел в своей комнате и бездумно наблюдал за прохожими. Компьютер оставался выключенным, только книги удостаивались моего внимания, читались без удовольствия и без азарта. Обыкновенно, я перелистывал уже прочитанные страницы в «Убить Пересмешника», двигаться дальше по сюжету в таком настроении совершенно не хотелось. Один раз под окнами появилась Сашка. Она будто куда-то шла, но потом остановилась под кустом вишни, с которого мы, мальчишки, по августу обрывали все ягоды. Они кислые, в их цвете редко было что-то ярче бледно-розового, но, поглощая их, чувствуешь себя по-настоящему живым. Уверен, Саша меня не видела: с той стороны стёкла здорово бликовали. Она стояла там, в теньке, некоторое время, разглядывая наши окна. Когда взгляд скользил по окну моей комнаты, я инстинктивно прижимался подбородком к подоконнику.
Потом она ушла.
Когда я спустился к ужину и тихо примостился на краю стула, отец благожелательно сказал:
– Сын, если ты окончательно и бесповоротно решил предаваться тоске до конца дней своих, могу предложить переоборудовать твою комнату в башню для одиноких девиц.
Я молча продолжил ковыряться в салате. На сарказм в исполнении папы очень сложно достойно ответить – обыкновенно он попадает в цель.
Нет, я не собирался тратить все свои годы на то, чтобы растекаться по подоконнику. Рано или поздно я приду в норму.
– Ты пробовал что-то сделать? – задал папа очередной наводящий вопрос.
Салат был весьма вкусным. Люблю мамины салаты, те самые, с зелёными листьями, томатами, оливками, козьим сыром и постным маслом, а сегодня она расстаралась. Нет, ничего делать я не пробовал. Как будто ты не знаешь, чем я занимался в своей комнате. Уж явно не готовил грандиозный план возмездия.
– Наверное, несчастная любовь, – хихикнула мама.
Она хотела меня растормошить, надеялась, что я хоть как-то, но отреагирую. Между собой они наверняка уже обсудили Сашку, как самую вероятную кандидатуру на роль моей несчастной любви. Мама посчитает её слишком субтильной, папа как будто бы настроен более благодушно. По его мнению, что если девочка хотя бы часть времени держит рот на замке, значит, в голове у неё есть пара узелков.
Я хранил молчание. Предки тоже ничего больше не говорили. Папа сказал всё что хотел, и настала моя очередь решать, что мне с этим делать. Если я мог сделать что-то больше, чем киснуть как огурцы в забытой на столе хозяевами банке, уехавшими на отдых! Томаса из мёртвых не вернёшь. С другой стороны, я не собирался шпионить за его родителями, как поступили бы юные следователи в любом детективе, ориентированном на детскую аудиторию. Это уже смахивает на паранойю.
Мне оставалось только примириться с собственной беспомощностью. Так что вечер я закончил за чтением под Rolling Stones и чашкой переслащенного кофе: сладкого хотелось так, будто вся горечь, выплеснутая мной за последние дни в окружающий мир, состояла из концентрированной сахарозы. А утром следующего дня спустился вниз, держа под мышкой скейт.
– Я кататься, – хмуро сообщил я родителям.
Будем заново учиться жить в этом странном мире.
– Иногда я придумываю для самой себя сказки, – сказала Клюква.
Я вспомнил её мать и покачал головой. Наверное, когда Клюква подрастёт и её произведения обретут совершенную форму, ими буду зачитываться даже я в том возрасте, которого к тому времени достигну. Не похоже, чтобы такое концентрированное зло, как Клюква, выбрало в качестве цели для своих злодейств детишек – нет, она давно уже положила глаз на мир взрослых!
– И что же это за сказки? Герои там всегда погибают, верно?
Клюква посмотрела на меня как на дурака. Главное моё достижение на сегодня – синяк на правом бедре и ноющие стопы от катания на скейте, так что я позволил себе расслабиться и посидеть, свесив ноги, на краю бассейна рядом с Клюквой. Она сегодня по локти в земле, на коленях – недоплетённое, вяло шевелящееся ожерелье из земляных червей. По всему выходило, чтобы замкнуть круг, ей недоставало всего двух червяков.
– Там нет героев и злодеев, – важно сказала девочка. – В настоящем мире никогда не бывает добра и зла. Что-то, что хорошо для одних, плохо для других. Пора менять этот однобокий взгляд на сказки! Чудовищ и всяких монстров тоже можно понять. Когда кто-то вспарывает им животы, чтобы достать съеденных героев или их родственников, чудищам, я уверена, не больно это нравится. А они, может, ничего плохого не хотели. Может, они просто брели по лесу, а навстречу аппетитный кусок белого мяса... как если бы мне на встречу вместо тебя пришёл сам собой кусок сыра (Клюква обожала сыр). Или, скажем, кто-то забрался к тебе домой... ну кто будет терпеть у себя в берлоге противного человеческого детёныша? Согласись ведь.
– Уж надо думать, – заинтригованный, сказал я. – Так про что же ты сочиняешь?
– Про всяких существ. Таких, которых ни за что бы не включили ни в одну сказку. Потому что они...
Клюква задумалась, и я подсказал:
– Страшные? Ужасные?
– Да нет же. Никто не может сказать точно, добрые они или злые. Они вроде как себе на уме.
– А, понимаю, – я внимательно рассматривал неровную её чёлку, похожую на лезвие палачёского топора. Клюковка решила придумать себе фантастических друзей – таких же, как она сама. – И как же их зовут? Много ты уже придумала?
– Я их не придумывала. Они сами ко мне приходят. Но пришло их уже много. Наверное, у меня вкусные мозги. Или им просто хорошо в моём черепе.
Девочка выставила грязноватую ладонь и начала загибать пальчики.
– Велихвост, Кочерга, Мумбл, Юю...
– Стой-стой – я вцепился в её локоть. – Не гони лошадей. Как ты сказала? Юю?
– Юю, так и есть, – с достоинством повторила Клюква. Она достала телефон, вытерла экран о джинсы, протёрла глазок камеры и приготовилась снимать своё незаконченное творение.
– Откуда ты узнала про Юю?
– В смысле, узнала? – девочка выпятила губы. – Я сама его придумала!
У меня закружилась голова. Что-то или кто-то не хочет, чтобы я забыл о своих подозрениях. Раз за разом пытается свести с ума, подкидывая в ботинки новые острые камушки.
– Не ври мне, – тихо сказал я. – Клюква, я твой друг, помнишь, мы же договорились? Я твой друг, и ты должна говорить мне только правду. Где ты про него слышала?
Кажется, её слегка озадачил мой напор. Телефон спрятался в чехол, на котором была изображена зелёная ящерка, а ящерка спряталась, как будто в щель под камнем, в карман комбинезона.
– Я нигде ничего не воровала, – с расстановкой, делая паузы между словами, сказала Клюква. Я понял, что если ещё немного подогрею обстановку, придётся оттирать с лица смачный плевок. Я попытался объясниться:
– Просто есть... был один человек, который написал про Юю в своей записке...
– Это Томас? – очень спокойно спросила Клюква. – Я слышала от одного из этих бездарных детей, что какой-то мальчик по имени Томас умер, и сразу подумала про твоего друга. Что он написал?
– Ничего конкретного, – я поднялся и стал прохаживаться, разминая ноги и вспоминая какой был листик из блокнота Тома на ощупь: ходьба и тактильные ощущения для меня самый верный способ вспомнить что-то нужное. – Было написано, что Юю не сможет забрать его, Томаса, с собой. Что его холодные касания сгорят в пламени. Или как-то так...
– Значит, Юю приходил и к нему в голову, – объяснила Клюква. – Видишь, там же ясно написано, что он хотел забрать твоего друга.
– Куда забрать?
Внутренне я холодел всё больше. Знакомый до мельчайших деталей парк, май с ласковым солнцем – когда подставляешь ему лицо, кажется, будто зарываешься носом в тёплую кошачью шерсть, – неподалёку на поляне с выстроенными из подручных материалов воротами гоняют в футбол. Среди деревьев медленно и важно катит огромная, как кадиллак, красная коляска для близнецов, ведомая дородной, похожей на старую кобылу по кличке «Зелда» с конюшни, женщиной. А эта девочка, как заправский медиум, с совершенно серьёзным лицом рассказывает невероятные вещи. Может, всё это просто мерещится?
– В ледяной плен, – сказала Клюква, сделав большие глаза.
– Ну-ка поподробнее, – мрачно сказал я.
– Ну, Юю – это такой маленький человечек. Меньше меня, хотя... – Клюква задумалась, вложив в рот палец. – Да, гораздо меньше. Ты легко мог бы таскать его на плечах, если бы он был ребёнком. Но он не маленький – ему может быть хоть шестьдесят лет, а может – один год. Юю не стареет и не умирает... наверное, уже мёртв, хотя я точно не знаю. Может, был живым маленьким мальчиком или маленькой девочкой, до тех пор, пока не замёрз зимой. Хочешь знать, как он выглядит? Зрелище не для слабонервных. У него маленькое сморщенное лицо, как у младенца.
Клюква ладошками приплюснула себе лицо с двух сторон, так, что губы её и щёки стали похожи на только что замешенное тесто. А потом продолжила:
– Он голый, тонкий, как спичка, с руками-палочками и весь покрыт инеем. Его можно встретить только зимой. Юю с тобой играет. Хватает тебя за ноги – вот сюда, за икры, – и ноги замерзают. Нет такого, кто мог бы ходить после прикосновения Юю. А потом он гладит тебя по голове и превращает волосы в сосульки, а щёки лопаются, как лёд на лужице. Ты ничего не успеваешь сообразить. Бах – и тебя уже нет.
– Он плохой?
– Не плохой, – Клюква замотала головой. – Он всегда только играет. Он не знает, что причиняет боль. Юю просто хочется, чтобы ты не грустил.
У Клюквы были все задатки её матери. Я долго молчал, боясь шелохнуться: кажется, кожа покрылась тонкой корочкой льда и даже не реагировала на это гусиной кожей, как должна. Скейт, который я задел ногой, медленно катился из одного конца бассейна в другой, пока в конце концов не ткнулся в противоположную стенку.
– Ты что, замёрз что-ли?
Клюква болтала ногами, не отрывая от меня глаз. На футбольном поле кто-то вскрикнул, отдавая пас. Прямо над головой, в ветвях, птахи затеяли спор. Женщина с коляской остановилась и начала медленно стягивать с рук перчатки. С утра ей, должно быть, было прохладно, а сейчас жарко. В ушах у неё я видел наушники, и в такт музыке она покачивала подбородком. Детишки были вне моего поля зрения; они лежали в своём транспортном средстве тихо, будто мёртвые.
– Нет, я просто... – я как раз пытался размышлять о том, что есть какая-то связь между самосожжением Томаса и ледяным касанием Юю, но мысль крутилась на одном месте, оставалось только наблюдать за ней, как за цветным волчком, одной из игрушек прошлого века, что с благодушной ностальгией как-то показывал мне отец. И вдруг сделал неожиданный вывод: – Я думаю, что я сплю.
– Это нормально, – безмятежно сказала Клюква. Она расчесала пятернёй волосы, вновь вытащила из кармана телефон и бережно, не расчехляя, положила его рядом с собой. – Я тоже иногда думаю, что сплю, потому что все вокруг так странно себя ведут, и я одна веду себя разумно... Только щипать себя не пробуй. Это не поможет, а боль будет почти как настоящая.
Юю сразу нашёл местечко у меня в голове, залитую холодным лунным светом берлогу, оставленную не то лисой, не то ещё каким лесным зверьём. Он выходил гулять, сложив руки за спиной и путаясь в тонких, похожих на паучьи, ногах, бормотал что-то себе под нос смешным голоском. Один-одинёшенек в морозном лесу, и маленькие следы, которые он оставлял в девственно-белых сугробах, были единственными человекоподобными следами на много миль вокруг. Этот малыш оказался чекпоинтом, точкой, которую мир прямо сейчас огибал, чтобы двинуться в обратном направлении.
– Ты мне снишься, – информировал я Клюкву.
Та пожала плечами.
– Что ж, иногда и я должна кому-то сниться.
– Нет, серьёзно. Я сейчас сплю, а ты и все остальные мне снятся. Должно быть, это очень долгий сон.
Клюква смотрела круглыми совиными глазами. Я подобрал скейт и, прихрамывая, пошёл домой.
Что до боли, она казалась вполне настоящей. Будет синяк, как пить дать, огромный синячище. Но что-то в голове повернулось, и ничего больше не имело значения. Хоть эксперимент ставь... и я поставил. Спотыкаясь и оскальзываясь на мокрых камнях, которые работник парка полил из шланга, я думал про Томаса. Я вновь представлял, как он горит, как лопаются хрящи в его ушах. Вспоминал, каким он был при жизни, вновь и вновь прокручивал в голове предсмертные стихи.
