Текст книги "Рука Одиночества (СИ)"

Автор книги: Дитятин Константинович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Это что-то связанное с бесполезностью метрических соревнований? – осведомился Никас. – «У меня больше», и все такое?

И снова он оказался прав только наполовину.

– Что? – Роман вытер талую воду с мордахи. – Нет, конечно. Такое соперничество очень важно. Как же еще узнать, что ты лучше другого? Но предназначение этого образа ты уловил. Это, создатель мой, Самооценка! Единственная идея, которая может находиться одновременно на Дне и в остальных мирах. Мы идем к ней.

Шли они недолго. На оставшемся пути им встретились Шок и Трепет. Трепет валялся на снегу, сосредоточено выкусывая под хвостом. Его старший товарищ пытался совокупиться с чьим-то мнением. При этом Шок сухо рычал, а ругательства его вызывали тошноту. Элен не было видно. Возможно, ее уже съели.

– Вот ч-что я делаю с в-вашей критикой, – бормотал посиневший Шок, наседая. Коралл тихо позвякивал и скрипел. – Д-драл я ее во все щели.

– Мастер! – гавкнул Трепет, отвлекаясь от гигиенических процедур. – Мастер пришел! Будь позитивен!

– Я почти закончил! – простонал художник отвратительного. – Еще секунду! А-а-а-а!

– Клянусь фантазией, – неожиданно для себя прошептал Никас.

Шок отвалился от коралла, как пиявка, шумно упал и принялся кататься, причитая:

– Отморозил. Отморозил. Отморозил.

– И надломил, – ехидно вставил Трепет. – Мастер! Мы все устроили! Сопротивление готово выслушать тебя!

Художника пришлось приводить в чувство пинками под ребра. Откровенно говоря, Никас с удовольствием оставил бы его здесь, но этот ублюдок был единственным посредником между подозрительным странником и осторожной коммуной. Сопротивление, похоже, доверяло Шоку, хотя бы потому, что любая его подлость всегда оказывалась на виду.

Кораллы редели. Миновав их, партия вышла на открытое ветрам пространство. В потоках жалящего холода, сухо перекатывались останки сущностей. Невесомые остовы, хрупкие лепестки, скрученные чешуи. Из вечной мерзлоты торчали массивные кости. Трепет пытался грызть их, но они были настолько тверды, что пес только сколол себе клыки.

– Каждый раз одно и то же, – смеялся над Ним Шок. – Мать, как же тут холодно! Так-так! Погодите-ка!

Он замер в какой-то неоценимой позе. С минуту он стоял так, а потом довольно произнес.

– Вот так будет уютнее!

Аркас поморщился.

– Уйди с подветренной стороны, скотина.

– Есть, уйти с подветренной стороны! – рявкнул Шок. – Стерва, пятки все равно мерзнут. Тре-е-епе-е-ет!

– Иди нахер, мужик, просто иди нахер! – пес предупредительно отбежал подальше. – Мы уже говорили об этом! Это моя шкура! Моя!

– У тебя все равно отрастет новая! – увещевал художник, в раскоряку следуя за своим товарищем. – Скупость порицаема, Треп! Давай не будем ссориться из-за клочка кожи. Ты помнишь, сколько у нас ее было?

– Так, то чужая!

– Я думал, я хорошо тебя знаю! Когда это ты успел стать таким собственником?

– Только что!

Послышался треск.

– Ага! Кто это там застрял в расщелине? Неужели мой верный дружище, Трепет?

– Не-е-е-е-е-ет! Укушу! Предупреждаю, это будет укус на десятку!

Никас вздохнул. Шаг он не сбавил. Ежась от холода, журналист быстро пересекал равнину. Роман держал его за руку, семеня следом. Линейка приближалась. Ее деления стали хорошо различимы. Они были неровными и шли вразнобой. Широкие. Совсем узкие. Начерченные краской. Нарисованные от руки. Выбитые чем-то острым. Металлическую поверхность покрывали неразличимые надписи, какие-то перевязи, канаты, цепи. Скрипели неустойчивые надстройки. Они разваливались на ветру. После отрывистого скрипа в лед вонзались тонкие железные прутья.

Оказалось, что Самооценка глубоко проникло в вечную мерзлоту Дна. Ее нижняя точка, если она существовала, была где-то внизу, под толщей слежавшихся учебников философии постмодернизма.

Подойдя вплотную, Аркас почувствовал странную атмосферу Самооценки. Некое свербящее чувство, которое тревожило амбиции, комплексы и маленькие постыдные секреты. Множество позабытых неудач. Озноб невыносимых фиаско на глазах у публики. Не застегнутые ширинки, белые пятна, невнятно произнесенные слова, неуместные анекдоты, предательские звуки, капитуляции перед вражеским остроумием. Осечки в постельных дуэлях. А потом – скорбь по честолюбивым замыслам.

Аркас часто задышал, скалясь.

– Что с тобой? – спросил Роман.

«Новый бестселлер от автора таких известных книг, как: «Одна дорога» и «Золотой прилив».

– Ничего, – нервно произнес Аркас. Тут же взял на тон выше и сказал еще раз, увереннее: – Ничего.

Пробежав под сыплющимися обломками, Аркас припал на одно колено перед ноздреватой стеной зеленеющего образа. Ему не хватало воздуха, ледяные ветры не давали дышать. Впрочем, как и жалящие воспоминания.

На поверхности образа были глубокие оттиски ладоней. Тысячи. Миллионы. Они бесконечно наслаивались друг на друга.

– Люди постоянно держатся за свою самооценку, – произнес Роман. – Даже здесь, на Дне, у самой границы полного безразличия к себе, хватка их настолько сильна, что оставляет хорошо различимые следы. Минимальные крохи достоинства, еще оставляют надежду взобраться выше. Но мы увидим тех, кто уже разжал пальцы. И опустился глубже видимой метрики.

Никас стучал зубами.

– Да, боже мой, куда угодно, лишь бы скрыться от ветра! – воскликнул он.

Они обогнули Самооценку по периметру. С другой стороны друзья наткнулись на неровный и очень неприветливый вход в некую шахту. Он уходил вниз под самоубийственным углом и был темен, как совиный зрачок. Обледеневшие балки скрипели столетней древесиной. В общем и целом, это выглядело как очень плохая идея.

– Туда? – поджал губы Никас.

– Да, – стесняясь, подтвердил Роман.

– Да не в жизнь…

– Выбора нет. Они – твоя единственная надежда.

За их спинами послышалось веселое пение. Состоящее из кашля, рычания и отдельных органических мотивов. Оно приближалось. Аркас нехотя оглянулся и увидел счастливого Шока. На его голенастых ногах красовались портянки из окровавленной шкуры. Следом за ним мчался рассвирепевший Трепет. Голые мышцы отчетливо сокращались на бегу.

– Седой мальчишка Самуэль, любил отведать карамель! Он мог ее лизать весь день, присев на старый пень. Говорила ему мать, не смей больше воровать, но слишком Самуэль! Любил Карамель! И тогда его отец, намазал дрянью леденец и отдал сыну! Отдал сыну! Зеленее, чем волна, у того слюна пошла! Убила Самуэля, проклятая карамель!

– Я отхвачу тебе такой кусок задницы, что не на чем сидеть будет!

Не прекращая голосить, они пронеслись мимо. При этом Шок задел Никаса плечом и потерял равновесие. Это баллистическое возмущение было достаточным для того, чтобы художник омерзительного повалился в шахту вместе со своей карамельной песней и новой обувкой. Слышно было, как он бьется о твердое, вопит и крякает. Трепет без раздумий сиганул за ним, и к воплям Шока присоединилось свирепое рычание и вой.

– Теперь мне хочется идти туда еще меньше, – вздохнул журналист. – Держи меня за руку. Ты там бывал?

Он поставил ногу на землистый пол.

– Один раз, – ответил Роман, осторожно следуя за Никасом. – Я много путешествовал после того, как очнулся. Пытался понять, что я такое и как очутился там, где очутился. Как-то раз я пришел к Самооценке, надеясь, что мне удастся взобраться по ней и покинуть Дно. Я ошибся. Никому не под силу просто так подняться по великой метрике достоинства. Для этого нужно приложить массу сил и упорства. А я всего лишь слабый недописанный роман.

Никас скользил, чуть не падая на спину. Обдирал ладони об острые камни. Здесь было ничуть не теплее, чем снаружи. Но, хотя бы, не мучал ветер. Шахта была очень старой. Когда-то ее освещали факелы, но давно сгорели почти до основания. С потолка свисали короткие тупые сосульки. Кое-где из стен выпирали окаменелые полотенца для ног.

Шок и Трепет неожиданно замолкли. Аркас даже не понял когда именно. Теперь только эхо неосторожных шагов глухо отскакивало от стен. Клаустрофобия и приобретенные страхи зашевелились в своем зловещем измерении. Журналист похрипывал, напрягая мышцы. Это не она. Это не пещера. Он победил ее.

– Но я так же набрел на эту шахту, – продолжал Роман. – Мне стало интересно, кто ее выкопал и для чего. Кроме того, моя натура толкала меня исследовать это таинственное место. Я спускался по ней. Ниже и ниже, пока не…

– Мастер! – послышался голос Трепета. – Мастер, где вы?

– Я здесь! – отозвался Никас.

– Скорее сюда, Мастер. Чаек уже готов!

Никас моментально забыл об осторожности. Буквально проехав на заднице последние десятки метров, он спиной остановил Роман и поднялся в рост, оглядывая ровную площадку на которой Элен разбила крохотный лагерь. На ней красовался теплый жилет с нашивками из вяленных сердец.

– Так ты жива? – Никас приветливо кивнул ей.

В зале горел небольшой костерок, на котором позвякивал черный от копоти чайник с двумя носиками. Вокруг лежало таинственное тряпье, на котором, похоже, можно было подцепить чесотку или псориаз.

– Конечно она жива, – Шок отвлекся от консервной банки, из которой пил нечто буро-зеленоватое. – А что с ней могло случиться?

Он стоял на четвереньках. Очевидно, ползадницы ему все-таки отхватили.

– Я думал, что вы ее сожрали, – не стал скрывать Никас.

Элен издала гортанью булькающий звук, похожий на хихиканье. Она ласково подталкивала Роман к костру. Тот, не сопротивляясь, занял свое место у очага и принял из… рук Элен свою чашу. Ловко орудуя примитивными протезами, жена Шока подала ему половину резинового мяча, наполненную все тем же цветным напитком.

– Спасибо, – благодарно кивнул Роман.

Не дожидаясь, пока Элен вернется за ним, Аркас подошел к огню и уселся на самую чистую тряпку, на которой еще не успел поваляться Трепет. Тот увлеченно лакал из эмалированной больничной утки.

– Попахивает предрассудками, – обиженно фыркнул Шок. – Значит, если я псих, подонок, неуравновешенный маньяк и убийца, это значит, что я могу вот так запросто съесть свою жену?

– Что-то вроде того, – сдержано согласился Никас.

Ему Элен преподнесла самую чистую, самую приятную на вид посуду. Это была мятая железная кружка, от которой кто-то умудрился откусить.

Никас принюхался к содержимому.

«Я ведь неуязвим, так?».

– А вот и нет! – возмутился Шок. – Я люблю ее настолько, что скорее начну с себя. Я как-то раз обглодал себе пальцы. Но ее никогда не обижу! Мы вместе, сколько я себя помню, и всегда она была рядом. Только тепло, поддержка, понимание и забота. Неважно, что со мной происходило. Я мог плескаться в приливах вдохновения или ранить спину о камни разочарования. Элен всегда была рядом…

Художник всхлипнул. Жена нежно терлась о его плечо.

– Хотите посмотреть наши фотографии с медового месяца? – оживился Шок. – Мать, принеси!

Через минуту Аркас уже разглядывал старые, но любовно хранимые снимки.

– Хм-м-м-м, – он отхлебнул из кружки. На вкус было как смесь вареного носка и лайма. – Но здесь везде только рвота крупным планом… А, нет. Вот чей-то сфинктер.

– Помнишь, а? – Шок локтем подталкивал жену. – Ох, и оторвались мы тогда!

Элен мечтательно клокотала.

Никас отложил снимки. В дальней части зала, он увидел тяжелые железные двери. Ими недавно пользовались, потому что иней на старой фурнитуре был потревожен, а лед – сколот.

Журналист поднялся на ноги.

Швыркая «чаем», он подошел к сведенным створкам и внимательно прислушался к тому, что происходило с другой стороны. Разумеется, он слышал в основном галдеж за спиной (кроме того, Трепет гонял пустую утку по земле), но…

«Чинк-чонк. Скри-и-ип. Чинк-чонк».

– Да, Мастер, нам туда!

Аркас вздрогнул и обернулся.

– Мы уже стучали, – Шок валялся на вшивом тряпье, сосредоточенно скребя в промежности. – Поднимается эта штуковина долго, но на это есть причины. Сами увидите.

– Они живут очень глубоко, – объяснил Роман. – Я сам сначала думал, что это посторонний шум. Можешь пока вздремнуть, отец.

Это было не слишком удобное предложение. Никас решил, что в присутствии Шока и Трепета, он заснул бы только запершись в клетке. С какой-нибудь футуристической пушкой, которые так любил Альфа. Интересно, что сейчас делает этот дверененавистник? Смог ли убежать от дедушки Жира? Наверняка. Возможно, уже идет по следу.

Однако сон подступал.

– Отец.

Аркас сдался и отошел от двери. Он понял, что ему не терпится покинуть Дно. И это было объяснимо, но, все равно, не очень-то честно.

Роман встревожено смотрел на создателя.

– Мне не хочется спать, – тепло ответил Никас.

Вдоволь наоравшись и опустошив чайник, Шок и Трепет уснули, прижавшись друг к другу. Элен следила за очагом, время от времени совершая какие-то почти магические пассы культями, от которых огонь разгорался ярче. Это было таинственно. Интересно, подумал Никас, кем она на самом деле является?

Время шло. Никас потер глаза. Я только немного полежу на этих ссохшихся гнойных бинтах, – подумал он слабовольно. Брезгливо примостился на один бок…

Сначала запах аммиака будил его. Будили шаги вокруг ямы. Подозрительное рычание собак, сующих носы между прутьев. Мусор падающий на голову. Несколько раз кто-то по ошибке или нарочно выливал к нему нечистоты.

Сухой пустынный кашель.

Потом даже ревматическая боль не могла ему помешать. Голод и жажда запропали где-то, сильно уступая тяжелой дремоте. Она серьёзно изменила его систему ценностей. Пирамида потребностей с угрожающе острой вершиной. Тяжелой дремотой. Бесконечный дзен тихого обморока.

Лязгающие двери.

Не удивительно, что он не заметил, как к нему подселили второго. Аркас не сразу заметил его. Точнее, он увидел человека, как только открыл глаза, но не смог достаточно сосредоточиться, чтобы отличить того от пустоты.

Новый пленник сидел слева. Углов у ямы не было, поэтому он просто нашел более покатую часть земляной стены и прислонился к ней. Аркас глядел на него урывками. Присутствие другого человека вызвало в нем какие-то вялые эмоции. Призраки чувств. От страха до оптимизма. На мгновенье ему даже померещилось, что его спасают.

Далекие крики и выстрелы.

Незнакомец не собирался его спасать. Он сидел не двигаясь. Молча. Над широким носом темнели глазные впадины.

Аркас приподнялся, слабо упираясь в соломенный настил. Встревоженно забегали жуки и тараканы. Он все еще выбирал между человеком и дремотой. Нужно вспомнить речь. Как же все чешется и болит. Солома во рту. Сжевать или выплюнуть? Интересно, приносили уже воды? А вдруг он все выпил? Эта мысль почти разбудила стянутое сознание журналиста. Он стал озираться в поисках драгоценного горшка, в котором ему спускали мутную воду. В ней, обычно, что-то варили. Эти непредсказуемые бульоны были, к тому же, значительной частью дневного рациона.

Горшка не было.

– Ты...

Бодрствующий Аркас чуть не заплакал от обиды. Но устал до того как начал.

– Ты все выпил… Все.

Незнакомец медленно повернул голову и посмотрел на него. Сумрак убрал его лицо темной маской. Макушка двинулась: человек наклонился. Аркас услышал странный частый звук. Оказалось, что это стучат его зубы. От слабости его одолели судороги.

– Никас, как же ты собираешься спасать Многомирье в таком состоянии? – полушутливо осведомилась темная маска. – Ты ведь не сможешь выбраться из ямы.

Аркас опешил. Он что-то припоминал. Рога с игральными кубиками. Миссионер. Редкие голубые перья.

– Со мной такого не происходило.

Он стоял над ямой.

– Нет, – согласился человек. – Это – моя история. Маленький рассказ о том, как обманули меня. Мы с тобой, Аркас, лопухи, которые сами затолкали себе в рот предложенное Девелом. Я – потому что не хватило духу умереть в этой яме. Ты... Ну, наверное, тебе просто не повезло.

Человек придвинулся.

– Знаешь, что самое смешное? – Аркас почувствовал как холодные губы коснулись мочки уха. – Я все еще там. Этот ублюдок обманул меня. Он просто нашел другую яму. Такую, что я со слезами радости полезла бы обратно в эту выгребную канаву. Посмотри, что ждало меня в ней. Судьба, которая предлагала мне смерть настолько же легкую, насколько тяжелую мне Девел уготовил жизнь!

Аркас стоял на краю ямы. Он опустился на четвереньки и заглянул в темноту. Ему в нос ударила трупная вонь, миазмы долгого разложения. Опасность медленно копошилась внизу, а потом прыгнула. Зеленоватая рука схватила ворот. Аркас молча поддался, влетев щекой в холодный режущий прут.

– Я поняла, что была бы счастлива умереть здесь, – сообщил ему червивый голос снизу.

Темнота начала опускаться, мелея словно вода. Обнажая неровные стены, сползая по руке мертвеца. Ниже. Ниже. Безучастный журналист только теперь ощутил нарастающий ужас. Он не хотел видеть то, что было внизу. Аркас забился, пытаясь вырваться из костлявой хватки, но безнадежно проигрывал.

– Такое бывает, – говорил незнакомец. – Обреченные часто ищут избавления, хитрости, пути в обход. Но тщетно. Рок находит их безошибочно…

Внизу обнажился желтый оскал. Аркас зашелся криком.

– …потому что они смердят, – прощелкали грязные челюсти.

Возникла недолгая кутерьма. Шок буйно скакал со своим ножом, Трепет – лаял. Элен прыгала на месте. Роман зажимал уши руками. Никас орал будто конница идущая на танк. Графомания тянула вопль на одной ноте. Они замолкли почти одновременно, после того как Никас рефлекторно ткнул кулаком вперед. Взметнулся гравий. Воцарилась тишина полного недоумения, нарушаемая только попукиваниями абсолютной растерянности.

– Ой, – Шок втянул воздух сквозь щербатые зубы. – Мастер, вам лишь бы кулаками махать.

Никас, по традиции, щурился. Казалось, что его голова потяжелела килограмм на десять. Придерживая ее рукой, он сорвал прилипшие бинты и сплюнул желчь.

– Яма, – шепнул он. – Что за чертовщина. Эй, да я тебя знаю.

Графомания слабо зашевелилась.

– Пожалуйста, не надо больше меня бить.

– Я не нарочно.

– Он всем так говорит, – простодушно хохотнул Шок. – А еще говорят, что это я сразу перехожу к гематомам. Кстати, я когда-то неплохо рисовал синяками. И почему забросил?

Журналист поднялся. Двери были открыты. Похоже, Графомания явилась с той стороны.

– Все в порядке? – спросил он растеряно. – Знаешь, тебе не нужно было вот так склоняться надо мной. Мне приснился кошмар… Что ты здесь делаешь?

– Живу, – обиженно ответил образ.

– Разве не в том ужасном котловане?

– Там я работаю. Я единственная местная сущность, которая может выбираться наружу.

– О. Ясно. Так ты один из сопротивления?

– Да. Я тебя тоже помню. Ты плохой. Я так всем и скажу.

Аркас поглядел на присутствующих, словно ища у них поддержки.

– Эй, ты уже начал переговоры в своем стиле, – среагировал на это Шок. – Так что продолжай.

«Я тебе это припомню» – взглядом пообещал ему Никас.

– Мы хотим увидеть Просвещенного, – решил вмешаться роман. – Обещаю, его мы бить не будем. Ты ведь меня знаешь. И Шока знаешь. Просто проводи нас вниз.

– Ну… Мы так не договаривались, Шок. Ты сказал, вам нужна помощь. Те, кто пришли за помощью так не поступают.

– Я, кроме того, сказал, что мы тоже можем вам помочь, – заговорил художник. – У нас тут, ек твою сущность, человек. Самый настоящий. Да вы должны были от радости всем гуртом повылезти. Не каждый день к вам заглядывает создатель! Если продолжишь мямлить и ломаться, он тебя вообще кокнет. Ты мне верь, я знаю что говорю. Он раскатал меня по моей же студии, стоило только за живое задеть. Так что завали-ка ты хлебало и веди нас к остальной мразоте.

– Угрозами ты ничего не добьешься, – с некой пародией на бесстрашие, отвечала Графомания. – Какая мне разница, здесь меня замучают или внизу, когда я приведу за собой скандалистов.

Аркас понял, что нужно действовать решительно и, даже, безрассудно.

– Ну, все не так сумрачно, – он приобнял образ за плечи. – Если хочешь, по пути мы можем послушать что-нибудь из твоих лучших работ…

– Правда?

– Правда?!

– Что?!

Графомания недоверчиво погремела гравием. Но справиться с искушением не смогла.

Это был не лифт даже – подъемник. Древний, сваренный из тяжелых металлически деталей. Он заметно покачивался на чугунных цепях, с квадратными звеньями.

Графомания, уже простившая Никасу все обиды, встала рядом с щитком управления, на котором было всего две кнопки: «Да» и «Нет». Никас заметил множество поручней, кое-как приваренных к полу подъемника. На потолке темнели хорошо различимые вмятины.

Это настораживало.

– Что именно вы хотите услышать, мастер Аркас? – почти с любовью осведомилась Графомания. – Недавно поступил потрясающий роман от восходящей звезды крупной прозы. Называется: «Волшебная школа оборотней. Начало искупления». Вам понравится.

– Высранные кишки, – промолвил Шок.

– Пролог, – торжественно начал образ.

Аркас с лязгом закрыл внешние двери. Потом сдвинул внутренние.

– Как быстро эта штука движется вниз?

– Гораздо быстрее, чем поднимается, – почти одновременно сказали Шок и Роман.

– «Это был приятный, светлый, июльский день. Лейла проснулась от телефонного звонка. Ее восхитительные каштановые волосы расползлись по подушке…

– Так в чем же проблема? – спросил Никас. – Шок, обхвати Элен покрепче. Роман, ко мне. Трепет… Ну, придумай что-нибудь.

– Спасибочки, мастер!

Когда все заняли свои места, Аркас поглядел на Графоманию. Образ излучал. Он вошел в транс непрерывного пустословия.

– «…не понимаешь, Лейла, ты избранная. Ты волшебный оборотень-колдун. Твоя мать была волком. А отец – волшебным колдуном».

– Быстрее! – вскричал Трепет и вцепился клыками в поручень.

– Я стараюсь, – Никас торопливо стаскивал с ноги ботинок.

– Только не промахнись! Кнопка «нет»!

– «Они полюбили друг друга. И разделили ложе в ночь золотой супер-луны. О, Лейла, ты так похожа на мать. Такая же независимая и сильная, с серой шерстью подмышками...».

Лязг!

Глава 9

На спине Стража Ограниченности росла густая жесткая щетина. Столь враждебная и непроходимая, сколь разум обывателя враждебен и непроходим. Она состояла из миллиона гибких иголок, на которых трепыхались изорванные сущности, напоминающие воздушных змеев. Большей частью это были слабые представления о свободе, которые неосторожно попадались в лапы самодовольного и злого хранителя, упивающегося своей простотой.

Страж был взбешен. Он мирно спал, не видя снов, охраняя Путь на границе первого мира. Но его потревожил зуд! Страшная почесуха подняла прима-образ на ноги. Его лобастая морда сморщилась от напряжения, а короткие, неуклюжие лапы, расчесывали бока.

Образ взревел от злости, а логово затряслось, раскалываясь на части. В трещины полезли мелкие образы, вредные паразиты, тревожащие видения нового!

Свет познания!

– Фыр, фыр, фыр! – заворчал страж, давя их лапами.

Он свернулся клубком, не давая новому впиться в его нежное брюхо.

Щетина возле уха зашевелилась, но зверь уже не решался скрестись. Проклятая свобода окружила его всеми красками бытия. Разноцветные крылья ласково гладили поджатые лапы, но страж фыркал и крепился внутри своей колючей обороны.

Никола выглянул из щетины, раздвинув ее руками.

– Кажется, мы спасены, – сказал он с облегчением. – Готов поклясться, я уже видел это ухо раньше. Мы начинали ходить кругами.

Ухо было грязное и маленькое. Страж прижал его, чтобы не слышать шепот понимания. Образы свободы пытались отогнуть прижатый к голове треугольник, но, пока, безуспешно.

– А ты кто? – спросил один из них. Рослый представитель образованности. Окрыленный могучими страницами мудрости. Его высокий лоб озаряли полусферы вросшего знания. – Трое вас? Вы его малые образы? Глупость, похоть и тщеславие? Не пытайтесь мешать нам. Рано или поздно, мы достучимся до вашего отца.

Физик оглянулся на своих спутников. Действительно их можно было принять за плоды стража. Щетина цеплялась за все подряд, отчего Зигмунд и Сальвадор выглядели как совиные погадки.

– Привет, – сказал художник, сдирая с себя скатавшиеся волосины. – Неплохие сферы, друг. Я встречали и побольше размером, конечно. Недавно, подмышкой у Стража.

Агент Образованности может и оскорбился, но ничем себя не выдал. Только вопросительно поглядел на физика.

– Извините его, – произнес Никола. – Мы…

– Забавно, но представления о свободе, всегда неразрывно связаны с наготой, – как бы, между прочим, заметил Зигмунд. – Скажите, вас не посещали мысли о том, что штаны – это плоды гнусной узости мышления?

– А-а-а-а, – протянул агент, заворачиваясь в страницы, – можно мне спросить еще раз: кто вы?

– Цвет рыцарства! – не задумываясь выкрикнул Сальвадор. – Герои Многомирья! Троица достойная!

– Ложа выбрала нас для визита к чуждому образу, – скупо добавил Тесла.

– Тогда что вы делаете в шкуре Ограниченности? – изумился агент.

– Я отвечу, я отвечу! – быстро выкрикнул художник. – Все дело в том, что кое-кто решил пройти через стража, а не обойти его.

– Ты хоть представляешь, насколько это сложно?! – огрызнулся Никола.

– Это правда, – согласился агент. – Природа его такова, что вы шли бы вдоль его тела вечно. Ограниченность не ограничена.

– Если кто-нибудь еще хоть раз произнесет слово «ограниченность», я закричу.

Воцарилось недолгое молчание.

– Как бы то ни было, – подал голос агент, – только благодаря вашему вмешательству монстр раскрылся впервые за долгое время. Могу ли я вернуть услугу?

Троица переглянулась.

– Конечно, – кивнул Никола. – Вы можете донести нас до границы.

Агент с готовностью свистнул товарищей поменьше. Вместе они подхватили героев Многомирья и понесли вперед, в расступающемся сумраке пещеры. Логово стража полнилось суровой, черно-белой растительностью. Только шипы и острые листья покрывали ее. В самых густых и неприветливых зарослях кренились к земле бутоны цветов, но они не могли раскрыться. Ползучая лоза душила их, плотно охватывая лепестки.

Образы нового пытались проникнуть туда, но неизбежно гибли, застревали и смертельно ранились.

– Это бессмысленно, – с сожалением высказался физик. – Почему вы так мучаете себя? Оставьте его в покое. Он никогда не исчезнет.

– Конечно, – легко согласился агент. – Но если отступим, исчезнем мы.

Они летели, минуя километры черного камня, проносясь над озерцами помета, которые давно оставил страж. В них копошились бесформенные страстишки. К неровным стенам, сложенным из неотесанных блоков крепко присосались элементы враждебности. Они вытягивали из раковин уродливые шеи, пытаясь дотянутся до чужаков стозубыми пастями. Простая и грубая мелодия пустоты доносилась из трещин и таинственных закоулков. Страж все еще бился где-то далеко позади.

Наконец, во тьме, едва разгоняемой сиянием агентов, забрезжил свет.

– Выход! – вскричал физик. – Наконец-то!

В ширящийся овал заглядывало родное ванильное небо. Они долго приближались к нему, и физик не сразу понял, насколько выход огромен. Ближе к концу логово стало раздаваться в стороны так стремительно, что потолок вскоре затерялся за облаками, которые заплывали внутрь гонимые ветрами перемен.

– Вот она, – произнес агент, опуская пассажира на плиточный пол. – Первая Стена.

Стена представляла собой несколько поставленных друг на друга обветренных блока, шириною в метр и высотою в два. Наглухо заколоченная дверь была врезана в самый центр этой конструкции. Ничтожной, по сравнению с открывшимся выходом. Грандиозным порталом в иные миры.

– И это стена?..

– Мало кто может миновать ее, – агент перебил художника, как всегда насмешливого. – Ее странная сила может обернуть вспять любые поиски.

– Но мы пройдем ее, – возразил Зигмунд. – Нас не остановит защита сознания.

– Попробуйте, – снисходительно предложил агент.

Никола почувствовал, что стал центром внимания. Взгляды спутников остановились на нем.

– Что? – спросил он с вызовом.

– Ну… Ты доминируешь.

– Первый среди равных!

– О, значит теперь я лидер? Это немного отличается от того, что вы говорили, когда мы распределяли обязанности.

– Плебс всегда ревнив и желчен, разве можно воспринимать нас всерьез? – весело подскочил Сальвадор, разводя руки.

Болтун несчастный, – подумал физик, поворачиваясь к Стене. Он подошел к ней и подергал за дверную ручку. Раздался такой скрежет, что, казалось, даже облака поредели.

– Ладно, – испуганно произнес физик, отшатнувшись. – Она ведь не откроется, так?

– Здесь проходили все звезды мироздания, все грани сущего, все элементы настоящего, – негромко отвечал агент. – Кто-то минул, а кто-то остался. Но дверь закрыта. Ее создавали неисчислимые поколения людей. Она лишь напоминает нам, как легко остановится перед мнимой преградой.

– Тогда как нам попасть на другую сторону? – возмутился Художник.

Агенты улыбались.

– То же самое, что делали те, кто миновал Стену.

Эта загадочная реплика ничего не объясняла. Но мы должны знать, как это делается, – размышлял физик полный решимости. Он тронул пальцами старый неотзывчивый камень. Потом повел рукой в сторону, пытаясь сосредоточиться на смутном ощущении превосходства.

Пальцы нащупали край. Прим замер, взволнованный. Но его поддержала ладонь агента, мягко стиснувшая плечо.

– Не бойся. И вы, друзья, помогите ему.

Никола увидел как еще две ладони хватают край Стены.

– А теперь все вместе! – воскликнул он, воодушевленный. – Ну же! Раз, два…

– Три! – хором.

Они подтащили себя ближе.

– Еще раз!

– Три!

Ближе.

– Три!

Пьянящий ветер ударил в лицо Николы, он задохнулся, наполняясь доверху духом открытого Многомирья. Сияние галактики вначале слепило, вытачивало слезу благоговейного ужаса. Но вскоре занимало гостя полностью, разгоняя сомнения, скованность и страх. Созвездия ожидали, готовые раскрыть невероятное наследие. Путь зазывал, манил километрами приключений, неузнаваемый после каждого нового поворота. Он, то стелился голубоватым асфальтом, то петлял вязким грунтом, стращал прозрачным стеклом, осыпался расколотыми булыжниками. Не зевай! – кричал он, резко уходя вниз. Поднажми! – подбадривал на крутых подъемах.

– Я никогда еще так далеко заходил, – прошептал Сальвадор. – Мне кажется, я слишком долгое время провел в среднестатистическом мышлении. Все это… многообразие немного пугает. Совсем чуть-чуть.

– Меня тоже, – признал Никола. – Думаю, мы все порядком застоялись. Однако, пускай мы только отражение настоящих людей, где-то внутри себя нам нужно отыскать ту же творческую мощь, что двигала ими.

– Ха, – Зигмунд вовсю дымил сигарой. – Подавленная сексуальность способна довести нас до мест недосягаемых. Уж в этом мне поверьте.

Они, помогая друг другу, выбрались на площадку перед Стеной. Замок на двери визгливо и гневно заскрежетал, но уже безопасный, такой же далекий, как и пункт назначения. Ветер перемен окреп, проверяя путников. Но троица, не сговариваясь, встала ему наперекор.

– Будем идти цепочкой, – установил Тесла. – Второй меняет первого. Третий второго. За мной.

И он первым ступил на мозаичную тропу, которая начиналась там, где заканчивался каменный пол. Великое путешествие к чуждому разуму началось теперь по-настоящему.