Текст книги "Шестьдесят рассказов"

Автор книги: Дино Буццати

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Дефенденте исходил желчью. Это же рабство какое-то! Даже ночью невозможно дышать спокойно. Что за наказание – присутствие Бога, если оно тебе не нужно! А Бог был, и это не какая-то там сказка; Он не прятался в церкви среди свечей и ладана, а бродил из дома в дом, избрав своим, так сказать, средством передвижения обычную собаку. Крошечная частичка Создателя, малая толика Его души проникла в Галеоне и теперь его глазами смотрела, приглядывалась, примечала.

Когда только к этой псине придет старость? Хоть бы она поскорее обессилела и сидела себе спокойно где-нибудь в уголке! Утратив из-за старости способность передвигаться, она перестала бы досаждать людям.

А годы все шли и шли, на улицах не горланили и не сквернословили пьянчужки, после полуночи девицы уже не прогуливались под портиками и не хихикали с солдатами. Когда старая корзина Дефенденте развалилась от долгого употребления, он обзавелся новой, но не стал делать в ней потайную дверцу (пока под ногами путался Галеоне, он не осмеливался воровать хлеб у нищих). А бригадир карабинеров Венарьелло спокойно дремал на пороге казармы, удобно устроившись в глубоком плетеном кресле.

Прошло много лет. Галеоне постарел, двигаться стал медленнее, и на ходу его заметно пошатывало. Однажды с ним случилось что-то вроде паралича: отнялись задние ноги, и пес больше не мог ходить.

На беду, произошло это на площади, когда он дремал возле собора, на низкой каменной ограде, за которой тянулся изрезанный дорожками и тропинками крутой берег реки. С точки зрения гигиены положение было выгодным, так как животное могло отправлять свои естественные надобности, не пачкая ни ограду, ни площадь. Только место там уж очень открытое, не защищенное от ветра и дождя.

И опять, конечно, никто не подал виду, что заметил пса, который дрожал всем телом и жалобно скулил. Болезнь бродячей собаки – зрелище малоприятное. Однако у тех, кто присутствовал при этом и по мучительным попыткам пса сдвинуться с места догадался, что случилось, ёкнуло сердце и в душе вновь затеплилась надежда. Во-первых, собака не могла больше бродить по городу – ей было теперь не под силу сдвинуться даже на метр. А главное – кто станет ее кормить на глазах у всего города? Кто первый осмелится обнародовать свою тайную дружбу с псиной? Кто рискнет сделаться всеобщим посмешищем? Все это вселяло надежду, что Галеоне скоро подохнет с голоду.

Перед ужином горожане прогуливались, как обычно, по тротуарам вокруг площади, болтали о всяких пустяках: о том, например, что у зубного врача появилась новая сестра, об охоте, о ценах на гильзы для патронов, о новом фильме. Полами своих пиджаков они задевали морду собаки. Галеоне лежал, свесив задние ноги с края ограды, и хрипло дышал. Все глядели вдаль, поверх неподвижного животного, привычно любуясь открывавшейся их взору величественной панорамой реки, такой прекрасной на закате. Часам к восьми с севера нагнало тучи, пошел дождь, и площадь опустела.

Но среди ночи, несмотря на непрерывный дождь, в городке появились крадущиеся вдоль стен тени: словно стягивались к месту преступления заговорщики. Пригнувшись, таясь от чужих глаз, они короткими перебежками приближались к площади и там, скрывшись в тени портиков и подъездов, выжидали удобного момента. Уличные фонари в этот час дают мало света, вокруг темень. Сколько же их, этих призраков? Не один десяток, наверное. Они несут еду собаке, но каждый готов пойти на что угодно, лишь бы остаться неузнанным. Собака не спит: у самого края ограды, на фоне черной долины, светятся две зеленые точки, и временами над площадью гулко разносится прерывистый жалобный вой.

Все долго выжидают. Наконец кто-то, закутав лицо шарфом и надвинув на глаза козырек каскетки, первым отваживается приблизиться к собаке. Остальные не выходят из укрытий, даже чтобы рассмотреть смельчака: слишком уж каждый боится за себя.

Одна за другой, с большими интервалами – чтобы избежать встреч, – таинственные фигуры приближаются к соборной ограде и что-то на нее кладут. Вой прекращается.

Наутро все увидели Галеоне спящим под непромокаемой попонкой. На каменной ограде рядом с ним возвышалась горка всякой всячины: хлеба, сыра, мясных обрезков. Даже миску с молоком кто-то поставил.

XX

Когда собаку разбил паралич, городок поначалу воспрянул духом, но это заблуждение очень скоро рассеялось. Животное, лежавшее на краю каменной ограды, могло обозревать сверху многие улицы. Добрая половина Тиса оказалась под его контролем. А разве мог кто-нибудь знать, как далеко он видит? До домов же, находившихся в окраинных кварталах и не попадавших в поле зрения Галеоне, доносился его голос. Да и вообще, как теперь вернуться к прежним привычкам? Это было бы равносильно признанию в том, что люди изменили всю жизнь из-за какой-то собаки, позорному раскрытию тайны, суеверно и ревностно оберегавшейся столько лет. Даже Дефенденте, чья пекарня была скрыта от бдительного ока собаки, что-то уже не тянуло к сквернословию и к новым попыткам вытаскивать через подвальное окошко хлеб из корзины.

Галеоне теперь ел еще больше, чем прежде, а поскольку двигаться был не в состоянии, то разжирел, как свинья. Кто знает, сколько он еще мог так прожить. С первыми холодами к горожанам Тиса вернулась надежда, что он околеет. Хоть пес и был прикрыт куском клеенки, но лежал на ветру и легко мог схватить какую-нибудь хворобу.

Однако и на этот раз зловредный Лучони развеял всякие иллюзии. Как-то вечером, рассказывая в трактире очередную охотничью историю, он поведал, что его легавая однажды заболела бешенством оттого, что провела в поле во время снегопада целую ночь; пришлось ее пристрелить – до сих пор, как вспомнишь, сердце сжимается.

– А из-за этой псины, – как всегда, первым коснулся неприятной темы кавалер Бернардис, – из-за этой мерзкой парализованной псины, которая лежит на ограде возле собора и которую какие-то кретины продолжают подкармливать, так вот, я говорю, из-за нее нам не грозит опасность?

– А хоть бы она и взбесилась, – включился в разговор Дефенденте, – что с того? Ведь двигаться она не может!

– Кто это тебе сказал? – тут же отреагировал Лучони. – Бешенство прибавляет сил. Я, например, не удивлюсь, если она вдруг запрыгает, как косуля!

Бернардис растерялся.

– Что же нам теперь делать?

– Ха, мне-то лично на все наплевать. У меня всегда при себе надежный друг, – сказал Лучони и вытащил из кармана тяжелый револьвер.

– Ну конечно! – закричал Бернардис. – Тебе хорошо: у тебя нет детей! А когда их трое, как у меня, не очень-то поплюешься.

– Мое дело – предупредить. Теперь решайте сами, – сказал старший мастер, полируя дуло револьвера рукавом пиджака.

XXI

Сколько же это лет прошло после смерти отшельника? Три, четыре, пять – кто упомнит? К началу ноября деревянная будка для собаки была уже почти готова. Мимоходом – дело-то слишком незначительное, чтобы уделять ему много внимания, – об этом поговорили даже в муниципальном совете. И не нашлось человека, который внес бы куда более простое предложение – убить пса или вывезти его подальше. Плотнику Стефано поручили сколотить будку таким образом, чтобы ее можно было установить прямо на ограде, и еще выкрасить ее в красный цвет: все-таки будет гармонировать с кирпичным фасадом собора. «Что за безобразие! Что за глупость!» – говорили все, стараясь показать, будто идея эта пришла в голову кому угодно, только не им. Выходит, страх перед собакой, видевшей Бога, уже перестал быть тайной?

Но установить будку так и не пришлось. В начале ноября один из подмастерьев пекаря, направляясь, как обычно, в четыре часа утра на работу через площадь, увидел на земле у ограды неподвижный черный холмик. Он подошел, потрогал его и бегом пустился в пекарню.

– Что там еще такое? – спросил Дефенденте, увидев напуганного мальчишку.

– Он умер! Он умер! – с трудом переводя дух, выдавил из себя малец.

– Кто умер?

– Да этот чертов пес… Лежит на земле и уже твердый как камень!

XXII

Так что же? Все облегченно вздохнули? Предались безумной радости? Конечно, эта доставившая им столько неудобств частичка Бога наконец-то покинула их, но слишком много времени утекло. Как теперь повернуть вспять? Как начать все сначала? За эти годы молодежь приобрела другие привычки. В конце концов, воскресная месса тоже ведь какое-то развлечение. Да и ругательства почему-то стали резать ухо. Короче говоря, все ждали великого облегчения, но ничего такого не испытали.

И потом: если бы теперь возродились прежние, свободные нравы, не было бы это равносильно признанию? Столько трудов положить, чтобы не выдать своего страха, а теперь вдруг взять да и выставить себя на посмешище? Целый город изменил свою жизнь из почтения к какой-то собаке! Да над этим стали бы потешаться даже за границей!

Но вот вопрос: где похоронить животное? В городском саду? Нет-нет, в самом центре города нельзя, его жители и так уже натерпелись достаточно. На свалку? Люди переглядывались, но никто не решался высказаться первым.

– В инструкциях такие случаи не предусмотрены, – заметил наконец секретарь муниципалитета, выведя всех из затруднительного положения.

Кремировать пса в печи? А вдруг после этого начнутся инфекционные заболевания? Тогда зарыть его за городом – вот правильное решение. Но на чьей земле? Кто на это согласится? Начались даже споры: никто не хотел закапывать мертвую собаку на своем участке.

А что, если захоронить ее рядом с отшельником?

И вот собаку, которая видела Бога, положили в маленький ящик, ящик поставили на тележку и повезли к холмам. Дело было в воскресенье, и многие воспользовались случаем, чтобы совершить загородную прогулку. Шесть или семь колясок с мужчинами и женщинами следовали за тележкой с ящиком: все старались делать вид, будто им весело. День, правда, выдался солнечный, но застывшие поля и голые ветки деревьев являли не такое уж радостное зрелище.

Подъехав к холму, все высыпали из колясок и пешком потянулись к развалинам древней часовни. Дети бежали спереди.

– Мама, мама! – послышалось вдруг сверху. – Скорее! Идите сюда, смотрите!

Прибавив шагу, все поспешили к могиле Сильвестро. С того давно забытого дня, когда его похоронили, никто сюда больше не поднимался. Под деревянным крестом на могильном холмике лежал маленький скелет, от снега, ветра и дождя ставший таким хрупким и белым, словно был сделан из филиграни. Скелет собаки.

21
ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ
© Перевод. А. Велесик, 2010

Поезд проехал всего несколько километров. Путь впереди неблизкий, много часов пройдет, прежде чем мы доберемся до конечной станции. На переезде я увидел женщину. Увидел совершенно случайно – с таким же успехом я мог смотреть и в другую сторону. Женщина как женщина, ничего особенного: облокотилась на шлагбаум и глазела на наш поезд, северный экспресс. Для простых людей он был символом богатства, легкой жизни, щеголей с роскошными кожаными чемоданами, знаменитостей и кинозвезд. Это волшебное действо происходило раз в день, и любоваться им можно было совершенно бесплатно.

Когда поезд ворвался на переезд, женщина на него уже не смотрела, хотя наверняка прождала битый час. Она повернула голову назад, к мужчине, который бежал по дороге и что-то кричал – что, мы не могли услышать. Он мчался со всех ног, будто хотел предупредить женщину об опасности. Это длилось ровно мгновение. Переезд скрылся из виду, а я все думал, что же такое могло произойти, почему мужчина так спешил. Убаюканный монотонным перестуком колес, я начал было засыпать, как вдруг – наверняка это было случайное совпадение – заметил в окне крестьянского парня: он влез на забор и, сложив ладони рупором, что-то кричал работавшим в поле людям. Я смотрел на него лишь несколько секунд, пока наш скорый проносился мимо, но успел заметить, что человек семь крестьян, побросав работу, бежали по пашне, по полю, топча побеги целебных трав, к звавшему их парню. Должно быть, произошло что-то невероятное. Люди выскакивали из домов, пролезали сквозь дырки в плетнях, торопливо пробирались между шпалер, и все спешили к забору, с которого кричал парень. Они так спешили, словно были напуганы страшной и в то же время захватывающей новостью, заслонившей собою все на свете. Вот что я успел заметить.

Как странно, подумал я, что на расстоянии в несколько километров люди почти одновременно узнают какую-то ошеломляющую новость – так, во всяком случае, мне показалось. Я стал с беспокойством вглядываться в мелькающие за окном поля, фермы, деревни, полустанки.

Возможно, всему виной было мое состояние, но чем пристальнее смотрел я на людей, тем больше убеждался, что повсюду непривычное оживление, какая-то суета, беготня, запыхавшиеся женщины, скопление машин, лошадей. Везде одно и то же. Поезд летел так быстро, что подробностей было не разглядеть. И все же я мог поклясться, что привычный ход вещей нарушен. Может, у них тут праздник какой? А мужчины просто-напросто собрались на базар? Но поезд ехал дальше, а смятение и переполох в деревнях не убывали. И тогда я понял, что есть связь между женщиной на переезде, парнем на заборе и деревенской сумятицей: что-то случилось, а мы, пассажиры, ничего об этом не знаем.

Я стал присматриваться к моим попутчикам – тем, что сидели в купе и стояли в коридоре. Казалось, они ни о чем не подозревают; лица их были спокойны. Почтенных лет синьора, сидевшая напротив, клевала носом. А может, все-таки подозревают? Да-да, наверняка им тоже не по себе, но каждый молчит, боясь признаться. Я обратил внимание, как они украдкой поглядывали в окно. Особенно подозрительна была дремавшая синьора: нет-нет да и взглянет на меня из-под опущенных век – проверяет, не заметил ли я ее беспокойство. Чего же они все боятся?

Вот и Неаполь. Здесь останавливаются все поезда. Но наш северный экспресс идет без остановки. Перед глазами проносятся старые дома, темные дворики, освещенные окна; в них на мгновение появляются склоненные над чем-то мужчина и женщина. Похоже, они связывают узлы, укладывают чемоданы. А может, все это мне померещилось?

Если они действительно складывают вещи, то куда собрались? Вряд ли их переполошила какая-нибудь добрая весть. Над ними нависла опасность. Впрочем, если бы что-то стряслось, наш поезд давно бы остановили. А он едет себе, и на семафорах горит зеленый свет. И шлагбаумы работают исправно. Будто кто специально позаботился о том, чтобы путешествие прошло без сучка и задоринки.

Молодой человек рядом со мной встал как бы размяться, а на самом деле потянулся к окну, чтобы лучше разглядеть, что там происходит. За окном светило солнце, бежали деревни, по белым дорогам ехали подводы, грузовики, плотной толпой, как в крестный ход, шли люди. И чем дальше на север уносился поезд, тем гуще становился поток. Все двигалось в одном направлении, к югу, а мы, выходит, мчались навстречу опасности, с сумасшедшей скоростью летели прямо в пекло войны, революции, чумы или другого бедствия. Что там случилось, мы узнаем только через пять часов, когда доедем до пункта назначения. Не исключено, что тогда будет слишком поздно…

В поезде все молчали, боясь первыми нарушить призрачное спокойствие. Возможно, еще сомневались, как и я, в реальности надвигающейся катастрофы. А что, если все это вздор, выдумка, наваждение, думали они, ведь что только в голову не взбредет, когда устал. Синьора напротив вздохнула, притворяясь, будто проснулась, и как бы невзначай подняла глаза на рычаг стоп-крана. Все тоже посмотрели в том направлении, снедаемые одной и той же мыслью. Но никто так и не решился нарушить молчание и спросить у своих соседей, не заметили ли они чего-нибудь необычного.

Улицы уже кишмя кишели машинами, повозками и людьми. Все это море текло на юг. Встречные поезда были забиты до отказа. Беженцы изумленными взглядами провожали поезд, на всех парах рвущийся к северу. На станциях было не протолкнуться. Иногда нам делали знаки, кто-то что-то кричал, но до нас доносились только гласные, похожие на горное эхо.

Синьора напротив теперь не сводила с меня глаз. В унизанных кольцами пальцах она теребила платочек и смотрела с мольбой, будто хотела сказать: вымолвите хоть слово, разбейте это колдовское молчание, задайте страшный вопрос, которого мы все обреченно ждем!

Снова город. Поезд замедлил ход, и сразу два или три пассажира вскочили в надежде, что он остановится. Но машинист промчался мимо платформы, где среди бессмысленного нагромождения вещей давилась взбудораженная толпа. К нам кинулся мальчишка, разносчик газет, потрясая номером, где на первой странице большими черными буквами был напечатан заголовок. Пожилая синьора с какой-то виноватой ужимкой высунулась в окно и схватила протянутую газету, но внезапный порыв ветра вырвал ее и унес прочь, оставив в руке лишь обрывок. Дрожащими пальцами дама развернула треугольный лоскуток. От заглавия остались только три буквы: НИЕ. И больше ничего. А на обратной стороне – какая-то хроника.

Ни слова не говоря, синьора подняла развернутый обрывок газеты, чтобы все могли прочесть. Но мы уже и так прочли и потому сделали вид, что нам неинтересно. Чем страшнее было, тем сдержаннее все себя вели. Что может оканчиваться на НИЕ, к чему мы летим очертя голову? Видимо, это нечто ужасное, раз народ снялся с насиженных мест и обратился в бегство. Что-то неведомое и могущественное нарушило привычный ход жизни, и тогда мужчины и женщины побросали дома, работу, дела и не заботились уже ни о чем, кроме собственного спасения. Только наш поезд, наш Богом оставленный поезд, неумолимо, как заведенный механизм, двигался вперед. Так верный присяге солдат разбитого войска возвращается в свой лагерь, уже занятый неприятелем. Но во имя пресловутой благопристойности мы старались не выдать своих чувств. Как поезда похожи на человеческую жизнь!

До приезда два часа. Через два часа мы узнаем, что с нами будет… Полтора часа… Час. Темнеет. Уже видны огни долгожданного города. Он весь озарен сиянием, и это на мгновение вселяет в нас уверенность. Звучит паровозный гудок, колеса громче стучат по рельсам. Вроде всё на своих местах: черные скаты крыш, фонари, афиши.

Поезд еще не остановился, но и так видно: вокзал пуст. На перроне и скамейках – ни души. Наконец поезд встал. Все бросились к выходу в надежде встретить хоть кого-то. Мне показалось, я заметил в глубине вокзала прячущегося за дверью служащего в фуражке. Чего он боялся? Что случилось? Неужели и в городе никого больше нет? И тут мы услышали женский крик, громкий, отчаянный. От него кровь стыла в жилах. «Кто-нибудь! На помощь!» Крик, точно выстрел, эхом прокатился под стеклянными сводами вокзала и замер в гулкой пустоте. И сразу стало ясно, что сюда никогда не вернутся люди.

22
МЫШИ
© Перевод. Г. Киселев, 2010

Что стряслось с моими друзьями Корио? Что происходит в их старом загородном доме «Доганелла»? С незапамятных времен каждое лето они приглашали меня погостить на недельку-другую. А в этом году – почему-то нет. Джованни черкнул пару строк. Извинялся. Намекал на какие-то семейные неурядицы. Довольно странное письмо. Я так толком ничего и не понял.

До чего же славно было в их уединенном доме на опушке леса. Только сейчас в памяти всплывают кое-какие факты, казавшиеся тогда заурядными и незначительными. Их подлинный смысл выявляется лишь теперь. Помню, к примеру, такой случай. Как-то летом, еще задолго до войны, Корио пригласили меня во второй раз. Надо сказать, что я всегда занимал угловую комнату на втором этаже окнами в сад. Поздно вечером, когда я ложился спать, из-под двери донесся шорох, напоминающий царапанье. Я решил открыть. Крохотный мышонок шмыгнул у меня под ногами, пробежал через комнату и скрылся за сундуком. Передвигался он неуклюже, и я наверняка успел бы его раздавить. Но мышонок был такой маленький, такой хрупкий… На следующее утро я между прочим рассказал об этом Джованни.

– А-а, да-да, – ответил он рассеянно. – Есть такое дело.

– Мышонок был совсем крохотный… И я не стал…

– Понимаю. Не обращай внимания… – Поморщившись, Джованни перевел разговор на другую тему.

Миновал год. Однажды мы допоздна засиделись за карточным столом. Было около половины первого ночи. Вдруг в темной гостиной что-то клацнуло, точно пружина лопнула.

– Что это там? – спрашиваю я.

– Где? – говорит Джованни уклончиво. – Ты что-нибудь слышала, Элена?

– Я – нет, – отвечает жена, краснея.

– Ну как же, – настаиваю я. – Мне показалось… там, в гостиной… какой-то металлический звук…

На лицах обоих появилась тень замешательства.

– Ну ладно, кому сдавать?

Минут через десять шум повторился. Теперь кто-то запищал в коридоре – вроде зверек.

– Джованни, вы расставили мышеловки?

– По-моему, нет. Элена, мышеловки мы ставили?

– Да что вы прицепились к этим мышам! Их в доме-то раз, два и обчелся!

На следующий год, не успел я войти, вижу двух великолепных, породистых котов. Настоящие тигры: шерсть упругая, шелковистая; сразу понятно – мышами питаются.

– А вы, я смотрю, все же решились. Поди, наедаются тут до отвала.

– Какое там, – отвечает Джованни. – Разве что иногда… Если бы они кормились одними мышами…

– Однако худенькими этих кисок не назовешь.

– Верно, им здесь неплохо. Вон как отъелись. Чего только им не перепадает.

Через год, как обычно, снова приезжаю в «Доганеллу» на отдых. Коты уже не те, что прежде. Куда подевались былая сила и проворство? Ходят вялые, обвислые, кожа да кости. Раньше, помню, так и шныряли из комнаты в комнату. Теперь, вечно сонные и понурые, крутятся у ног хозяев.

– Больные они, что ли? – спрашиваю. – А худющие-то! Неужели всех мышей перелопали?

– Угадал, – бодро отвечает Джованни. – Сроду не видал таких глупых котов. Представь: как в доме не стало мышей, совсем сникли. А мышей и след простыл, – добавляет он с громким смехом.

Чуть позже Джорджо, старший сын Джованни, отзывает меня в сторонку и шепчет:

– Знаешь, в чем тут дело? Они боятся.

– Кто боится?

– Коты боятся. Отец не любит об этом говорить. Ему неприятно. Но я точно знаю: коты боятся.

– Да кого?

– То-то и оно! Мышей! Зимой этих тварей и десятка бы не набралось. Зато сейчас, пиши, сотня. И это тебе не какие-нибудь там мышата! Пантеры! Здоровенные, больше крота, с колючей черной щетиной. Короче, коты не осмеливаются их трогать.

– А вы-то куда смотрите?

– Конечно, надо что-то делать. Но отец никак с духом не соберется. И что ему мешает? Не пойму. С ним об этом лучше не заговаривать: начнет психовать, дергаться…

Прошел еще год. В первую же ночь над головой – бум-бум-бум – как будто кто наперегонки носится. Потолок скрипит и стонет. Наверху быть никого не может, я точно знаю. На заброшенном чердаке свалены старые столы, стулья, сундуки и прочая рухлядь.

– Черт, да там целая кавалерия, – говорю я себе. – Ну и здоровы же, наверное, эти мыши.

Такой шум, что засыпаю с трудом.

Наутро, за столом, спрашиваю:

– Слушай, с мышами-то у вас что, по-прежнему? Ночью чердак просто ходуном ходил.

Джованни мрачнеет.

– Мыши? Какие еще мыши? Слава Богу, от них давно избавились.

Его старые родители тоже вступаются:

– У нас мыши? Откуда? Тебе небось приснилось.

– Клянусь, там был настоящий бедлам. Даже потолок дрожал.

– Тут скорей всего в другом дело, – задумчиво произносит Джованни. – При тебе об этом не говорили: кто его знает, все люди разные. В общем, в нашем доме водятся привидения. Я тоже их часто слышу… По ночам в них точно бес вселяется.

– Ты меня что, за ребенка принимаешь? Привидения! Это были мыши, ручаюсь, мышищи, крысы, зверюги! Кстати, а куда подевались ваши коты?

– Мы их отдали, если хочешь знать. Дались тебе эти мыши! Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь более приятном? В конце концов, это загородный дом, не забывай…

Смотрю на Джованни и глазам своим не верю: он, всегда такой спокойный и мягкий, заводится с пол-оборота.

Позже Джорджо опять объясняет, что к чему:

– Не верь отцу. Это действительно были мыши. Иногда мы сами не можем уснуть. Если бы ты их видел… Чудовища: черные как смоль, щетина как прутья… Да будет тебе известно, что именно они прикончили тех котов. Это случилось ночью. Все часа два как спали. Вдруг дикие вопли… Мы повскакивали. В гостиной творился какой-то кошмар. Когда зажгли свет, от котов не осталось и следа… Только клочья шерсти да капли крови на полу.

– Что же вы сидите сложа руки? А мышеловки? А яды? Не понимаю, неужели отца это не волнует?

– Еще как волнует! Ни о чем другом и не думает. Но теперь и он боится. Говорит, если их тронуть, будет хуже. Мол, все равно из этого ничего не выйдет, их слишком много… У нас один выход – спалить дом… И еще… Знаешь, ты будешь смеяться. Отец говорит, что не стоит так уж решительно сними бороться.

– С кем?

– Да с мышами. Он уверен, когда мышей станет больше, они отомстят… Кажется, папочка немного того. Я тут видел, как он бросал им в погреб сосиску… Лакомый кусочек для милых зверюшек! Он их ненавидит и боится. Поэтому старается не портить отношений.

Шли годы. Прошлым летом я напрасно ждал, когда над потолком начнется привычная возня. Тишина и покой! Слышно только, как стрекочут кузнечики в саду.

Утром на лестнице встречаю Джорджо.

– Поздравляю! Расскажи хоть, как вам удалось с ними разделаться? Ночью на всем чердаке не было ни мышонка.

Джорджо смущенно улыбается:

– Пойдем-ка, посмотришь. Пойдем, пойдем.

Спускается вниз, к погребу. Крышка на засове.

– Теперь они там, – шепчет Джорджо. – Месяца два. Перебрались сюда, в эту клоаку. На чердаке и в комнатах их больше не увидишь, разве что изредка. Они под нами… Слушай…

Он умолк. Сквозь пол донесся с трудом поддающийся описанию звук, будто слились воедино гул и тревожный рокот брожения. К этому примешивались короткие, резкие вскрики, свист, шорохи.

– Сколько же их? – спросил я с дрожью в голосе.

– Кто его знает. Может, миллионы… А сейчас смотри, только быстро.

Джорджо открыл погреб, зажег спичку и бросил ее вниз. На мгновение я увидел что-то вроде пещеры. Она кишела маленькими черными телами. Мерзкие твари громоздились друг на друга, образуя бурлящий водоворот. И была в этом отвратном смешении неодолимая сила, дьявольская живучесть, которую никому уже не остановить. Мыши! Снизу злобно поблескивали тысячи устремленных на меня зрачков. Джорджо с шумом захлопнул крышку погреба.

И вот теперь Джованни пишет, что почему-то не может меня пригласить. Что же случилось? Так и тянет заехать к нему хоть на часок. Лишь бы выяснить, в чем дело. Но, признаюсь, не хватает смелости. Отовсюду до меня доходят странные слухи. Настолько странные, что многие принимают их за небылицы и смеются. Только я не смеюсь.

Говорят, старики Корио умерли, из «Доганеллы» давно никто не выходит. Говорят, продукты туда носит тамошний житель, оставляет их на лужайке перед домом. Говорят еще, будто никто не может войти в дом, потому что его захватили гигантские мыши, превратившие Корио в рабов. Какой-то крестьянин подходил к дому, но не очень близко: с порога за ним угрожающе наблюдала дюжина тварей. Он утверждает, будто видел Элену Корио, жену моего друга. Эта милейшая женщина была одета в лохмотья и стояла на кухне, у очага, помешивая что-то в огромном котле. Ненасытные, вонючие мыши расположились вокруг и подгоняли ее. Вид у Элены был изможденный и печальный. Заметив крестьянина, она безутешно махнула ему рукой, как бы говоря: «Не беспокойтесь. Уже поздно. С нами все кончено».