Текст книги "Двери в полночь"

Автор книги: Дина Оттом

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Вот он какой… – прошептала я, застегивая молнию куртки. Вроде ничего особенного, просто туман и туман, – но какое-то странное ощущение опасности, какой-то тоски вдруг наполнило душу, и захотелось уйти отсюда как можно скорее. Убежать, не оглядываясь, дальше отсюда, дальше!

Я невольно отступила на шаг назад.

– Ничего, ты привыкнешь, – теплая рука легла мне на плечо, подбадривая, – это поначалу тяжело. Потом станет легче.

– Что-то непохоже, – произнесла я.

И тут в тумане перед нами что-то зашевелилось.

21

Чего боятся люди? Вора в подъезде. Наркомана, которому не хватает на дозу. Домушников, которым проще прихлопнуть, чем связывать. Маньяков с ножом и кровавыми фантазиями.

Обыденных вещей.

Чего боятся те, кто не боится этого? Кто легко может размазать вора по стенке, оторвать грабителю руки и сломать пополам хребет самого кровожадного маньяка?

Они боятся того, что видели. Что снится им по ночам, что заставляет просыпаться в холодном поту, вздрогнув всем телом, и еще несколько минут не понимать, где ты и кто ты, и не верить, что все это – просто сон, просто страшный сон.

И они, стесняясь сами себя, идут и зажигают свет по всей квартире – просто чтобы убедиться.

Что никого нет.

Туман перед нами вдруг изменился. Его прямое течение, рассеянное и ненавязчивое, вдруг изменилось, и я почувствовала, как напрягся стоящий рядом со мной Михалыч. Я еще не понимала, что происходит, но холод в позвоночнике уже отдавался зудящей болью в лопатках, заставляя сделать шаг назад.

Вы никогда не чувствовали, что сейчас случится что-то плохое?Вы еще не знаете, что именно, но подсознание отчаянно пытается докричаться до вас и остановить, заставить развернуться и убежать. Все это я чувствовала сейчас в полной мере. Только в удесятеренном объеме. И это была моя работа.

Я все же кое-как взяла себя в руки и осталась стоять на месте. Не знаю, как можно объяснить это словами, но я чувствовала, как внутри меня бушует сила, вызванная страхом и грозящая вот-вот выплеснуться наружу, превратив меня в странное и нелепое, но отнюдь не такое беззащитное, как человек, существо.

Будто в ответ на мои мысли, Михалыч прошептал:

– Будь готова. Тут что-то не так.

Я кивнула, не заботясь о том, видит он меня или нет.

И тут туман расступился, являя нам то, что стало нашей работой.

С натяжкой это можно было назвать человеческой фигурой. Сгорбленной и скрюченной. Я вгляделась в Представителя и едва смогла сдержать тошноту, подступившую к горлу. Он будто бы весь состоял из буро-сизой слизи, сформировавшейся в подобие человеческого тела. Голова низко посажена на плечи, будто бы даже вбита в них. Вместо волос с нее свисали непонятные отростки, больше напоминающие безжизненно обвисшие щупальца. Впадины глаз слегка поблескивали даже в темноте, будто существо и правда видит. Та часть, где у человека находятся нос и челюсть, лишь немного выдавалась вперед, зияя большим, с пол-лица, провалом, затянутым все теми же мертвенными щупальцами, неравномерно тянущимися вниз и уходящими куда-то в вогнутую грудь. Согнутые в локтях руки висели впереди, будто были переломаны во всех суставах, кроме локтевых. Сглаженная, не рельефная кисть заканчивалась все теми же мерзкими отростками, которые отдаленно напоминали пальцы. Разница заключалась в том, что они не имели какой-то длины, а просто тянулись вниз, в туман, под ноги этого существа. Выставив свои искалеченные руки вперед, Представитель медленно, покачиваясь, двигался к нам.

У меня не было сил, даже чтобы выдохнуть или сказать хоть что-то. Его отвратительная неуместность была настолько чуждой этому прекрасному городу, что я почти не верила своим глазам. К тому же он двигался совершенно бесшумно, что только добавляло мне неуверенности в реальности происходящего.

– Вот черт! – Михалыч резко отодвинул меня в сторону и назад, начиная превращаться. – Куда ж их столько?!

Пытаясь справиться с внезапным приступом тошноты, я вдруг представила, что несколько таких существ схватили Зену… В глазах потемнело, меня согнуло, и желудок попытался выплеснуть наружу все, что в нем было. Превозмогая отвращение, я повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит, надеясь увидеть только довольную морду медведя, но вместо этого…

Михалыч, если это существо еще можно было так называть, стоял на задних лапах, выставив вперед передние, и тупо смотрел перед собой. Он был сейчас раза в полтора выше своего обычного роста, поросший бурой шерстью и огромный, как гора. И совершенно недвижимый. Потому что перед ним стоял собственной персоной Шеф.

– Шеф?! – ахнула я. Такие проделки были вполне в его духе, он мог устроить мне такое испытание на стойкость, но Михалыч… Зачем было вмешивать его?

Я поплелась в сторону начальства, надеясь, что у меня хватит сил въехать ему куда получится. Всему есть границы, и мой обожаемый Шеф их явно перешел. Он сделал шаг вперед, протянув одну руку к медведю, будто приглашая его танцевать, на лице блуждала задумчивая улыбка…

Что-то мелькнуло у меня перед лицом, заслонило на мгновение оборотня и остановилось в полуметре от него. Я не поверила своим глазам и поняла, что сейчас закричу, потому что перед моими глазами стоял Виктор, придерживая Шефа за выгнутую наружу спину и погрузив клыки ему в горло. На лице Шефереля застыло искреннее удивление и непонимание, перемешанное с болью.

Одно смазанное мгновение – я вишу над землей, крылья вспарывают воздух, а вампир держит меня за горло, выставив руку вбок. Он отрывается от тела, и оно исчезает в тумане.

– Прекрати орать.

Я ору? Да, оказывается, я и правда ору, что есть мочи, обдирая горло и оглушая сама себя. Я не вижу, что на самом деле находится передо мной, у меня перед глазами до сих пор стоит удивленное лицо умирающего Шефереля, и сердце раздирает такая боль, что я, кажется, разорву саму реальность вокруг себя, лишь бы ее не было.

– Прекрати орать, – повторяет все тот же голос, и я понимаю, что убийца обращается ко мне. Взгляд чуть проясняется, и я вижу серьезное и злое лицо вампира. Руки сами тянутся к нему, и я разрываю воздух рядом с собой, пытаясь дотянуться и выцарапать ему глаза, раскроить лицо вечной улыбкой от уха до уха.

– Это не он. Ты слышишь меня?! – Вампир встряхивает меня, и все мое тело вздрагивает, будто я ничего не вешу, и в этот момент я осознаю его силу. – ЭТО НЕ ОН!!

Кажется, что-то обрывается вокруг. Через пару мгновений я понимаю, что оборвалась я сама: кончился воздух в легких, свело судорогой горло, и я замолчала.

– Вот так. Сейчас я тебя опущу, – я начинаю чувствовать его пальцы на своей шее и понимаю, что мне должно быть больно, но боли нет, – и все объясню. А ты не ори. А мне надо осмотреть медведя.

Ноги касаются земли, и я пытаюсь встать на них, но почему-то падаю. В этот момент кто-то подхватывает меня сзади под руки, осторожно и ловко, не сминая крыльев, и шепчет что-то в ухо, но я разбираю только раза с третьего:

– Все в порядке. Это правда не он. Все хорошо. Слышишь? Это не он. Шеф жив.

Я понимаю, что меня держит под руки Черт, и по тому, какое горячее дыхание я чувствую на щеке и как нечетко он произносит некоторые буквы, делается ясно, что он сам частично превратился. Щеку мне колет жесткая щетина, я опираюсь на него, чуть не падая, но покрытые черной шерстью лапы держат сильно, и я остаюсь стоять.

– С ним все в порядке, – констатирует вампир. Медведь лежит на земле, и Виктор просто переступает через него. – Повреждений нет. Только сильный шок и что-то вроде гипноза. Думаю, скоро придет в себя.

Он подходит ко мне, пытаясь посмотреть в глаза, но я не могу удержать на нем взгляд, голова падает, крылья беспомощно пытаются биться за спиной, прижатые телом черного волка.

– Тащи ее наверх, – командует вампир, и Черт почему-то не возражает, – давай к Рассвету, я тут разберусь пока что.

Краем глаза я вижу какие-то неясные фигуры, мне кажется, что это Крапива и Вел, потом – что это Представители, и я начинаю дергаться, но волк шепчет мне на ухо: «Все хорошо…» – и я наконец сдаюсь. Мы идем куда-то вперед, я едва переставляю ватные ноги, но меня держат. В этот момент я замечаю, что воздух начинает сереть и мир куда-то уносится.

22

– Одна женщина овдовела молодой – ее мужа на охоте убил волк. Погоревав сколько положено и соблюдя все необходимые условности, она стала жить дальше. Ходила в лес, вела хозяйство. И вот однажды она зашла в лес дальше обычного, И тут ее окружила стая волков. Она уже собралась было принимать страшную смерть, потому что бежать было бесполезно, но попыталась влезть на дерево. С дерева ее, конечно, стащили и прижали к земле. И тут случилось странное: из леса вышел другой волк. Совершенно черный и порядочно больше всех остальных. Он подошел к ней и… мм… гхм… совершил… э… ну понятно, в общем. Через пять месяцев она родила ребенка. Который по достижении половой зрелости стал превращаться в волка. М-да… Считается, что отсюда и пошел ген оборотничества, который со временем распространился по свету… Тебе неинтересно? – Шеф отложил трубку и повернулся ко мне.

– Про зоофилию-то? Как может быть неинтересно! – Я вздохнула, продолжая разглядывать рисунок стен в кабинете Шефереля. Это был модный вариант, будто рабочие забыли разровнять штукатурку, а потом просто покрасили все, сделав вид, что так и надо.

С того момента, как я увидела Представителя, прошло уже три дня. На дежурства я не ходила, «восстанавливая нервную систему», как заявил Черту Шеф. Мне было безумно стыдно за себя – я даже оборотнем оказалась паршивым. Я и тут умудрилась все испортить до такой степени, что меня пришлось волочь Наверх самому капитану! Виктор, конечно, вывел группу наверх, ничего сложного в этом не было, но теперь я больше всего боялась столкнуться с ним где-нибудь в коридоре – после нашей дивной сцены знакомства я так капитально сбросила все свои «призовые очки». Об Оскаре я вообще молчу.

Шеф вздохнул и покачал головой:

– Чирик, к чему весь этот скепсис? Это легенды твоего мира. Ты же читала Библию, верно? Знаешь про Ноев ковчег, надо знать и про все остальное.

Я фыркнула, продолжая разглядывать стену. Она была вопиюще чистой – будто целое стадо уборщиц вылизывало ее каждый день.

– Я и в ковчег-то не особенно верю. А уж в то, что один мальчик умудрился разнести ген по всему свету, – и подавно. К тому же сложно представить толпу молодых вдовушек, радостно сношающихся со всеми видами животных! Особенно, – я покосилась на начальство, – с летучими мышами.

Шеф неодобрительно выдохнул:

– Ну что ты за человек…

– А я оборотень, – огрызнулась я.

– …неважно, – нахмурился он, – не перебивай. Во-первых, ты плохо слушала Оскара – достаточно занести ген, дальше работает подсознание. Во-вторых… Слушай, что с тобой?

– Я просто чувствую себя совершенно никчемной, понимаете? Я и будучи человеком ничего из себя не представляла, так и оборотень из меня не удался. Ну что такое, все нормально делают свою работу, а я не могу ничего сделать и только постоянно во что-то влипаю, и постоянно меня кому-то приходится спасать! Мне стыдно, в конце концов! Ну что мне делать?.. – Я подняла на Шефа несчастные глаза, надеясь увидеть в его глазах сочувствие и понимание…

…и наткнулась на две ледышки.

Его красивые губы скривились в презрительной гримасе.

– Пострадай где-то в другом месте, а то у меня сегодня эмо-угол не прибран, – его улыбка резала не хуженожа.

Мне будто дали обухом по голове. Какое-то мгновение в ушах еще звучали его слова, а я сама смотрела на него, пытаясь понять, всерьез ли он говорит, – но через секунду уже вылетела из кабинета, едва сдерживая слезы.

Мне повезло: в коридоре почти никого не было. Я почти побежала по коридору куда-то в сторону, не разбирая дороги, стараясь только оказаться подальше от его кабинета и надеясь не встретить никого из знакомых. Вспомнилось, как он вместе с Оскаром спас меня, как успокаивал, отпаивая виски, как заглядывал на тренировки, – все казалось мне теперь пустым и смешным до горьких слез.

Я, вечное пустое место, надеялась, что, оказавшись среди таких же, как я сама, найду друзей. Надеялась, что эти люди, заботящиеся обо мне и ставшие моими учителями, станут и моими друзьями. Нет, они просто мои начальники – добрые и сердобольные, внимательные и приветливые, – но начальники. Я вдруг поняла, что совершенно одна, – даже среди себе подобных оказалась в средней массе никчемности. У меня был шанс начать жизнь заново – но я его упустила.

Заплакать не получалось, хотя очень хотелось. Я ругала себя за эту слабость как могла, объясняя, что я теперь не просто школьница, которая может выказывать свои эмоции как угодно, – бесполезно, слезы сводили горло, жгли глаза и не хотели отступать. Сколько бы я ни закаляла свое тело, внутри я осталась все той же слабой и слезливой девчонкой. Кто примет меня такой? Всем нужна глыба камня – как Жанна. Или бездна обманчивого обаяния – как Шеф. Или незаменимый Оскар. А я не нужна никому.

Я обвела взглядом пустой холл Института – внешней стены не было, только перила, и с пятого этажа мне были видны панорамные окна и пост Мыши. В НИИДе было на удивление тихо – видимо, одни ушли, другие еще не вернулись, а офисные уже разошлись по домам.

Постепенно я успокоилась, только мерзкий осадок на душе так и обвис сорванной паутиной. Она будто облепила все внутри и не давала выпутаться из ощущения «я самая несчастная», каким бы глупым оно ни было.

– И что это у нас тут происходит?

Я вздрогнула. Я так удачно избегала его эти дни, придумав кучу язвительных и остроумных выпадов, – и вот сейчас Виктор застал меня одну, обиженную, брошенную и почти плачущую.

Собрав волю в кулак и сжав пальцами край брючины, я повернулась к вампиру. Он стоял в полутьме коридора, прислонившись к стеклу и изящно изогнувшись. Черные брюки, черный свитер с закрытым горлом – кажется, это его личная униформа. По белому лицу растеклась недобрая, хищная улыбка, глаза глухо поблескивали в темноте.

– А что, здесь запрещено находиться? – попыталась съязвить я, одновременно нашаривая пачку сигарет по карманам. Несчастья преследовали меня даже здесь – она осталась в кабинете Шефереля.

– Здесь запрещено курить, – улыбнулся вампир, – но если вы на грани слез, то, наверное, можно.

Он протянул мне пачку и зажигалку. Крепкие Diablo. Вот уж воистину…

Я благодарно кивнула и затянулась, почти закашлявшись. Кажется, вампир был не такой уж сволочью. Неужели я обманулась на его счет?

Мы помолчали. Он неприкрыто разглядывал меня, я смотрела в сторону. Думать, что я могу вызвать у него какой-то интерес, помимо обеденного, было глупо, но я все равно начала краснеть.

– Обидели? – спросил он с усмешкой, но в голосе проскользнула нотка сочувствия.

Я пожала плечами, не поднимая головы:

– Я просто дура.

Он тихо засмеялся:

– Самокритика обычно не входит в число женских добродетелей, поздравляю, – и встал рядом, оперевшись о металлический поручень, идущий вдоль края этажа.

Я чуть улыбнулась – настроение начало исправляться. Я искала кого-то, с кем можно было бы разделить свою обиду, но он, кажется, сам нашел меня…

– Приятно видеть, что кто-то относится к себе трезво, без иллюзий, – продолжил вампир, глядя вниз, – а то каждый почему-то считает себя чем-то особенным. Каждый – никто, лишь молекулы серой массы. Вот, например, тот же этот ваш ген оборотничества, – последние слова он будто выплюнул. – Он делает человека другим, особенным? Ничуть не бывало. Все, как были, так и остались никем – просто жизнь стала немного сложнее. Он не приносит индивидуальности. Ее приносят время и опыт, возраст. Которого у большинства, – он обернулся ко мне, и разница между его улыбкой и холодностью, его глаз на мгновение ослепила меня, – нет.

Я моргнула раз, потом другой. Нет, он вовсе не собирался мне посочувствовать. Лишь поиздеваться. Добавить к тому, что уже заметил. Он просто играет со мной.

Я сжала кулаки до того, что в ладони впились короткие ногти, – какая ирония, то я не могла заплакать, а сейчас чувствовала, что злые слезы вот-вот хлынут. Нет, только не при нем, только не сейчас!

– Ну-ну, не надо плакать! – Виктор ухмыльнулся, изящно разгибаясь во весь свой немалый рост. – Жизнь оказалась не так сладка, как думалось, да, малышка?

Я ненавидела в этот момент не столько его, сколько себя – за то, что не смогла сдержаться. Я все-таки заплакала, сминая в пальцах затухшую сигарету, и глупым, прерывистым голосом крикнула:

– Спасибо, я никак не могла заплакать, а от этого очень больно горлу. Вы мне очень помогли!

И выбежала мимо него.

Он что-то еще тихо сказал мне вслед, но оборачиваться и переспрашивать, нарываясь на новую гадость, просто не было сил.

Я выскочила на улицу в чем была: легкий свитер и тонкие джинсы, – жизнь в казенном «мерседесе» меня избаловала. Лепил крупный мокрый снег, и я совершенно не представляла, куда мне деться. Возвращаться наверх за одеждой – немыслимо. Вызвать машину и ждать ее внутри – немногим лучше, вдруг наткнусь на кого-нибудь? Я пошарила по карманам – кое-как наскреблось около пятисот рублей.

Обняв себя за плечи и стараясь не дрожать, я тщетно вглядывалась в лица спешащих в этот поздний час людей. Это только в кино бывает, что заплаканную, издерганную героиню вдруг встречает мудрый старичок или приветливая старушка, невзначай роняющая судьбоносную фразу. В жизни никто даже не покосится на зареванную полураздетую девушку, шарящую встревоженными глазами по улице.

Увидев впереди светлый джип, я автоматически подняла руку.

– До Большевиков довезете?

– Привет, – улыбнулся мне лысоватый водитель, – что на этот раз?

Я смущенно улыбнулась. Судьба все же существует: он вез меня от Института домой, когда я вот примерно так же глупо поссорилась с Оскаром.

– Ладно, – он махнул рукой, – садись, потом расскажешь.

Запрыгнув в теплый салон, я вытащила из кармана телефон и на секунду замерла. Закрыла глаза и набрала знакомый номер.

– Чирик? Что-то случилось?

Мама-мама. Твоя знаменитая интуиция.

– Можно я приеду?

– Конечно! – В ее голосе слышалось настоящее волнение. – С тобой все нормально?

– Почти, – я через силу улыбнулась и прерывисто вздохнула, – на работе неприятности…

– Понятно, – голос у нее был теплый и будто успокоившийся. Наверное, матери всегда считают, что главное здоровье, а все остальное ерунда. – Приезжай, разберемся. Кофе ставить?

– А то! – Я чуть не расплакалась от облегчения, от этих привычных фраз, которые, казалось, уже стерлись из памяти.

– Когда тебя ждать?

– Вообще-то я уже еду, – смущенно покосившись на водителя, призналась я.

Я облегченно откинулась на сиденье. Некоторое время мы ехали молча, вглядываясь в свет огней сквозь запорошенное снегом стекло. Я даже почти забыла о том, куда и почему еду, когда водитель, покосившись на меня, решил завести разговор:

– Вы бы хоть погоду выбирали поприятнее, когда ссориться с молодым человеком. А то в тот раз дождь, в этот – снег, – и он тихо засмеялся.

Я улыбнулась. Повисло молчание, но он все продолжал коситься на меня, и это начинало раздражать.

– Простите, что задаю нескромный вопрос, – он замялся, – вы что, операцию сделали за это время?

– Какую операцию?! – Я аж подскочила на кресле, вытаращившись на него во все глаза.

Он чуть покраснел, смущенно кашлянув:

– Простите, дурацкий вопрос, – он резко повернул руль, и машину чуть повело на скользкой дороге, – просто вы очень изменились, я вас едва узнал. Только по глазам.

– Я? Изменилась? – Я невольно тронула себя пальцами за лицо. Вроде бы все было как всегда.

– Ладно, забудьте, – он махнул рукой, смущенно улыбаясь, – я, наверное, чушь несу…

Я пару минут удивленно смотрела на него, потом помотала головой и уставилась в окно. Седина в бороду, бес в ребро.

Приехали мы довольно быстро. По пути он несколько раз пытался завязать разговор, подтрунивая над моей привычкой ругаться по ночам и садиться в незнакомые машины, но разговор не клеился, и я не могла дождаться, когда мы уже окажемся на месте.

– Кстати, на этот раз у меня все-таки есть деньги, – попыталась пошутить я, вытаскивая из карманов три сотенные бумажки, но он только замахал на меня руками:

– Такую девушку отвезти – одно удовольствие, – он снова покраснел, – сколько времени-то прошло?

– Полгода, – я торопливо отстегивала ремень безопасности, надеясь как можно скорее смыться из этой машины. Обстановка перестала мне нравиться.

– Ну что, до встречи через полгода, – он улыбнулся. И когда я уже захлопнула дверь, прыгнув в ледяную жижу у поребрика, добавил: – И все-таки вы изменились.

Родной двор быстро напомнил о моем прошлом приключении. Даже стало забавно – теперь я смогла бы справиться с ними и сама, без чужой помощи. Ежась от холода, я быстро пошла наискосок, поглядывая по сторонам, – мне даже хотелось,чтобы кто-нибудь попытался на меня напасть, – обида на Шефа бурлила во мне, да и новые умения хотелось проверить не на груше в зале, а на живом человеке, но двор был пуст. Стихший в бетонной коробке ветер едва шевелил ветки наших чахлых деревцев и какие-то извечные мусорные пакеты.

Странное это ощущение – возвращаться в дом, который уже не твой. Вроде бы все как раньше: и выщербина на двери лифта, и «Дима-лох» на стене, – все такое же, каким я видела это несколько лет подряд. И все же неуловимо другое. Я на мгновение вспомнила расторопного Ипполита, ковровую дорожку и незаметную прислугу – и мне стало почти грустно от того, что жизнь бывает такой разной.

Впервые за много лет домой мне пришлось звонить – ключи я забыла в Институте – это оказалось довольно странно. Я будто пришла не к себе домой, а в гости. Торопливые шаги, щелканье замка…

– Привет… – Мама смотрела на меня поверх очков, и ее губы сами собой расплылись в улыбке. – Проходи.

Я улыбнулась, прошла внутрь и с облегчением скинула мокрые сапоги.

– Как хорошо дома!

Наша маленькая прихожая с вечной стопкой книг «на выброс» у двери, и вешалка с давно не нужными пальто, и даже оторванный угол обоев, который я помню уже лет 7,– все было таким родным и своим!

– Кофе будешь? – крикнула мама из кухни, пока я пыталась найти под вешалкой свой старые тапочки. Каждая мелочь вызывала в душе волну тепла – я дома.

– Ага! – Пройдя в темную кухню (мама не любила вечерами включать полный свет), я по привычке втянула воздух: запах кофе, чуть-чуть старыми книгами от стоящего рядом шкафа, едва уловимая нотка табака… Запахи дома.

Вот странное дело. У меня дома все сверкает и блещет, у половины вещей я даже не знаю назначения. А тут все старенькое, обветшалое, и вроде бы всему пора на помойку, но какое удивительное ощущение уюта оно создает! Я медленно провела рукой по скатерти на столе и улыбнулась.

– Ты чего? – Мама поставила передо мной высокую кружку с дымящимся кофе. – Странная какая-то…

– Да так, – я засмеялась, привычно перекидывая волосы на одну сторону, – что-то на лирику потянуло.

– Бывает, – она прихлебнула кофе из своей извечной высокой чашки, сто лет назад привезенной единственной подругой откуда-то из Чехии.

Некоторое время я просто пила кофе большими глотками, то и дело обжигаясь и морщась. Мама пристально меня разглядывала, чуть хмурясь.

– Сколько мы не виделись? – В ее голосе не было и намека на обиду, но мне вдруг стало стыдно.

– Ну, – я отставила кружку и прислонилась спиной к стене, – месяца три, наверное…

– У тебя волосы потемнели.

Я удивленно взглянула на маму.

– И лицо стало уже. И бледнее. Много работаешь? – Я кивнула. – И вообще… Ну-ка встань.

Я послушно выбралась из угла и встала во весь рост, стараясь не сутулиться и обеспокоенно поглядывая то на себя, то на нее. Мама закусила прядь волос, как всегда делала в задумчивости, и промеряла меня взглядом сантиметр за сантиметром. Через пять минут этой молчаливой пытки я не выдержала:

– Мам, ну что такое?! Скажи уже!

Она молча встала, зажгла люстру и подтолкнула меня к зеркалу в шкафу:

– Чирик, ты изменилась.

Не могу сказать, чтобы я прямо не видела себя вообще все это время. Видела, конечно, – бегом, опаздывая на работу, только проверить, не на левую ли сторону рубашка, чистые ли джинсы. Волосы не дыбом – и ладно, побежали. Вся моя жизнь последние месяцы выражалась в одном простом слове: «бегом». Мне некогда было себя разглядывать.

Я себя не узнала. Я привыкла видеть в зеркале плотноватую девушку с серыми волосами и серыми глазами, с болезненно-желтоватой кожей и неловкими движениями, будто навсегда застрявшую в переходном возрасте, когда всех частей тела слишком много.

Сейчас передо мной стоял кто-то совсем другой. Оказывается, я похудела – это было первое, что бросилось в глаза. Обычно в отражении зеркала я видела меньший кусок комнаты, чем сейчас. Прикидывая на глаз, я с 48-го размера одежды перешла на 42-й или даже 40-й. Кажется, я даже стала чуть ниже ростом. Но это были мелочи. Мое лицо, мои волосы, глаза – все это изменилось. Обсыхая в машине, я стянула с волос «резинку», и сейчас они рассыпались по плечам, немного вьющиеся и совершенно черные – как у мамы. Кожа была бледной, но не того болезненного оттенка, к которому я привыкла, а скорее молочной, почти вампирьей. Но больше всего меня поразили глаза. Они стали черными. Настолько, что я не могла различить зрачок, сколько ни вглядывалась. И еще они стали больше.Я долго разглядывала новую себя, пытаясь понять и принять, что эта девушка в зеркале – я.

Еще год назад я бы почку отдала, чтобы выглядеть так. А теперь все это мне предоставляется просто так, даже не за «спасибо»! Стало понятно, почему с меня постоянно сваливалась одежда: если я так стремительно худела, то она просто не успевала быть мне впору.

– Ой… – Я медленно отползла от зеркала к стене и сползла по ней на пол. – Что-то у меня голова закружилась…

– Хосспади! – Мама подхватила меня под руку и тихонько поставила на ноги. – А легкая ты какая!

Я уже открыла рот сказать: «Это потому, что у меня кости полые», – но вовремя закрыла.

Она усадила меня на стул и сунула под нос нашатырь. Резкий запах опалил носоглотку, я закашлялась, на глазах выступили слезы, зато перестала кружиться голова, и туман в ней рассеялся. Мама внимательно смотрела на меня, и в ее взгляде читались сразу все вопросы обеспокоенной матери.

Я кое-как улыбнулась и отодвинула бутылку:

– Убери эту гадость! Я сейчас от нее в обморок упаду!

Бутылку она отставила, но взгляд не смягчился.

– Чирик, что с тобой происходит?

– Мам, – я подняла на нее страдальческие глаза, – если бы я только могла тебе сказать…

Минуту мы играли в гляделки: она – в требовательные, я – в несчастные.

– Ладно, – она сдалась и, хлопнув ладонью по столу, кивнула в сторону балкона: – Пошли покурим. Расскажешь, что можешь.

Прошел уже не один час, а мы все так же стояли, завернувшись в один огромный плед, совсем как раньше, и курили, говоря обо всем. Она задавала вопросы, я пыталась отвечать, не нарушая клятву секретности.

– Ты работаешь в госструктуре?

– Ну… В общем, да.

– Это опасно?

– Ну… В общем, нет.

Вьется в небо сигаретный дым.

– Тебе нравится?

Пауза.

– Да.

– А почему так неуверенно?

– Вначале нравилось очень, а теперь… Поцапалась с начальством.

– Оно плохое?

– Оно просто замечательное! Оно поит меня кофе, выделило мне машину и квартиру, оно заботливое и внимательное…

– И что же тогда?

– Не знаю… Он просто стал вдруг другим. Чужим.

– Он?

Тихий смех.

– Ну да, он. Мой начальник. Их у меня вообще-то два, но вот сегодня я поцапалась именно с ним. С самым старшим.

– Сколько ему лет?

– Если бы я знала! На вид чуть младше меня.

– Младше?

– Это только на вид. Знаешь, у него такие глаза…

– Какие?

– Как ледышки. Как старые ледышки из Антарктиды.

– Значит, не все так просто.

Молчание, дым и хлопья снега.

– Знаешь, я на задании налажала.

– Сильно?

– Сильно. Возвращаться стыдно.

– Так, может, бросить?

– Ни за что!

Тихий смех, дым и снег.

– Значит, тебе там нравится все-таки?

Вздох, молчание.

– Значит, да.

Тишина, дым и снег…

Мы уже вошли с балкона в комнату, замерзшие, но довольные, с хлопьями снега на волосах и пледе, когда вдруг зазвонил мой мобильник.

– В Институт. Быстро. Машина будет через пять минут. Сразу к Оскару. Общее собрание, – отчеканил холодный голос Шефа, и я вдруг поняла, насколько рада слышать его. Даже таким. Здесь, вдали от работы, вдали от моей новой жизни, я поняла, как она дорога мне. Пусть и такая, временами тяжелая, – зато моя.

Мама, стряхнув снег и развесив плед на спинках двух стульев, вопросительно приподняла бровь.

– Это… – Я замялась, пытаясь объяснить. – Мне надо бежать… Прости.

Я беспомощно развела руками. Или она меня поймет, или нет.

Она улыбнулась, кивнула.

Я побежала в прихожую надевать не успевшие высохнуть сапоги. Мама прислонилась к косяку и разглядывала меня, пока я прыгала на одной ноге, матерясь на молнию.

– Никак не могу привыкнуть, что ты такая.

– Я сама не могу, – я сдула в сторону мешающую прядь, – но мне нравится.

– Я думаю! – Она хихикнула.

– Ну я пошла, – я взялась за замок и оглянулась. – А что ты ремонт не сделаешь? Я же тебе деньги высылаю!

– Не хочу, – мгновенно надулась она, – мне и так хорошо.

– Консерва, – покачала я головой, раскрывая дверь.

Уже когда я стояла у лифта, меня догнал ее вопрос:

– Чирик, а кто это тебе звонил?

Я обернулась:

– Он. Ну мой шеф.

Двери лифта открылись, и я ступила внутрь, когда до меня долетел ее тихий насмешливый голос:

– Ну да, просто шеф, конечно…