Текст книги "Город (сборник)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

39

Дома, положив сырный хлеб в духовку, которая служила нам хлебницей, а чили и пирожные-корзиночки в холодильник, я достал из своего бумажника визитную карточку мистера Иошиоки и направился к телефонному аппарату. На карточке название компании не указывалось, поэтому я узнал его от женщины, которая сняла трубку:

– «Столичные костюмы». Чем я могу вам помочь?

Она, вероятно, удивилась, услышав детский голос, но виду не подала и на мой вопрос без запинки продиктовала мне адрес компании.

Я чувствовал необходимость посоветоваться с мистером Иошиокой, но поговорить с ним мог только с глазу на глаз. Улица, которую она мне назвала, находилась в Одежном районе города, в двух коротких и четырех длинных кварталах от нашего дома, то есть гораздо дальше, чем мне разрешалось удаляться от дома в одиночку. К сожалению, должен признать, что меня это совершенно не остановило, и я тут же отправился в путь.

По нужному мне адресу я нашел большое одноэтажное здание, впечатлявшее только размерами. Улицу чуть ли не полностью забили огромные грузовики, которые, как я догадался, привозили необходимые расходные материалы и увозили готовую продукцию. Хватало их и во дворе у северного торца здания, где находились погрузочно-разгрузочные платформы «Столичных костюмов».

Парадная дверь привела меня в большую приемную. Справа длинная стойка отделяла зону для посетителей от рабочей, где четыре женщины сидели за столами, печатали, что-то считали на арифмометрах, отвечали на телефонные звонки. Слева стояли восемь стульев – все пустовали – и кофейный столик с лежащими на нем глянцевыми журналами.

Одна женщина поднялась из-за стола, милая пожилая дама с вьющимися седыми волосами, подошла к стойке, улыбнулась и спросила, чем она может мне помочь.

– Мне надо увидеться с мистером Джорджем Иошиокой, пожалуйста. Я сожалею, что приходится отрывать его от работы, не хочу, чтобы его за это уволили или что-то такое, но дело очень срочное, можно сказать, чрезвычайные обстоятельства.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Иона Эллингтон Бейси Хайнс… – начал я, но вовремя осекся. – Иона Керк, мэм. Я сосед мистера Иошиоки. Он живет на пятом этаже, а мы с мамой на четвертом.

Она указала на стулья вокруг столика с журналами.

– Присядь, Иона, а я дам знать мистеру Иошиоке о твоем приходе.

Я слишком нервничал, чтобы сесть. Поэтому остался стоять посреди зала, переминаясь с ноги на ногу, вытаскивая перчатки и вновь убирая их в карман.

Когда женщина вернулась к столу и сняла трубку с телефонного аппарата, я слышал ее голос, мягкий и низкий, но не смог разобрать ни слова.

Большое количество грузовиков во дворе указывало на то, что компания успешно работает, но зал, в который приходили посетители, об этом не говорил. Крашеный бетонный пол. Дешевые стенные панели под дерево. Акустическая плитка потолка. Стулья, приобретенные, похоже, на распродаже армейского имущества.

– Мистер Иошиока будет через минуту, – сообщила мне седовласая дама, вернувшись к стойке. Она, видимо, поняла, что я слишком взволнован, чтобы сидеть, поэтому указала на внутреннюю дверь, расположенную напротив входной. – Он выйдет оттуда.

Она не предложила мне открыть дверь, но я все равно открыл, не думая о том, что делаю. И очутился в огромном, хорошо освещенном помещении. Ряды высоких стальных колонн поддерживали толстые деревянные потолочные балки. Две сотни людей трудились в привычном, отработанном до мелочей ритме. Ближе ко мне мужчины работали по двое около широких столов, раскатывали ткань из огромных рулонов, подвешенных к балкам. Проводили мелом поперечную линию, а потом ножницами с длинными лезвиями отрезали кусок материи точно по меловой линии. Дальше другие мужчины сидели за швейными машинками, которые стояли на столах меньших размеров. Каждому помогал мужчина помоложе, стоявший рядом, подавал предварительно раскроенные куски материи, подкладку и что-то другое, когда в этом возникала необходимость. Из всех сотрудников только эти молодые люди приходили на рабочее место не в костюмах и не при галстуках. Мужчины постарше сидели за швейными машинками в рубашках с короткими рукавами, но их пиджаки висели на стоящих рядом стульях. На мальчика моего возраста этот огромный цех, конечно же, произвел пугающее впечатление, учитывая огромное количество манекенов самых разных размеров и всех до единого безголовых. В дальней стене три двустворчатые двери вели в другие помещения «Столичных костюмов».

Швейные машинки стрекотали без перерыва, воздух пропах шерстью. Теплый воздух выходил из вентиляционных решеток, расположенных в стене у пола, под потолком вращались лопасти больших вентиляторов. В восходящих потоках воздуха кружились пылинки, напоминая целые галактики миниатюрных звезд и планет.

Кто-то может сказать, что это скучная, отупляющая работа с повторяющимися движениями, но мне так не казалось. Для мальчишки все это напоминало чудо. Люди работали увлеченно, так уверенно и быстро, что я видел в них волшебников.

Мистер Иошиока появился в одном из проходов, еще в рубашке, но уже надевавший на ходу пиджак. Он улыбнулся и чуть поклонился мне.

– Какой приятный сюрприз увидеть тебя здесь, Иона Керк.

– Извините, что отрываю вас от работы, сэр, но кое-что действительно случилось, и я не знаю…

– Может, – прервал он меня, – лучше подождать, пока нам удастся поговорить, не повышая голоса.

Слева от двери к стене крепились табельные часы и стенд с сотнями ячеек, в которых в алфавитном порядке лежали карточки размером с конверт. Мистер Иошиока достал свою, вставил в щель табельных часов, вытащил после того, как на карточке отпечаталось время.

В приемной мы сели на два стула, самых дальних от четырех женщин за стойкой. Мы не шептались, но разговаривали тихими голосами.

– Помните, как я наконец-то рассказал вам все о том, как во сне видел Еву Адамс мертвой, только звали ее Фиона Кэссиди?

Мистер Иошиока кивнул.

– Это произошло после того, как ты второй раз принес мне превосходное печенье твоей мамы, за что я тебе крайне признателен.

– Я думал, вы не поверите мне насчет сна, но вы поверили. Я никогда не забуду, что вы мне поверили. У меня гора с плеч свалилась. – Он улыбался, ожидая продолжения. И я заговорил, не без смущения: – Знаете, я рассказал вам не все. То есть о Фионе Кэссиди – все, но до этого я видел еще один сон.

– И теперь ты расскажешь мне все.

– Да. Должен. Все это каким-то образом связано.

– Может, это добрый знак, что на этот раз ты не принес мне печенье.

– Почему?

– Когда ты приносишь мне печенье и рассказываешь все, на поверку выясняется, что все – это не все. Возможно, принося печенье, ты заранее извиняешься за то, что не рассказываешь мне все.

Смущение переросло в стыд.

– Извините меня. Правда. Просто… Я не знаю. Это все так странно, так непонятно. Я всего лишь ребенок, пусть и говорю себе, что я – мужчина в доме. Все равно остаюсь ребенком.

Глаза мистера Иошиоки сверкнули, как глаза добрых и волшебных существ в сказках, которые читаешь.

– Да, ты еще ребенок. Поэтому я, как здесь говорят, «делаю тебе скидку». Теперь расскажешь мне остальное?

– Мне приснился еще один сон. До того, в котором я увидел Фиону Кэссиди мертвой.

Я рассказал ему о Лукасе Дрэкмене. Как во сне увидел его, убившим родителей, а этим утром наяву – с моим отцом.

Мистер Иошиока слушал внимательно, а когда я закончил, посидел, закрыв глаза. Я знал, что это означает: он обдумывал, к чему может привести рассказанное мной. Потом, когда пауза стала совсем невыносимой и я собрался заговорить, он понял, что ничего путного я не скажу, а потому приложил палец к губам, напоминая, что молчание – золото.

Наконец он открыл глаза.

– Тебе приснился Лукас Дрэкмен… а теперь выясняется, что Лукас Дрэкмен знает твоего отца. Таким образом, логично предположить, поскольку тебе приснилась Фиона Кэссиди, что она тоже знает твоего отца или познакомится с ним в ближайшем будущем.

– Я тоже так думаю, но…

Он вновь приложил палец к губам.

– Также логично предположить, что Лукас Дрэкмен и Фиона Кэссиди могут знать другу друга, если они знакомы с твоим отцом.

Я кивнул, хотя не пришел к этому выводу, пока он не озвучил его.

– Если ты прав и портрет бомбиста, нарисованный полицейским художником и опубликованный в газетах, пусть не очень, но похож на Лукаса Дрэкмена, можно сделать вывод, что он поджег призывные участки, используя горючую смесь, приготовленную Евой Адамс – или Фионой Кэссиди. Под лабораторию она приспособила квартиру 6-В. Отсюда и те подозрительные запахи.

– Святая матерь Божья! – вырвалось у меня. Мысленно я обвинил себя в богохульстве и перекрестился, после чего добавил: – Но, если все так, это означает, что мой отец, Тилтон…

Закончил фразу мистер Иошиока, потому что я произнести вслух эти слова не смог:

– Твой отец может знать Лукаса Дрэкмана по каким-то делам, никак не связанным с поджогом призывных пунктов, но велика вероятность того, что все трое – участники одного заговора. Как ты их называл? Билдербергерами?

40

Женщины, сидевшие за столами в другом конце приемной, занимались своими делами и, насколько я мог понять, не проявляли никакого любопытства по части моего визита к мистеру Иошиоке.

Мы и так говорили тихо, но тут я перешел на шепот:

– Тилтон – бешеный бомбист?

– Как я и указал, возможно, у него с Лукасом Дрэкменом совсем другие дела и он не знает, что этот человек – преступник. А если твой отец вовлечен в заговор, совсем не обязательно, что он бешеный… если я прав и под бешеным ты подразумеваешь безумный.

– Наверное, нет. Тилтон – не безумец. Он… неуравновешенный. Мы должны сообщить в полицию.

Судя по выражению лица – поджавшимся губам и появившимся в уголках глаз морщинкам – идея обращения к властям приглянулась мистеру Иошиоке не больше, чем в тот раз, когда он устанавливал в нашей квартире дверную цепочку, чтобы помешать Фионе Кэссиди без спроса переступить порог, если кто-то был дома.

– Мы не можем обращаться в полицию только для того, чтобы сказать, что твой отец «неуравновешенный». Если говорить о преступлениях, доказательств у нас нет, Иона Керк. Ты видел своего отца в компании человека, который может подозреваться в поджоге призывных пунктов. Это даже меньше, чем информация из вторых рук, и для полиции интереса не представляет.

– Но этот Дрэкмен наверняка убил своих родителей. Застрелил в кровати, когда те спали. Он уже в розыске.

– Наверняка? Откуда ты знаешь?

– Как это – откуда? Я видел это во сне. Ох… Да. Тогда… Улик нет. И что же нам делать?

Он дернул один манжет белой рубашки, потом второй, чтобы каждый выступал из рукава ровно на полдюйма. Смахнул несуществующие пылинки с брюк. Поправил узел галстука.

– Возможно, мы сможем анонимно позвонить в полицию. Если говорить о твоем отце, какой адрес мы им дадим?

– После того как мама выставила его за дверь, мы не знаем, где он живет.

– Телефонный номер?

– У нас его нет.

– Где он работает?

– Насколько мы знаем, нигде. Работать он никогда не стремился. Нам только известна фамилия адвоката, который представлял его на бракоразводном процессе.

– Это нам не поможет. Особые отношения адвокат – клиент позволяют ему не раскрывать рта.

– Так что же нам делать? – вновь спросил я. – А если анонимно сообщить полиции о Лукасе Дрэкмене?

– Мы тоже не знаем, где он живет, и мы не знаем, под каким он живет именем.

– Мы в тупике, – опечалился я.

– Никогда не говори таких слов. – Одним пальцем он прошелся по стрелке правой брючины вдоль бедра до колена, потом – по левой. – Мне надо об этом подумать. Дело довольно сложное.

– Да, конечно. У меня голова болит, когда я об этом думаю.

– А теперь, раз мы к этому подошли, ты не думаешь, что надо обо всем рассказать твоей маме?

Если бы я мог бледнеть, то чернота полностью ушла бы с моего лица.

– Ох, нет, нет! С чего я начну? Что она обо мне подумает? Она перестанет мне доверять!

– Правда лечит, даже когда открывается позже, Иона Керк, если открываешь ее всю и с извинениями. – Я напомнил ему, что не лгал матери, только кое-что от нее скрывал, и услышал в ответ: – Я никогда не посоветую тебе и дальше скрывать от нее эту информацию… Но, если честно, должен признать, что еще какое-то время самое лучшее – ничего ей не говорить. Если она поверит тебе и пойдет в полицию, то не добьется ничего, кроме того, что мы вспугнем твоего отца и его сообщников. И тогда вам с матерью будет грозить серьезная опасность. Пока, к счастью, этого нет.

Он поднялся, и я последовал его примеру, чуть мне поклонился, и я проделал то же самое. Протянул руку, и я ее пожал.

– Извините, что пришел и вывалил все на вас.

– Не за что тебе извиняться. По-моему, ты все сделал правильно. Дай мне несколько дней, чтобы хорошенько все обдумать. А пока, как говорят детективы в романах, тебе лучше залечь на дно.

Он направился к двери в огромный цех, я – к выходу, но он меня позвал. Мы встретились в центре приемной.

– В этой истории есть недостающее звено.

– Вы не про получеловека-полуобезьяну?

– Нет, я не про эволюцию, а про того, кто может связывать твоего отца, Фиону Кэссиди и Лукаса Дрэкмена. И предлагаю тебе какое-то время избегать мистера Реджинальда Смоллера.

Уже собравшись защищать мистера Смоллера, я вспомнил, как мой отец иногда уходил к технику-смотрителю с шестибаночной упаковкой пива. Вроде бы для того, чтобы развязать ему язык и услышать от него нелепые версии всяческих заговоров, которыми он позже делился со мной и моей мамой.

– Я нисколько не удивлюсь, – продолжил мистер Иошиока, – если люди с черными сердцами, о которых он упоминал, понятия не имеют о том, что мисс Кэссиди бесплатно жила в квартире 6-В.

На моем лице отразилось разочарование.

– Я всегда думал, что он хороший парень.

– Очень возможно, что он – хороший парень. Но ручаться за это жизнью я бы не стал.

Мистер Иошиока вернулся к работе, и когда за ним закрылась дверь, я подошел к стойке и поблагодарил милую женщину, которая вызвала его из цеха.

– Надеюсь, у него не будет неприятностей из-за того, что он прервал работу.

Она мне мило улыбнулась, и ее улыбка меня порадовала: я не думал, что она стала бы улыбаться, если бы я навлек на портного неприятности.

– Не волнуйся, Иона, мистера Иошиоку здесь высоко ценят.

– Я тоже его высоко ценю, – ответил я. Когда произносил эти слова, произошло странное. Они словно распухли в горле, и я стал задыхаться. И милая дама вдруг расплылась перед глазами.

Снаружи дул холодный ветер и ярко светило солнце. На этой шумной улице, среди больших грузовиков и множества занятых своими делами людей, в окружении множества городских кварталов, я почувствовал себя ужасно маленьким, даже хуже, чем маленьким. Внезапно я почувствовал себя совсем одиноким.

41

Я прошел четыре длинных и два коротких квартала, которые отделяли «Столичные костюмы» от нашего многоквартирного дома, а потом еще два длинных квартала до ближайшей библиотеки.

Эта библиотека не шла ни в какое сравнение с центральной, расположенной напротив Музея естественной истории, и пол в ней выложили плитами известняка, а не разноцветным мрамором со сложным рисунком, но книг в ней тоже хватало.

Пользоваться каталогом я умел, но не знал, в каком разделе искать нужные мне книги. Поэтому обратился к библиотекарю и уже через пять минут сидел за читальным столом с четырьмя книгами. В трех Манзанар упоминался походя, в четвертой речь шла только о нем.

Так назывался городок – Manzanar на испанском произносился как «Мансанар», что означало «Яблоневый сад». Находился он в двухстах двадцати пяти милях от Лос-Анджелеса, в долине Оуэнса. Его основали в 1910 году, но в 1930-м забросили, после того как Лос-Анджелес приобрел в долине более шести тысяч акров для своих нужд.

После бомбардировки Перл-Харбора 7 декабря 1941 года страх домашних диверсий захлестнул страну, и в начале 1942 года президент Рузвельт подписал Указ 9066, согласно которому почти сто двадцать тысяч японо-американцев в западных штатах отправились в десять центров для перемещенных лиц, расположенных на изолированных территориях. Спор, имел ли на это Рузвельт конституционное право, продолжается по сей день.

Но даже до Указа 9066 все отделения японских банков закрыли. Большинство тех, кого Военное управление перемещений отправило в лагеря, потеряли свои дома или продали их за бесценок. Принадлежавшие им предприятия также продали за гроши или закрыли без компенсации.

Даже японские сироты, жившие в приютах под присмотром монахинь или Армии спасения, тоже отправились в Манзанар, где для них организовали лагерный приют. Белых приемных родителей, усыновивших или удочеривших японских детей и даже полукровок, заставили отдать их под опеку Военного управления перемещений.

Манзанар, как все остальные центры, существовал на основе самообеспечения. Здесь были – больница, почта, несколько церквей, школы, детские площадки, футбольные поля, бейсбольные ромбы, теннисные корты…

Казармы делились на маленькие помещения, шестнадцать на двадцать футов, не обеспечивающие уединения, что особенно тяжело отражалось на женщинах. Правительственный подрядчик использовал самые дешевые материалы, строили бараки неквалифицированные рабочие. Летом температура зашкаливала за сорок градусов, зимы были морозными и снежными. Интернированные пытались улучшить условия жизни, но давалось это нелегко. Забор из колючей проволоки и восемь сторожевых вышек, окружавшие пятьсот сорок акров лагеря, не позволяли ни на минуту представить себе, что это обычная жизнь.

Интернированные украшали территорию розариями и каменными горками, прудами, ручьями и водопадом. Когда владелец питомника подарил лагерю тысячу вишен и вистерий, они создали парк приличных размеров.

Со временем им предложили подписывать клятву верности и согласие на службу в армии Соединенных Штатов, если возникнет такая необходимость. Те, кто это делал, могли покинуть лагерь, если им удавалось найти работу и место учебы на Востоке или на Среднем Западе. Около двухсот интернированных в Манзанар ушли служить в вооруженные силы, а одного из них, Садао Мунемори, посмертно наградили медалью Почета[39]39
  Медаль Почета / Medal of Honor – высшая военная награда США. Награждение производится за «выдающиеся храбрость и отвагу, проявленные с риском для жизни и превышающие долг службы».


[Закрыть].

В лагерях никто не подвергался физическому насилию, и им платили за труд, пусть и не очень много. Двое интернированных в Манзанар погибли от пуль, протестуя против их заключения в лагерь, но этим насильственные смерти в Манзанаре и ограничились.

В четвертой книге, посвященной исключительно Манзанару, я нашел в Индексе фамилию портного, а на указанной странице – информацию, касающуюся смерти матери и сестры мистера Иошиоки.

Каждый из тридцати шести бараков располагал собственными столовой и кухней. Кику Иошиока и ее дочь, Марико, работали на кухне своего барака. Утечка из баллона с пропаном привела к взрыву. Загорелось кулинарное масло, которое вытекло из разбитых осколками емкостей. Только они двое не смогли вырваться из огня. Марико было семнадцать, на два года больше, чем брату, ее матери – тридцать восемь.

Оми Иошиока и его сын, Джордж, ели ланч в примыкающей к кухне столовой, когда произошел взрыв. Все, кто работал на кухне, выскочили из дверей, преследуемые языками пламени. Еще до того, как Оми и Джордж смогли определить, что Кику и Марико среди спасшихся нет, они услышали знакомые голоса, которые просили Бога спасти их. Попытались проникнуть на кухню, но в лицо ударил дикий жар, сопровождаемый клубами черного дыма. В итоге их самих пришлось спасать уже из столовой.

В книге были и фотографии, собранные в три блока, и во втором я нашел черно-белые стандартные фотографии Кику и Марико, сделанные охраной по прибытии в лагерь. Кику выглядела серьезной и прекрасной. Дочь застенчиво улыбалась, а красотой превосходила мать.

Трагическое прошлое, как я и подозревал. Но не далекие родственники, мгновенно испепеленные в Хиросиме, не просто две души, погибшие среди многих тысяч из-за ужасных военных преступлений Японии и ее отказа сдаться, а самые близкие люди, умершие здесь, смерть которых не объяснить рвущими душу, но неизбежными жестокостями войны.

Я долго сидел за читальным столом, всматриваясь в эти лица.

Ксерокопия стоила десять центов.

Я сложил ее дважды и сунул во внутренний карман куртки.

Отнес все четыре книги на стол их возврата.

Библиотекарь спросила меня, нашел ли я то, что искал, и я ответил «да», но не сказал другого: «Всем сердцем желал не найти ничего».

Ни единое облачко не угрожало декабрьскому солнцу, и домой я шагал в его ярком, холодном свете.