Текст книги "Краем глаза"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Глава 43

В тот же понедельник, 17 января, еще один знаменательный день, завершение одного положило начало другому.

Под серым небом второй половины дня, среди унылых зимних холмов желто-белый универсал напоминал яркую стрелу, извлеченную из колчана и направленную в цель не охотником, а самаритянином.

Эдом сидел за рулем, страшно довольный представившейся возможностью помочь Агнес. Еще больше радовался он тому, что пироги не нужно развозить в одиночку.

Ему не приходилось мучительно искать в себе слова, необходимые для разговора с хозяевами. Эту обязанность целиком взяла на себя Агнес.

На пассажирском сиденье Барти нежился на руках матери. Иногда малыш гукал или пускал пузыри.

Эдом еще ни разу не слышал, чтобы ребенок плакал или даже капризничал.

Барти нарядили в крошечный, на эльфа, голубой вязаный комбинезон, по шее и манжетам отделанный белой тесьмой, и такую же шапочку. Белое одеяло украшали сине-желтые кармашки.

На первых четырех остановках младенец был в центре внимания. Его милое личико и улыбка служили мостиком, который помогал взрослым перебираться через темные воды смерти Джо.

Даже Эдом полагал, что день выдался неплохой… если бы не погода под землетрясение. Он не сомневался, что еще до наступления сумерек Большой Толчок обратит в руины прибрежные города.

Эта погода под землетрясение отличалась от той, что стояла десятью днями раньше, когда он развозил пироги в одиночку. Тогда – синее небо, не соответствующая сезону высокая температура воздуха, низкая влажность. Сейчас – низкие серые облака, холодный воздух, высокая влажность. Южная Калифорния как раз отличалась тем, что погода под землетрясение бывала там всякой и разной. Едва ли не каждый день, поднимаясь с кровати, посмотрев на небо и барометр, приходилось констатировать, что налицо все признаки надвигающейся катастрофы.

Однако земля еще не дрогнула у них под ногами, когда они прибыли в очередной пункт назначения, новую точку на благотворительном маршруте Агнес.

Дом стоял среди холмов в восточной части города, в миле от дома Джолин и Билла Клефтон, куда десятью днями раньше Эдом привозил черничный пирог, а заодно поделился с хозяевами подробностями страшного землетрясения в Токио и Иокогаме, которое произошло в 1923 году.

И сам дом напоминал жилище Клефтонов. Пусть оштукатуренный, а не обшитый досками, он давно нуждался в покраске. Трещину на одном из стекол залепили скотчем.

Агнес внесла хозяина дома в свой список по просьбе преподобного Тома Коллинса, местного баптистского священника, которого родители, не подумав, назвали точь-в-точь как коктейль[33]. Она поддерживала добрые отношения со всеми священниками Брайт-Бич, и ее пироги получали нуждающиеся прихожане всех вероисповеданий.

Эдом с грушевым пирогом и Агнес с Барти на руках пересекли аккуратно выкошенную лужайку, поднялись на крыльцо. Эдом нажал на кнопку звонка, и сквозь стеклянную панель двери до них донеслись первые десять нот мелодии «Этой древней черной магии».

В таких обшарпанных домах обычно не ставили дорогих звонков, скорее обходились без звонков вовсе, и гостю приходилось объявлять о своем прибытии стуком.

Эдом в недоумении повернулся к Агнес.

– Странно, – вырвалось у него.

– Нет. Очаровательно, – не согласилась с ним Агнес. – В этом есть какой-то смысл. Во всем есть какой-то смысл, дорогой.

Дверь открыл пожилой негр. Резкий контраст белоснежных волос с темно-шоколадной кожей создавал впечатление, что над его головой реет нимб. Белоснежная бородка, добрые черты, проницательные темные глаза, перед ними словно возник главный герой фильма о джазисте, который после смерти вновь вернулся на землю, уже чьим-то ангелом-хранителем.

– Мистер Сефарад? – спросила Агнес. – Обадья Сефарад?

Глянув на аппетитный пирог в руках Эдома, темнокожий джентльмен ответил мелодичным, но степенным голосом, достойным Луи Армстронга:

– Вы, должно быть, та дама, о которой говорил преподобный Коллинс.

Голос этот лишь добавил лишний штрих к сложившемуся в голове Эдома образу небесного аса бибопа[34].

Повернувшись к Барти, Обадья широко улыбнулся, сверкнув верхним золотым зубом.

– Вот кто слаще любого пирога. Как зовут малыша?

– Бартоломью, – ответила Агнес.

– Да, разумеется.

Эдом в изумлении наблюдал, с какой легкостью Агнес нашла контакт с хозяином дома, перейдя от «мистера Сефарада» к «Обадье» еще до того, как все они добрались от порога до гостиной. Пирог приняли с благодарностью, на столе появились чашки с кофе, двое из них сразу прониклись друг к другу самыми теплыми чувствами, а ведь времени с момента знакомства прошло совсем ничего. Эдому его хватило бы только на то, чтобы собраться с нервами, переступить порог и сообщить что-нибудь интересное об урагане, который пронесся через Галвестон в 1900 году, унеся с собой шесть тысяч жизней.

Обадья, усаживаясь в видавшее виды кресло, спросил Эдома:

– Сынок, могу я тебя откуда-то знать?

Устроившись на диване рядом с Агнес и Барти, приготовившись играть спокойную роль стороннего наблюдателя, Эдом переполошился из-за того, что разговор вдруг зашел о нем. Испугало его и обращение «сынок». За тридцать шесть прожитых лет слово это он слышал только от отца, который уж десять лет как умер, но по-прежнему пугал его во снах.

Эдом покачал головой, чашечка задребезжала на блюдце.

– О, нет, сэр, нет, не думаю, что мы встречались до этого дня.

– Может, и так. Но твое лицо кажется мне знакомым.

– У меня самое обычное лицо, какие можно увидеть где угодно, – ответил Эдом и решил рассказать о торнадо, который в 1925 году зацепил целых три штата.

Возможно, Агнес догадалась, о чем заведет речь Эдом, потому не позволила ему начать.

Откуда-то Агнес узнала, что в молодости Обадья показывал на сцене фокусы. И без малейшего усилия увела разговор в эту сторону.

Редкому негру удавалось пробиться в ряды фокусников-профессионалов. Обадья был одним из этих немногих.

Музыкальная традиция имела в негритянской среде глубокие корни. С фокусниками дело обстояло с точностью до наоборот.

– Возможно, мы не хотели, чтобы нас называли колдунами, – с улыбкой объяснил Обадья. – Еще одна причина, чтобы нас вешать, а у белых их и так хватало.

Пианист или саксофонист мог пойти достаточно далеко благодаря таланту и самообразованию, но будущий фокусник не мог обойтись без наставника, который открыл бы ему самые сокровенные секреты мастерства и помог овладеть навыками отвлечения внимания, без которых невозможно вызвать восторг зала. Эту сферу, за малым исключением, занимали белые, молодому негру требовалось положить немало усилий на то, чтобы найти наставника, особенно в 1922 году, когда двадцатилетний Обадья решил стать следующим Гудини[35].

Обадья взмахнул рукой, и на его ладони появилась колода карт, которую он словно достал из секретного кармана невидимого пальто.

– Желаете что-нибудь увидеть? – спросил он.

– Да, конечно, – в голосе Агнес слышалась неподдельная радость.

Обадья, удивив Эдома, бросил колоду ему.

– Сынок, тебе придется мне помочь. Мои пальцы ни на что не годятся.

И он поднял руки, демонстрируя шишковатые пальцы.

Эдом и раньше заметил, что с руками у Обадьи не все в порядке, но теперь понял, что дело обстоит гораздо хуже, чем ему показалось с первого взгляда. Суставы распухли, пальцы разошлись под неестественными углами. Наверное, решил Эдом, у Обадьи ревматический артрит, как и у Билла Клефтона.

– Пожалуйста, достань карты из колоды и положи их перед собой на кофейный столик, – попросил Обадья.

Эдом выполнил просьбу, потом, следуя указаниям, разделил колоду на две примерно равные стопки.

– Перетасуй один раз, – скомандовал фокусник. Эдом перетасовал.

Наклонившись вперед (седые волосы сверкнули, как крылья херувима), Обадья провел искалеченной рукой над картами, не приближаясь к ним ближе чем на десять дюймов.

– А теперь, пожалуйста, разложи карты веером, рубашками вверх.

Эдом разложил, в красной череде рубашек сверкнул белый уголок: одна карта каким-то образом перевернулась и легла картинкой вверх.

– Может, посмотришь? – предложил Обадья.

Вытащив карту, Эдом увидел, что это бубновый туз, одна из тех карт, что в пятницу, гадая Бартоломью, открыла Мария Гонзалез. Еще больше его удивило имя, написанное черными чернилами поперек карты: «БАРТОЛОМЬЮ».

Агнес ахнула, и Эдому пришлось перевести взгляд с карты на сестру. Она побледнела, как полотно, в ее глазах застыл ужас.

Глава 44

Грипп и разнообразные простуды набросились в тот понедельник на Брайт-Бич, так что в «Аптеке Дамаска» работа кипела.

Покупатели пребывали в прескверном настроении. Большинство выражало недовольство лекарствами, остальные ругали скверную погоду, мальчишек на скейтбордах, которых на тротуарах становилось все больше, недавнее повышение налогов, «Нью-Йорк джетс», плативших Джо Намату фантастическую сумму 427 ООО долларов в год за игру в футбол. В последнем видели свидетельство того, что страна безумеет от денег и катится в ад.

Пол Дамаск без устали заполнял рецепты, но в половине третьего решил, что пора прерваться на ленч.

Обычно он ел один в своем кабинете. Комната эта размером не превосходила кабину лифта, но, разумеется, не ездила ни вверх, ни вниз. Правда, расширялась в стороны, в том смысле, что позволяла Полу переноситься в удивительные места, где имели место быть самые разные приключения.

На книжных полках, занимавших одну стену от пола до потолка, стояли дешевые журналы, которые в несметном количестве публиковались в 20-х, 30-х и 40-х годах, до того, как их начали вытеснять книги в обложке. «Всевозможные истории», «Альманах приключений», «Все вестерны», «Черная маска», «Еженедельник детективных историй», «Преступления с перчинкой», «Страшные истории», «Загадочные истории», «Удивительные истории», «Тень», «Док Сэвидж и его боевые друзья», «Таинственный By Фанг»…

В кабинете находилась лишь малая часть коллекции Пола. Тысячи других журналов хранились у него дома.

Особенно ему нравились обложки журналов, яркие, будоражащие, полные насилия, необычности, завуалированной сексуальности. Обычно он съедал две половинки яблока, груши или персика, составляющие его ленч, читая какой-нибудь рассказ, но иногда просто смотрел на обложку, погрузившись в грезы о дальних краях и захватывающих приключениях.

Действительно, одного вида такого журнала, пожелтевшего от времени, хватало, чтобы у него разыгралась фантазия.

Необычное сочетание средиземноморской смуглости и рыжих волос, симпатичная физиономия, хорошая фигура придавали Полу сходство с героями, живущими на страницах этих дешевых журналов. Особенно ему нравилось отождествлять себя с братом Дока Сэвиджа.

Сам Док был одним из его фаворитов. Экстраординарный борец с преступностью. Человек-из-Бронзы.

В тот понедельник ему очень хотелось хоть на полчаса окунуться в мир приключений. Но он решил, что должен наконец заняться письмом, написать которое собирался как минимум дней десять.

Поэтому, разрезав яблоко пополам и очистив его от косточек, Пол достал чистый лист бумаги и снял колпачок с перьевой ручки. Он всегда гордился своим чуть ли не каллиграфическим почерком. «Дорогой преподобный Уайт…»

Ручка зависла над бумагой. Пол не знал, с чего начать. Он не привык писать письма совершенно незнакомым ему людям. Но не оставалось ничего другого, как продолжить:

«Приветствую вас в этот знаменательный день. Я пишу вам об удивительной женщине, Агнес Лампион, жизни которой вы, не зная того, коснулись и чья история может заинтересовать вас…»

Глава 45

Если другие могли видеть в окружающем мире магию, Эдома завораживало только одно: природа, эта чудовищная машина уничтожения, перемалывающая все в пыль. Однако он изумился, увидев туза с написанным на нем именем племянника.

Барти заснул, пока Эдом тасовал карты, проснулся вновь, когда последний вытащил открытого бубнового туза, возможно, потому, что его головка лежала на груди матери и его встревожило ее участившееся сердцебиение.

– Как это делается? – спросила Агнес Обадью.

Лицо старого негра стало очень серьезным, в этот момент он напоминал сфинкса, хранящего древние секреты.

– Если я скажу вам, дорогая леди, волшебство пропадет бесследно. Останется только трюк.

– Но вы не понимаете. – И она рассказала о гадании Марии в пятницу вечером, когда на стол один за другим легли восемь тузов.

Лицо сфинкса осветила улыбка, Обадья повернул голову, нацелив белую бородку на Эдома.

– Ага… так давно это было, – он словно говорил сам с собой. – Так давно… но теперь я вспоминаю, – и он подмигнул Эдому.

Подмигивание поставило Эдома в тупик. Он ничего не понимал. И почему-то подумал о загадочном, вырванном из телесной оболочки, никогда не мигающем глазе из плавающей вершины пирамиды, изображенной на обратной стороне однодолларовой купюры.

Рассказывая фокуснику о гадании, Агнес не упомянула о четырех пиковых валетах, только о червовых и бубновых тузах. Она никогда не делилась с другими людьми своими тяготами, и, хотя отшутилась, открыв четвертого пикового валета, Эдом знал, сестра не на шутку обеспокоена.

То ли Обадья почувствовал ее страх, то ли его тронула доброта Агнес, но он пошел ей навстречу.

– К сожалению, должен признаться, что это даже не фокус. Чистый обман. Я выбрал бубнового туза именно потому, что в гаданиях на картах он символизирует богатство, то есть на него люди всегда реагируют положительно. Туза с именем вашего мальчика я приготовил заранее, потом положил картинкой вверх в самый низ колоды, чтобы он не вскрылся, когда колоду делили пополам.

– Но до нашего приезда вы не знали имени моего Барти.

– Конечно же, знал. Преподобный Коллинс рассказал мне и о вас, и о Бартоломью. И при встрече, спросив, как зовут вашего малыша, я уже знал ответ и просто хотел удивить вас этим маленьким трюком.

Агнес улыбнулась.

– Очень ловко.

– Не ловко, – со вздохом возразил Обадья. – Грубо. Вот когда у меня были нормальные руки, я бы действительно мог вас удивить.

В молодости он выступал в ночных клубах, посещаемых неграми, и театрах, вроде гарлемского «Аполло». Во время Второй мировой войны в составе выездных бригад ОООВС[36] поднимал боевой дух солдат на Тихом океане, в Северной Африке, а после Дня высадки[37] – в Европе.

– После войны какое-то время с работой у меня стало получше. Для черных… времена менялись. Но я старел, а шоу-бизнес всегда ищет молодых. Так что на первые роли я так и не вышел. Господи, не вышел и на вторые, хотя дела у меня шли неплохо. Но… в начале пятидесятых мой агент все с большим трудом добивался для меня выступлений в хороших клубах.

Помимо грушевого пирога, Агнес приехала и с тем, чтобы предложить Обадье Сефараду годовой контракт… не показывать фокусы, а рассказывать о них.

Благодаря ее усилиям публичная библиотека Брайт-Бич взяла на себя координацию достаточно амбициозного исторического проекта, который финансировали два частных благотворительных фонда и ежегодная клубничная ярмарка. Местным старикам предлагалось надиктовать истории их жизней, чтобы их опыт, знания, мировоззрение не остались потерянными для будущих поколений.

Проект этот, помимо прочего, позволял оказать финансовую помощь некоторым из стариков, попавшим в стесненные обстоятельства, не унижая при этом их достоинства, вселяя надежду, возвращая самоуважение. Агнес попросила Обадью внести свою лепту в проект, принять одногодичный грант и с помощью старшего библиотекаря познакомить потомков с основными вехами своей жизни.

Тронутый до глубины души, заинтригованный, фокусник, однако, поначалу ушел от прямого ответа, выгадывая время на поиск причин для вежливого отказа, а потом печально покачал головой:

– Сомневаюсь, что я достоин войти в категорию тех людей, которых вы ищете, миссис Лампион. Боюсь, запись истории моей жизни проект не сможет поставить себе в заслугу.

– Чепуха. Я просто не понимаю, о чем вы говорите. Обадья поднял обезображенные руки с едва сгибающимися

пальцами.

– Как по-вашему, почему они стали такими?

– Артрит? – предположила Агнес.

– Покер. – Руки Обадья не опустил, словно кающийся грешник, обращающийся к богу просьбой о прощении. – Я специализировался на фокусах ближнего плана. Да. Конечно, мог вытащить кролика из шляпы, материализовать из воздуха шелковый шарф, выпустить голубей из шарфов. Но больше всего мне нравились фокусы, которые показывают в непосредственной близости от зрителей, у них под носом. С монетами, еще больше… с картами.

Произнеся «с картами», фокусник бросил многозначительный взгляд на Эдома, который недоуменно нахмурился.

– С картами я мог дать сто очков вперед любому фокуснику. Моим наставником был Моисей Мун, величайший карточный шулер своего поколения.

При слове «шулер» Обадья вновь глянул на Эдома, который решил, что от него ждут ответной реакции. Но понял, что сказать может только о цунами, вызванной подводным землетрясением волне высотой в 110 футов, которая 15 июня 1896 года обрушилась на японский город Санрику, убив 27 100 человек, большинство которых собрались на религиозную церемонию у синтоистского храма. Но даже Эдом сообразил, что в данный момент упоминание о цунами совершенно неуместно, поэтому промолчал.

– Вы знаете, что делают карточные шулеры, миссис Лампион?

– Зовите меня Агнес. Я полагаю, манипулируют с картами. Медленно покачивая руки перед глазами, словно видел их прежними, с ловкими пальцами, фокусник рассказал, какие чудеса может творить первоклассный карточный шулер. И хотя говорил он ровным голосом, не прибегая к восклицаниям или театральным паузам, фокусы с картами загадочностью превосходили и вытаскивание кроликов из шляпы, и голубей из шелковых шарфов, и распиливание блондинок.

Эдом внимал Обадье затаив дыхание, как, впрочем, и положено человеку, чей самый отчаянный поступок заключался в покупке фордовского желто-белого универсала модели «Кантри Сквайр».

– Когда меня перестали приглашать в ночные клубы и театры… я переключился на азартные игры.

Сидевший в кресле Обадья положил руки на колени, помолчал, переводя взгляд с Агнес на Эдома.

– Я ездил из города в город, выискивая места, где играли в покер по высоким ставкам. Это запрещено законом, но найти такие заведения не составляло особого труда. Я зарабатывал на жизнь жульничеством.

За вечер он старался много не выигрывать. Предпочитал небольшую, но верную прибыль, при этом забавляя своих жертв болтовней. Поскольку рассказывал он много интересного, партнерам казалось, что ему просто шла карта, поэтому его выигрыши ни у кого не вызывали подозрений. И скоро за карточными столами он стал зарабатывать больше, чем на сцене.

Его сгубила жадность. Легкость, с которой давались деньги. Вместо того чтобы и дальше выигрывать помалу, он использовал всякую возможность сорвать большой куш.

– В результате я привлек к себе внимание. Попал под подозрение. Однажды в Сент-Луисе кто-то из игроков опознал меня, вспомнил, что видел на сцене, хотя я и постарался изменить внешность. Играли по-крупному, да только игроки к высшему обществу не относились. Они схватили меня, избили, потом монтировкой по одному размозжили все пальцы.

По телу Эдома пробежала дрожь.

– По крайней мере, приливная волна в Санрику покончила со всеми сразу.

– Случилось это пять лет тому назад. И после несчетного числа операций я имею вот это, – он поднял изуродованные руки. – Во влажную погоду суставы болят, в сухую – меньше. Я могу обслуживать себя, но мне уже никогда не быть карточным шулером… или фокусником.

Какое-то время все молчали. И тишина эта напоминала затишье, которое, по свидетельству очевидцев, всегда предшествовало сильнейшим землетрясениям.

Даже Барти не гукал и не пускал пузыри.

Первой заговорила Агнес:

– Что ж, мне ясно, что вы не успеете рассказать о своей жизни за один год. Вам надо выделять двухлетний грант.

Обадья покачал головой.

– Я – вор.

– Вы были вором. И за это на вашу долю выпали жестокие страдания.

– Поверьте мне, я воровал не для того, чтобы потом искупить вину страданиями.

– Но сейчас вас мучают угрызения совести, – гнула своё Агнес. – Я вижу, что мучают. И не потому, что вам изуродовали руки.

– Не просто угрызения совести, – ответил фокусник. – Стыд. Я родился в хорошей семье. Меня воспитывали не для того, чтобы я стал жуликом. Иногда, пытаясь понять, почему я пошел по кривой дорожке, я думаю, что дело не в деньгах. Во всяком случае, не они стали главной причиной. Основным толчком послужила уязвленная гордость. Я гордился тем, что в картах нет равного мне, и когда потерял возможность демонстрировать свое мастерство в ночных клубах, решил показать себя в другом месте.

– Происшедшее с вами может многому научить и других, – заметила Агнес. – Если, конечно, вы захотите поделиться с ними всеми подробностями. Но, если вы предпочтете ограничиться более ранним периодом, до того, как сели за карточный стол, никто не вправе отказать вам. И без этого вы прожили интереснейшую жизнь, о которой должны знать наши потомки. Библиотеки забиты биографиями кинозвезд и политиков, большинство из которых не способны на самоанализ. О жизни знаменитостей мы уже знаем предостаточно, Обадья. И информация эта по большей части бесполезна. А вот что может нам помочь, возможно, даже спасти нас, так это знания о жизни реальных людей, которые никогда не смогли сыграть даже вторых ролей, зато знают, откуда они сами явились и к чему пришли.

Эдом, который за всю свою жизнь не сыграл ни первой, ни второй, ни какой-либо другой роли, наблюдал, как затуманился перед ним образ сестры. На глаза навернулись жаркие слезы. Он любил сестру, гордился ею и чувствовал, что его жизнь имеет хоть какой-то смысл, раз он может ездить с ней по городу, развозить ее пироги, а иногда своими словами вызывать ее улыбку.

– Агнес, – ответил ей фокусник, – вам бы лучше договориться о встрече с библиотекарем, чтобы оставить для истории вашу жизнь. Если вы затянете с этим еще на сорок лет, то потребуется десятилетие, чтобы все записать.

При общении с посторонними рано или поздно у Эдома возникало желание убежать, остаться одному, и момент этот настал. Не то чтобы Эдом злился на себя, не зная, что сказать. Не потому, что боялся сморозить какую-нибудь глупость и показать себя полным идиотом. Нет, просто ему не хотелось портить этот счастливый для Агнес день своими слезами. В последнее время на ее долю выпало много слез, и пусть его слезы были слезами радости, а не душевной боли, ему не хотелось обременять ими сестру.

Он резко поднялся, воскликнул:

– Консервированная ветчина, – тут же понял, что брякнул что-то не то, хотел добавить: «Картофель, чипсы», – но уловил тревожный взгляд Обадьи, так обычно смотрели на корчащегося в припадке эпилептика, и рванул из гостиной к входной двери, на ходу объясняя самому себе: – Мы их привезли, они в машине, но я должен их принести, коробки, вы понимаете, то, что лежит в коробках.

Рванув дверь, Эдом выскочил на крыльцо и наконец вспомнил слово, которого ему так.не хватало. Обернулся, крикнул:

– Продукты! – крикнул с гордостью и облегчением. Обойдя «Форд», встав так, чтобы его не видели ни Агнес, ни

Обадья, Эдом, привалившись спиной к задней дверце универсала, смотрел в прекрасное серое небо и плакал. То были слезы благодарности за то, что в его жизни была Агнес, но, к своему изумлению, Эдом понял, что он плачет и по своей убитой матери, которая обладала состраданием Агнес, но не имела ее силы воли, человечностью Агнес, но не ее бесстрашием, верой Агнес, но не надеждой, никогда не оставляющей его сестру.

В огромном небе раскричалась стая чаек. Поначалу Эдом слышал только их крики, но, когда слезы высохли, различил крылья, белые лезвия, рассекающие серость облаков. И гораздо раньше, чем ожидал, смог занести коробки с продуктами в дом.