Текст книги "Вне себя"
Автор книги: Дидье ван Ковелер (Ковеларт)
Жанр:
Триллеры
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Дидье ван Ковеларт
Вне себя
Звоню к себе домой, а мне отвечает незнакомый голос. Озадаченно смотрю на решетку домофона.
– Да? – повторяет голос.
– Извините, наверное, я ошибся.
Потрескивание смолкает. Кнопки расположены очень близко, видимо, нажимая свою, я случайно задел соседнюю. Тыча пальцем точно в собственное имя, снова жму на черный прямоугольничек.
– Ну что еще? – недовольно откликается тот же голос.
Видимо, что-то не срабатывает. А может, это монтер пришел довести до ума проводку.
– Это четвертый этаж, квартира слева?
– Да.
– Моя жена дома?
– Кто-кто?
Собираюсь объяснить, что я Мартин Харрис, но тут дверь открывается, выпуская парочку – оба с мобильниками, поглощены прослушиванием голосовой почты. Я пересекаю холл, вхожу в лифт, и деревянная кабина, слегка подрагивая, медленно ползет на последний этаж.
На лестничной площадке темно. Ощупью нашариваю выключатель, зажигаю свет и звоню в свою квартиру. Через некоторое время приоткрывается дверь – соседняя. Сухонький старичок глядит на меня через цепочку. Я здороваюсь. Он отвечает с видом одновременно виноватым и подозрительным: мол, у всех звонков звук одинаковый. Я киваю, извиняюсь – понимаете, нет ключей, – и оборачиваюсь: открылась моя дверь. На меня в упор смотрит некто в пижаме, лица не вижу – стоит против света. Слова застревают в горле.
– Это вы звонили в домофон?
Я спрашиваю, что он здесь делает.
– Как это что я здесь делаю?
– В моей квартире.
– В вашей квартире?
Он так искренне удивлен, что я теряюсь. Вглядываюсь, понемногу начинаю различать черты и уточняю, изо всех сил стараясь держаться нейтрального тона, что я – Мартин Харрис. Он вздрагивает. В голове теснятся мысли, одна другой смешней и безумней. У моей жены кто-то есть? И этот кто-то поселился здесь, пока я был в больнице?
– Лиз!
Мы произнесли это в один голос. Вот и она, выходит из ванной, в трусиках и черной рубашке. Я хочу войти, он не пускает. А она спрашивает, что случилось. Спрашивает у него, что случилось.
– Ничего, – отвечает он. – Ошиблись дверью.
Лиз смотрит на меня. Но не так, как смотрела бы жена, застигнутая с любовником. Нет. Как чужая, как женщина, к которой пристали на улице и ей неприятно.
– Сам разбирайся, – говорит она ему.
И скрывается в кухне. Я опять пытаюсь войти, незнакомец удерживает меня рукой.
– Лиз! – кричу я. – Что за шутки?
– Оставьте в покое мою жену!
Его жену? Я так и застываю с открытым ртом, до того у него уверенный вид. Он примерно моего возраста, сложением пожиже, у него звучный голос, квадратное лицо, растрепанные светлые волосы, и на нем пижама от «Гермеса», которую Лиз купила мне в аэропорту Кеннеди. Я с силой стряхиваю его руку.
– Что вы себе позволяете? – кричит он, выталкивая меня за дверь.
– У вас проблема, месье Харрис?
Я оборачиваюсь. Старичок-сосед по-прежнему выглядывает через цепочку.
– Нет-нет, ничего, месье Ренода, – отвечает этот тип. – Уже разобрался.
Я смотрю на одного, на другого. Да что же это такое?
– Вы уверены? – настаивает сосед.
– Да, да. Просто недоразумение. Извините, что разбудили. Вы что, весь дом хотите переполошить? – продолжает он, понизив голос, и смотрит на меня так, словно призывает проявить благоразумие и договориться полюбовно. – Ладно, заходите, разберемся…
Я хватаю его за грудки – за собственную пижаму – и выволакиваю за дверь.
– Нет уж, это вы проваливайте из моего дома немедленно! И разбираться будем при всех!
– Мартин! – визжит моя жена.
Он высвобождается, ударом снизу отбив мои руки. Я не успеваю среагировать – хлоп! – и дверь закрыта. Я оборачиваюсь к старичку, тот поспешно пятится, хлопает своей дверью и запирается на два оборота. Подавив изумление, подыскиваю тон, подходящий для такой ситуации. Здравствуйте, месье Ренода, извините, я ваш новый сосед, мы еще не успели познакомиться. Он кричит из-за двери, чтобы я убирался вон, не то он вызовет полицию.
Я застываю в тишине лестничной клетки. Абсурдность ситуации обезоруживает. Как доказать очевидное, если все его отрицают, а тебе нечего им противопоставить, кроме своего честного слова? Я люблю мою жену, она любит меня, мы никогда не ссорились, по крайней мере при свидетелях, я изменил ей только раз за десять лет брака, да и то, так сказать, в рамках профессии, с коллегой на конгрессе ботаников, она об этом так и не узнала, мы с ней радовались предстоящей новой жизни в Париже – и что же все это значит? Я прихожу домой – и попадаю в объектив скрытой камеры? Я принимаюсь искать на площадке микрофоны, жучки, блики за зеркалом… Но кому я понадобился и почему Лиз с ними заодно?
Свет гаснет. Я обессиленно прислоняюсь к стене, перевожу дыхание. В горле ком, в голове пусто, под ложечкой противно сосет – этакая смесь страха и облегчения, которую испытываешь, когда дурное предчувствие сбывается. Как только я пришел в себя, я пытался дозвониться жене на мобильный – безуспешно. Меня не было неделю, а она не встревожилась, не заявила о моем исчезновении, не обратилась в полицию, хотя там ей сразу сообщили бы, в какой больнице я лежу в реанимации. И вот я вернулся, а она прикидывается чужой женой.
Я стою в потемках и гипнотизирую взглядом свою дверь: ну, откройся же, и пусть выйдет Лиз и с хохотом представит мне своего сообщника, и повиснет у меня на шее, и скажет: «С первым апреля!» Правда, сегодня 30 октября. И розыгрыши – это не в ее духе. Любовник, впрочем, тоже. Так я полагал всего пару минут назад. А теперь меня выкинули из дома, из семьи, и я больше ни в чем не могу быть уверен.
И вдруг мне все становится ясно, и я невольно расплываюсь в улыбке, до того это глупо. Да она же решила, что я ее бросил, вот так, под влиянием минуты, взял и сбежал с той блондинкой, что сидела у иллюминатора и строила мне глазки над Атлантикой, – я-то думал, Лиз ничего не заметила, она ведь приняла две таблетки снотворного и закрыла лицо маской… То-то мне показалось, что она странно себя вела, когда мы приземлились, но она всегда дуется, если видит рядом женщину моложе себя. Я пытался ее развеселить, когда мы выходили из аэропорта, она злобно фыркнула в ответ: «Главное – шито-крыто!» А когда я наклонился подобрать пояс ее плаща, хлопнула дверцей такси, да так, что прищемила мне руку.
– Послушай, это не то, что ты подумала… Я попал в аварию, три дня был в коме… осложнений не было, но меня хотели еще понаблюдать в больнице… Я пытаюсь тебе дозвониться, с тех пор как очнулся, у тебя что-то с мобильником… Открой же, слушай! Что за дела! Я еле живой, рука болит, мне надо принять душ и… Лиз! Да открой же, черт побери!
В ответ ни звука. За дверью гробовая тишина. Сколько ни вслушиваюсь, слышу только звук поднимающегося за моей спиной лифта. Начинаю колотить в дверь ногой.
– Прекрати ломать комедию! Мне не до шуток! Открой дверь сейчас же, или я ее вышибу! Слышишь?
Из лифта выскакивает здоровенный детина и сгребает меня в охапку.
– Спокойно!
– Отпустите меня!
– Все в порядке, месье Ренода, я его держу!
Звучно поворачивается ключ в замке у соседа. Дверь приоткрывается, и старый хрыч вопит:
– Какой смысл платить за домофон и охрану, если кто угодно может сюда прийти как к себе домой?
Кричу в ответ, что я и пришел к себе домой.
– Тихо! – рявкает детина, до хруста стискивая мои ребра.
Он благодарит соседа за сигнал и спрашивает, чего мне надо от месье Харриса.
– Да ведь это я месье Харрис!
Хватка его медвежьих лап ослабевает, но ненадолго. Подбородком он нажимает кнопку звонка на моей двери:
– Добрый день, месье Харрис, извините, пожалуйста, этот мужчина ваш родственник?
– Ничего подобного, – отвечает голос из-за двери. – Я его впервые вижу.
– Ну? – грозно рычит детина. Тоже мне нашел доказательство…
– Что – ну? Я его тоже впервые вижу и знать не знаю!
– Зато я знаю, это месье Харрис, он живет здесь, а я охраняю этот дом. Ясно? Так что вон отсюда, живо, не то я вызову полицию.
– Вызывайте! Ну, вызывайте скорей! Этот тип выдает себя за меня, и моя жена с ним заодно!
Ни единый мускул не дрогнул на его бычьем лице.
– А документы у вас есть?
Я инстинктивно лезу во внутренний карман и тут же спохватываюсь. Объясняю детине, что я попал в аварию и потерял бумажник.
– Да не слушайте вы его! – верещит из-за двери сосед. – Это же наркоман, ясное дело, посмотрите, на кого он похож!
На кого я похож? На человека, только что вышедшего из больницы. Уже было собираюсь так и заявить, но прикусываю язык. Еще, пожалуй, решат, что я из психушки сбежал. Поворачиваюсь к своей двери и выкрикиваю умоляюще:
– Лиз, я люблю тебя! Прекрати эти шутки… Скажи им, кто я!
Я сказал это по-английски. Лиз из Квебека, и в Гринвиче мы всегда говорили между собой по-французски: в этом была некая интимность, которую я и пытаюсь воссоздать сейчас за собственной дверью, нарочито переходя на другой язык. Я клянусь ей, что она у меня единственная. Никакого ответа. Замечаю, как переглянулись охранник и сосед. Не может быть, они здесь что, все сговорились? Да нет, на сговор не похоже, это скорее намек. Так переглядываются два женоненавистника при женщине, зачисленной ими в гулящие: мол, все ясно, перепихнулась с мужиком, не сказав ему, что замужем, теперь он явился качать права, а она прикидывается, будто знать его не знает.
– Полноте, дружище, – говорит мне охранник гораздо мягче. – Вы же видите, вас тут не ждали.
Я встречаю его взгляд и киваю, тронутый отсветом человечности, мелькнувшим в его бычьих глазках. Он, кажется, поставил себя на мое место и сопереживал, словно это его не приняли и гонят прочь. Его рука, похлопывающая меня по плечу, напоминала о солидарности пьянчуг, проживающих вымышленные жизни за стойкой бара после рабочего дня.
Он подталкивает меня к лифту. Я не сопротивляюсь.
– И чтобы я тебя, парень, здесь больше не видел, понятно? – ворчит он на первом этаже почти ласково. – Не то по-другому с тобой поговорю. Здесь шума не любят.
Спиной чувствуя его взгляд, я иду к застекленной двери. Когда она захлопывается за мной, оборачиваюсь. Сквозь свое отражение вижу, как он возвращается к себе в каморку.
– Дорогу! – орет какой-то мальчишка на роликах и едва не сбивает меня с ног.
Я снова погружаюсь в уличный шум. Мусоровоз, отбойный молоток, голоса прохожих, автомобильные гудки. Все как всегда. Все как прежде. Смотрюсь в дверное стекло – и я прежний. Коренастый, сутулый, жесткие волосы, самое обыкновенное лицо. Еще немного, и я поверю, что ничего не произошло. Вот я подхожу к дому, звоню, дверь открывает Лиз, и мы бросаемся друг другу в объятия. Где же ты был, я чуть с ума не сошла, что с тобой случилось? Я рассказываю все, про аварию, кому, пробуждение, ее неработающий мобильник, она варит мне кофе, и мы вместе идем в больницу оплатить счет. Эту сцену я прокручиваю в голове с тех пор, как пришел в сознание. Так должно было быть. Палец тянется к черной кнопке с моим именем. Но я не нажимаю ее – поворачиваюсь и ухожу.
Машинально бреду по улице среди спешащих людей и туристов и невольно ищу глазами хоть одно знакомое лицо, продавца или бармена, который видел меня с Лиз, любое свидетельство, за которое я мог бы ухватиться. Но здесь только антикварные магазины и бутики. Я сворачиваю направо, нахожу аптеку, которую мне показали в прошлый четверг. Спрашиваю ту молодую женщину, что перевязывала мне руку, описываю ее. Она в отпуске. Выхожу, возвращаюсь назад, иду вдоль витрин агентства «Франс Телеком», где Лиз купила нам мобильники. Сим-карты без абонентского договора, стало быть, продавец вряд ли мог что-нибудь запомнить, – кроме того, она уже расплатилась, когда я пришел с перевязанной рукой.
Зайдя в первое попавшееся кафе, я буквально падаю на диванчик. Мне нехорошо. Голова кружится, мысли путаются, наваливается чудовищная усталость. Меня ведь напичкали лекарствами, вкололи противостолбнячную сыворотку, да и только что пережитое дает себя знать… Я больше не я. Как будто то, что со мной сотворили, – заразно. «Вот увидите, – сказал мне нейропсихиатр, – у вас могут быть провалы в памяти, или какие-то воспоминания всплывут не сразу». Ничего подобного, я все помню. Ужасно, когда ни в чем не сомневаешься ни на йоту и не имеешь возможности доказать. Моя память в целости и сохранности, но она работает вхолостую, без отклика, без контакта, ей не за что зацепиться.
Облокотившись на столик, обхватив голову руками, я глубоко вдыхаю запах пива и пепельницы, чтобы удержаться в настоящем, отогнать преследующее меня видение. Я ведь и правда почувствовал себя незнакомцем в глазах собственной жены. Так притвориться невозможно. Громко хохочут за стойкой рабочие, пропыленные, заляпанные краской, полные жизни. Я мысленно перебираю людей, с которыми разговаривал с тех пор, как ступил на французскую землю: кто бы мог подтвердить, что я – это я? Полицейский на паспортном контроле – но я и не разглядел его толком; таксист-кореец, который вез нас сюда, – но я не запомнил номер машины; потом таксистка, с которой я попал в аварию, да, конечно, но она знает обо мне только то, что ей сказал я, как и персонал больницы.
– Что вам угодно?
Я поднимаю глаза на официанта. Не стоит и спрашивать, узнает ли он меня. Мы сели здесь с чемоданами и распаковали телефоны, у нас была назначена встреча с хозяином квартиры, но через пять минут я обнаружил, что оставил в аэропорту свой ноутбук. Лиз осталась дожидаться ключей, а я вскочил в такси, потом – авария, кома, пробуждение.
– Что будете заказывать? – не отстает официант.
Я медлю с ответом. Сам не знаю, чего мне хочется. Не помню, что я люблю.
– Что-нибудь покрепче.
– Коньяк? Есть марочный, хорошего года, только завезли, не пожалеете.
Я сухо бросаю в ответ, что год на коньяках не проставляется. Его улыбка скисает. Я ничего не имею против него лично, но ложь как таковая вызывает у меня приступ неудержимой ярости. Я всё читаю в его глазах: вот еще один приезжий, говорит с акцентом, а всё туда же – его, француза, учит в коньяках разбираться.
– Кока-колу, – говорю я, давая понять, что инцидент исчерпан. – С ромом.
– «Куба Либре», – механически переводит он и отворачивается.
Я привожу в порядок изрядно помятый охранником костюм, приглаживаю лацканы пиджака, заправляю рубашку в брюки. Рука болит, пальцы под повязкой еще сильнее распухли. Это чудо, что я отделался всего лишь переломом фаланг, сказал врач, решивший, что это результат аварии. Но боль отдается где-то в затылке; возможно, у меня что-то более серьезное, в больнице просто проглядели. Мне так хорошо было в коме. От тех семидесяти двух часов у меня осталось только ощущение покоя, какого-то пушистого счастья, так сладко мне спалось только по утрам в детстве в Диснейуорлде под мерный гул монорельсовой дороги над домом, когда в блаженной эйфории я парил среди праздных курортников над собственным сном… Действие капельницы с «Ксилантилом», объяснил мне врач.
А потом – склонившееся надо мной лицо Мюриэль, когда я открыл глаза, ее улыбка, радость, облегчение, слезы, капавшие на мои щеки… Нервное напряжение наконец ее отпустило. За пять лет в такси я был ее первой аварией. Попытка проскочить перед грузовиком, боковое столкновение, удар о парапет и падение в Сену. Надтреснутым голосом она восстанавливала для меня цепь событий, медленно, упирая на согласные, так говорят с глухими или с плохо соображающими стариками. Она поклялась, что, если я не выйду из комы, никогда больше не сядет за руль. Хотя, как сама же честно призналась, мое возвращение к жизни вряд ли изменит ее будущее. Нарушение 5-го класса, повестка в полицейский суд и в перспективе лишение прав. Скупая картина, но об остальном я легко догадывался по ее молчанию. Я помнил кое-что из сказанного ею у моего изголовья: как она молилась, чтобы я открыл глаза, как убивалась в отчаянии; она не стеснялась высказывать сокровенное, ведь я, по идее, ее не слышал. Разведенная, с двумя детьми на руках, из зачуханного городишка в северном пригороде, связанная пожизненным долгом за свое такси. Иссушенное заботами тело, неженственные бугорки мускулов под свитером, кое-как сколотые гребнем черные волосы, усталое лицо без косметики, глаза, которым бы смеяться и радоваться и которые уже давно только и делают, что следят за дорогой. Пожалуй, даже хорошенькая, но сильно битая жизнью и очерствевшая. Ангел, обросший противотанковой броней, в которой вдруг обнаружилась брешь. Она сама вытащила меня из воды, так мне сказали: никто из очевидцев не решился прыгнуть, люди сочли более важным записать номер грузовика, который с места аварии скрылся.
Когда я, выйдя из комы, назвал себя и не мог дозвониться до жены, она съездила проверить, живу ли я по указанному адресу. Входная дверь была закрыта, и на ее звонки в домофон никто не ответил. Когда же врачи сочли, что меня можно отпустить домой, а администрация не давала разрешения на выписку без поручительства, она меня форменным образом похитила сегодня утром, сказав, что нечего мне сидеть в тюрьме за тысячу евро в день: она сама отвезет меня домой, а я приеду и расплачусь, когда мне будет удобно, вот так. Я без конца благодарил ее, она без конца просила у меня прощения. В такси, которое одолжил ей уехавший в отпуск коллега, она довезла меня до самой двери. Оставила на всякий случай свою карточку и укатила, предварительно убедившись, что я говорю в домофон. Надо полагать, ей хотелось поскорее забыть обо мне теперь, когда все обошлось.
– Ром кончился, – сообщает официант. – Просто кока-колу или что-нибудь еще?
– Просто кока-колу.
– Насчет коньяка, к вашему сведению, производитель имеет право указывать год после тысяча девятьсот семидесятого при наличии экспертного заключения апелляционного суда Бордо, и даже до семидесятого, если произведена датировка по углероду-14.
– Извините. Давайте кока-колу с коньяком.
От его умного вида не осталось и следа – так он стиснул зубы. Надо бы спросить его, где ближайший полицейский участок, и тут я вспоминаю, что у меня нет при себе денег. Как только он отворачивается к стойке, вылетаю за дверь.
На другой стороне улицы стоит ажан; подхожу, выслушиваю объяснения, благодарю. Он улыбается мне. С минуту я не могу двинуться с места, словно зацепившись за эту улыбку, с какой-то тайной, запретной радостью. Он не знает, кто я, но у него нет причин для сомнений; он верит мне, оказывает доверие. Под моим чересчур пристальным взглядом улыбка гаснет; ажан отворачивается, переключает внимание на машину, припарковавшуюся во втором ряду.
Собственная реакция внезапно пугает меня. Нет, так нельзя. Я должен выглядеть уверенным в себе. Это всего лишь дурная шутка, семейный кризис, через полчаса все уладится; мне очень жаль, что приходится тащить на люди нашу частную жизнь, но Лиз не оставила мне выбора.
– Документы у вас есть?
Стиснув зубы, терпеливо объясняю: нет, в том-то и дело, документы утеряны, об этом я и пришел заявить.
– Основания для подтверждения личности?
– Есть. Но… в общем, они у меня дома – это вторая проблема. Как я только что объяснил вашему коллеге, домой меня не пускают.
Полицейский хмурит брови, оглядывается на коллегу, но тот уже занят другими делами. Минут двадцать меня маринуют, посылая от одного окошка к другому, и и каждом задают вопросы, на которые я уже отвечал. То и дело прибывают задержанные: горланящие не по-французски подростки, выряженные скелетами, ведьмами и тыквами; потерпевшие с привилегированным видом прямо-таки набрасываются на офицеров полиции, и я каждый раз жду своей очереди.
– Вы француз?
– Американец.
– В консульство обращались?
– Нет еще. Я хотел, чтобы сначала вы помогли мне попасть домой, это в трех кварталах отсюда, но ваш коллега сказал, что прежде всего нужно подать жалобу.
– В каком округе проживаете?
– В восьмом.
Он вздыхает, раздосадованный: деваться некуда, мое дело под его юрисдикцией. Это рыжий парень, обгоревший на солнце, явно только что из отпуска, он не имеет ни малейшего желания тут париться и облезать под неоновой лампой за компьютером. Он поворачивается к столу, перемещается на вертящемся стуле поближе к клавиатуре.
– Фамилия?
– Харрис.
Он ждет. Я повторяю по буквам. Он щурится, нажимает на клавиши, спрашивает, не из тех ли я Харрисов, что производят хлеб для тостов. Отвечаю: нет.
– Имя?
– Мартин.
– Как женское?
– Нет, произносится «Мартин», но…
– По-французски будет «Мартен».
– Вот-вот.
– Род занятий?
– Ботаник.
Начинаю было повторять по буквам, полицейский сухо обрывает меня, он, мол, сам знает, что это такое: растения.
– Садовник, короче, – переводит он.
– Не совсем. Я заведую лабораторией в Йельском университете, а в настоящее время работаю в отделе биогенетики НИАИ.
– Как пишется?
– Национальный институт агрономических исследований, сектор 42, в Бур-ла-Рен по адресу: 75, улица Вальдека-Руссо.
Он вздыхает, жмет указательным пальцем на клавишу, стирая лишнее, – врубился наконец.
– Дата рождения?
– 9 сентября 1960.
– Место рождения?
– Орландо, штат Флорида.
– Стало быть, гражданин США.
– Да.
Мой собеседник с укоризной кивает на сидящих вдоль стены ряженых и сообщает, что Хэллоуин, между прочим, это обычай моей страны. Изображаю лицом скорбное сожаление – лучше согласиться, иначе помощи я не дождусь.
– Адрес во Франции?
– 1, улица Дюрас, Париж, восьмой округ.
– Предмет жалобы?
– Незаконное присвоение личности, попытка мошенничества, клевета, злоупотребление доверием…
– Эй-эй, я печатаю двумя пальцами!
Он заставляет меня повторить, прерывает, чтобы ответить на звонок, открывает какой-то файл. Продиктовав список имен, вешает трубку и, щелкнув мышкой, возвращается к моему заявлению.
– На кого хотите подать жалобу?
Секунд на пять повисает молчание; он поднимает голову, повторяет вопрос. Я выдавливаю из себя:
– На Мартина Харриса.
Он хмурится, смотрит на экран, вскидывает на меня глаза, медленно произносит:
– Вы подаете жалобу на самого себя.
– Нет… На того, кто занял мое место. Я не знаю его настоящего имени.
– Подробнее, пожалуйста.
– Я попал в аварию, шесть дней пролежал в больнице Сент-Амбруаз, а когда вернулся, обнаружил этого человека у себя дома.
– Незаконное вторжение?
– Можно назвать это и так. Он выдает себя за меня.
– Двойник, стало быть.
– Вовсе нет. Но я не успел познакомиться с соседями: сразу по приезде попал в аварию. Уж не знаю, как этот тип ухитрился, но он просто-напросто живет под моим именем.
Полицейский перечитывает то, что успел записать, добавляет мои последние показания, задумывается. О Лиз я не упомянул чисто инстинктивно. Я вижу, что пока моя история кажется ему правдоподобной, и не хочу превращать ее в адюльтерную разборку – хватит с меня охранника. Жалобу на незаконное присвоение личности принять обязаны. А вот если жена не признает мужа при свидетелях, это уже подозрительно.
– Брижит!
Его коллега откликается на зов, подходит.
– Дом один по улице Дюрас, кажется, выходит на Фобур,[1]1
Имеется в виду Фобур-Сент-Оноре – фешенебельная улица в центре Парижа. – Здесь и далее примеч. перев.
[Закрыть] так?
– Сейчас пошлю кого-нибудь.
– Присядьте, пока мы все проверим.
Я киваю, немного растерянно: уж очень быстро и просто все получилось. Направляюсь к ряду привинченных к стене пластмассовых стульев, но тут он окликает меня:
– Кто-нибудь может подтвердить вашу личность?
Я задумываюсь.
– Хозяин моей квартиры. Это мой коллега, профессор Поль де Кермер. Он пригласил меня во Францию для совместной работы и предоставил эту квартиру, она досталась ему от матери, и…
– Так вы квартиросъемщик или гость?
– Все будет зависеть от результатов нашего сотрудничества… Если мы решим продолжать исследования, думаю, что НИАИ начнет оплачивать мне жилье…
– Вы знаете его телефон?
– 06-09-14-07-20.
Слишком уж гордо я это произнес, но все вспоминается так легко, без усилий, и каждый раз это лишнее доказательство – пусть даже мне нет нужды проверять свою память, а этим тоном отличника, отбарабанивающего вызубренный урок, я рискую вызвать подозрения.
– Автоответчик, – говорит полицейский, передавая мне трубку.
– …Оставьте сообщение после сигнала, – слышу я голос Кермера, – и я перезвоню вам, как только смогу. Би-ип.
– Добрый день, Поль, это Мартин Харрис. Извините, что беспокою, но не могли бы вы перезвонить мне немедленно, я сейчас в…
Рыжий полицейский поднимает глаза и кивает мне на прикнопленный к стене листок, где указан номер телефона. Я диктую его автоответчику моего коллеги, а потом добавляю тем же тоном в ответ на вопрос, который наверняка возник у него при чтении последнего номера «Нэйчур»:
– По поводу орхидеи-молота: подтверждаю, она действительно опыляется тиннидеей, а не горитой.
Я возвращаю трубку полицейскому, который занят распечаткой моего заявления и никак не реагирует. Я уже злюсь на себя: вздумал демонстрировать свои познания, да еще так нарочито, что этот парень, чего доброго, заподозрит подвох. И зачем – ведь до сих пор у него не было причин сомневаться в моей искренности?
Мучительный страх скручивает желудок; я сажусь среди подростков, которые перешептываются, хихикая, на своем непонятном языке. Появляется уже знакомая мне Брижит, она подходит к трем скелетам слева от меня с каким-то списком и телефоном в руках, жестом просит их ответить ее собеседнику, потом берет трубку сама, слушает и говорит рыжему:
– Это не албанцы.
– А, черт! Что еще осталось?
– Белоруссия, Босния, Эстония… – вяло перечисляет девушка, водя пальцем по списку.
– А чеченцы? – напоминает потерпевший, толстый мужчина в клетчатом костюме, с крайнего стула.
– Нет у нас такого переводчика.
– Черт бы драл эти восточные страны, – ворчит толстяк.
– В восьми случаях из десяти, – уточняет Брижит, – это французы прикидываются, знают, что с нелегалов взятки гладки.
Потерпевший, вряд ли собираясь отказываться от расовых предрассудков, разочарованно замолкает; потом поворачивается ко мне – мол, посочувствуйте, – и принимается рассказывать через головы трех подростков, как они вытащили у него бумажник, пока он фотографировал обелиск на площади Конкорд. Я рассеянно киваю, занятый собственной проблемой.
– А у вас, – проявляет он солидарность, – у вас-то что украли?
– Все.
Мой ответ предельно краток. Он отпрянул, уставился на меня озадаченно, ждет продолжения. Я отворачиваюсь. Брижит и рыжий зависли на телефонах, с ленцой прочесывая переводческие круги. Если они заняли все линии, как же мне дозвонится Поль де Кермер? В то же время мне почему-то страшно и не хочется, чтобы он дозвонился. До чего же быстро поддаешься абсурду! Я по-прежнему точно знаю, что я – это я, но в окружающих уверен все меньше.
Вооруженный отряд топочет по лестнице, выбегает на улицу. Хлопают дверцы машины, воет сирена. Я сижу, уставившись в стену. Брижит идет к автомату с напитками, спрашивает у механика, который его чинит, сколько это будет продолжаться. Тот неопределенно поджимает губы. Я машинально прокручиваю в памяти всю свою жизнь: готовлюсь дать отпор, ищу неопровержимые доводы, которые убедили бы полицию. Но сомнение с каждой минутой все сильнее отравляет мозг. Нет, любовнику Лиз, кто бы он ни был, не хватит наглости явиться сюда и выдавать себя за меня в моем присутствии. Они просто не откроют полицейским дверь, затаятся, сделав вид, будто никого нет дома, и мне останется только обратиться в консульство. Без документов, удостоверяющих личность, я ничего не добьюсь.
Рука болит меньше, но пальцы все такие же распухшие. Я пытаюсь ослабить тугую повязку, которую наложили в больнице, а сидящая рядом девчушка между тем засыпает, привалившись к моему плечу и запрокинув безмятежное личико под ведьминским гримом.
– Кончится когда-нибудь это издевательство?
Это рявкает… кто? лже-я? – ворвавшись в участок.
Не оглядываясь на следующих за ним по пятам полицейских, он подлетает к окошку, колотит в него ладонью и требует комиссара.
– Его нет, – флегматично отвечает рыжий. – И потише, пожалуйста. Ваши документы!
Я встаю. Самозванец достает паспорт, швыряет его на стол и оборачивается ко мне. Лицо его непроницаемо. Полицейский проверяет документ.
– Подите-ка сюда! Вы, вы!
Я подхожу, стараясь держаться как можно непринужденнее, хотя пульс у меня зашкаливает.
– Мартин Харрис, говорите? – шипит рыжий и сует мне под нос раскрытый паспорт.
У меня отваливается челюсть. Имя, дата и место рождения – все мое. И его фотография.
– Шутки шутить вздумали? Нам тут, по-вашему, больше делать нечего?
– Но это же я! – бормочу я растерянно, показывая на него. – Допросите его и меня тоже – увидите, что это не он!
– Довольно, месье, не то сядете за оскорбление при исполнении!
Я примиряюще поднимаю руки, заверяю его в своем уважении к мундиру и умоляю помочь мне разоблачить самозванца, который вдобавок раздобыл фальшивые документы на мое имя.
– Голословное обвинение. Этот документ выглядит совершенно нормально, – говорит полицейский, листая паспорт.
Я собираюсь было потребовать экспертизы, но вижу штемпель о въезде во Францию на последней страничке, там, где поставили его мне в прошлый четверг.
– Ну что, убедились? Вот и отлично. А теперь оставьте этого господина в покое, ясно?
– Постойте, ну посудите сами: зачем бы мне на него заявлять, если бы я был не я?
– Это к психиатру.
Я перевожу взгляд на сероглазого блондина, тот смотрит на меня с вызовом, скрестив руки на груди, и нагло ухмыляется: мол, видишь, верят мне, а не тебе. Я перебираю в уме тысячу подробностей, которых он не может знать, и говорю полицейскому:
– Спросите, как звали его отца!
– Вы сказали: его отца, – с нажимом произносит тот и улыбается улыбкой победителя. – Фрэнклин Харрис, – чеканит самозванец, – родился 15 апреля 1924 года в Спрингфилде, штат Миссури, умер 4 июля 1979 года от сердечно-сосудистого коллапса в Медицинском центре Маймонида в Бруклине.
– Все верно? – спрашивает меня полицейский, заметив, как я судорожно вцепился пальцами в край стола.
– Ему-то откуда знать? – фыркает блондин.
Я уже кричу, объясняя, что причиной смерти был не сердечно-сосудистый коллапс, а аллергия на йод.
– Которая и вызвала коллапс! – заявляет он. – Кто вам это рассказал? Детектива наняли, да?
Полицейский смотрит на меня со столь явным предубеждением, что выбивает у меня почву из-под ног.
– Постойте, не поддавайтесь на провокацию: он же все перевернул с ног на голову!
– Мой отец умер от коллапса, вызванного аллергией на анестезию с йодом, когда его готовили к операции по поводу заворота кишок, – как по-писаному шпарит этот тип, до того уверенно, что я не нахожу слов. – Он ел хот-доги на пари, и ему стало плохо…
– Неправда! Это было не пари, а ежегодный конкурс по поеданию хот-догов, который устраивает сеть ресторанов «Натан» в День независимости! Мой отец выигрывал его три года подряд и перечислял половину премии сиротскому приюту на Кони-Айленде.
