Текст книги "Созвездие Льва, или Тайна старинного канделябра"

Автор книги: Диана Кирсанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Перед отъездом царь навестил его и, смеясь, приказал считать дракона, который изуродовал внешность шулера, царским подарком – «дабы неповадно было впредь шельмам за столы картежные садиться и о тяжелой руке моей завсегда помнить».

– Это все, что пока известно о втором канделябре, вывезенном Петром из Франции, – закончил Женя, который к середине рассказа заметно воспрял и избавился от застенчивости. – Можно только предположить, что Родиону Аряскину не доставляло удовольствия каждый день видеть перед собой дракона, так помявшего ему личность. И скорее всего бывший царский приближенный постарался избавиться от канделябра при первой же возможности. Наверное, передарил кому-нибудь там же, в Германии, или продал.

– А тот канделябр, который остался у Петра Первого?

– О, о нем известно гораздо больше. Некоторое время он стоял в кабинете Петра в Петергофе, затем, уже в екатерининские времена, попал в Зимний дворец и сейчас пылится где-то в запасниках Эрмитажа.

– Это точно?

– Думаю, да. Я делал запрос – мне ответили, что да, все правильно, бронзовый канделябр XVII века, отлитый по эскизу Джованни Баттиста Тьеполо, значится в музейном фонде Петербурга. Особой ценности не представляет, так что широкая публика вряд ли его увидит.

– А почему вы делали такой запрос? Почему вас заинтересовал именно этот дракон?

– Меня вообще заинтересовала история этой поездки Петра по Европе. Я решил, что эта тема станет моей дипломной работой. А если бы мне удалось при этом отследить историю и всех ее экспонатов, то очень может быть, что такую работу мне засчитали бы не только как диплом, но и как первый шаг на пути к званию кандидата наук…

– Ясно. А теперь: вы ведь простите, что я задаю так много вопросов, правда? Честное слово, на это есть свои причины, и я вам тоже потом кое-что расскажу… А теперь вы объясните мне, что именно имела в виду ваша начальница, когда говорила о странной истории, которая случилась с журналом «Русский антиквар»? Его что, украли?

Женя сделал какой-то неопределенный жест плечами и сильно побледнел.

– Это… Это просто какой-то мифический случай. Этот журнал… Он сгорел.

– То есть? Его подожгли?

– Нет. Он сгорел сам по себе, ночью в запертом ящике, куда мы кладем заказанную литературу. Знаете, как бывает? Читатель приходит, заказывает какую-нибудь книгу и журнал, целый день с нею работает вот там, в зале за столом, а потом подходит время идти домой или еще куда – в общем, нужно прерывать работу. А тратить время на поиски нужной литературы, снова и снова выписывая ее из каталога и дожидаясь, пока библиотекарь поднимет ее из хранилища, не хочется. А выносить книги и журналы за пределы читального зала нельзя. Тогда он подходит к нам и просить отложить ему книгу до завтра. В этом случае мы запираем все, что ему нужно, в специальный ящик, и на следующий день читатель просто предъявляет свой документ и снова получает книги уже из этого ящика…

– Ясно, ясно, я поняла это все с самого начала. – Не в силах сдерживать свое нетерпение, Вероника снова схватила парня за руку. – Дальше, что дальше?

– Четыре дня назад к нам пришла женщина, она попросила журнал «Русский антиквар» за 1872 год…

Жека запомнил эту читательницу по двум причинам: во-первых, Елена Дмитриевна, так звали заведующую залом редкой книги (ту самую, к которой обращалась Вероника), отлучилась на какое-то короткое совещание и на месте выдачи книг оставила вместо себя Жеку, который сильно робел в новой для себя роли и невольно вглядывался в каждого, кто с ним разговаривал. А во-вторых, женщина попросила именно «Русский антиквар», то есть журнал, с которым Женя и сам наметил для себя поработать именно в этот день. В номере за 1872 год была помещена статья о канделябрах, которые были чем-то знамениты в России, и студент не без оснований рассчитывал отыскать в ней что-нибудь важное для своей будущей диссертации.

– Как она выглядела? Эта читательница?

– Ну как – обыкновенно… – По лицу робкого юноши было видно, что вопросы о женщинах вгоняют его в невольный страх и трепет. – Среднего роста, волосы светлые: немного с сединой, вот здесь и здесь…. – он покрутил руками вокруг висков и около лба. – Прически особой не было, просто заколоты на затылке… Одета… Одета, я не помню как, вроде бы синий костюм. На каблуках. В руках папка в кожаной обложке, как у многих, там наверняка бумага и ручка, с сумками же сюда заходить запрещено…

– А особые приметы? Глаза, нос, подбородок? Может быть, украшения?

– Да не помню я… – тоскливо произнес Жека. – Какие глаза. Ну зачем мне ее глаза… А украшения? Ну, кажется, было что-то. Какие-то белые бусы. Несколько раз обмотаны вокруг шеи, ну то есть не то чтобы обмотаны, а красиво так уложены: на отвороте блузки… И все, больше я ничего не помню!

«Сходится! Боже мой, сходится! – лихорадочно думала Вероника. – Светлые волосы с сединой, жемчужная нитка бус, среднего возраста и среднего роста! Это наверняка та самая женщина, которую мы с Адой нашли в квартире антиквара!»

– Так, а дальше? – тормошила она студента.

– Ну, она оставила мне свой читательский билет, взяла журнал, села с ним в самый дальний угол зала… Просидела часа, может, полтора, я два раза мимо проходил к каталогам, видел – сидит, листает… Потом принесла мне его обратно, попросила отложить. Завтра, говорит, вернусь поработать. Я взял, фамилию ее записал на отдельном бланке и все вместе в ящик положил… Специальный такой ящик, я рассказывал… А утром…

На этом месте глаза Жеки вдруг расширились, он снова нервно потер руки, словно счищая с них налипшие грязь и сор.

– Утром я специально пришел пораньше, хотел посмотреть журнал, хотя бы просто пролистать, пока она не пришла и не забрала. Но… в ящике… там его не было! Журнала – не было! И бланка тоже с фамилией… Ничего не было!

– И куда?.. – Вероника хотела спросить: «И куда же он делся?», но тут Жека сам перебил ее – впервые с начала разговора:

– Я же говорю – сгорел! Кучка золы! Выдвигаю ящик – горстка пепла и больше ничего! Вопиющий случай в истории библиотеки! Никто ничего не может понять!

– И больше ничего?..

– Ничего, больше ничего не пропало и не сгорело! – крикнул Женя так громко, что на них с осуждением оглянулись другие посетители. – Более того, и это вообще самое удивительное, не пострадал даже сам ящик! Ни следов копоти или взлома, ни дыма, никакого намека на то, что пожар, скажем, начался, а потом внезапно прекратился! Да что там, даже пусть не пожар, просто поджог – нет! Совершенно непонятная история: положили журнал в ящик, а утром достали из того же ящика горстку пепла. И кругом все в порядке. Фантастика!

– Да уж, фантастика… – пробормотала Вероника.

Она задумчиво смотрела на возбужденного Жеку, на белом лице которого теперь полыхали пунцовые пятна, и вспоминала кадры из очень старого фильма… детектива… нет, фильма про шпионов, именно так…

Там жуткий тип с кривой ухмылкой, в черном плаще и шляпе, надвинутой на самые глаза, опрыскивал бумагу какой-то жидкостью из маленького пузырька, а затем, сложив вдвое, складывал в конверт и отправлял по адресу. А отправитель потом получил письмо, которое сразу после прочтения рассыпалось у него в руках в черную золу.

Так ли это произошло здесь, в читальном зале главной библиотеки страны, или нет, но ясно одно – в этой истории не обошлось без вот этих вот или подобных шпионских штучек. С применением химикатов. Жека говорит, что женщина унесла журнал в самый конец читального зала, а уж что она там с ним делала: может быть, опрыскивала специальным раствором, кто видел? Да и кому было интересно за этим наблюдать?

– Это все, что я знаю, – продолжал тем временем практикант. – Если, конечно, не считать того, что в тот же день разразился большой скандал. Такие случаи в нашей библиотеке – настоящие ЧП, тем более что, если быть совсем точным, ничего подобного здесь до сих пор отродясь не происходило. Все забегали, сам директор приходил смотреть, стали искать следы вчерашней читательницы – но ничего не нашли. Она как в воду канула! А читательский билет оказался фальшивым, на чужое имя. Вызывали, конечно, милицию, но они, – тут Жека очень выразительно развел руками и пожал плечами, как бы передразнивая реакцию милиционеров, – сказали, что случай, конечно, загадочный, но мелкий. Всего лишь один-единственный журнал позапрошлого века – не бог весть какое культурное достояние сгорело. И уехали.

– Так, так. И больше ничего?

– Нет, я все рассказал. Теперь ваша очередь.

– Моя что? Ах да! – Вероника на минуту задумалась: рассказать ему все или не рассказать? Но разве это честно – вытянуть у бедного студента всю информацию до самой последней капли, а взамен ничего не дать? «Расскажу!» – решила она.

И рассказала.

* * *

Нечего и говорить, что Жека слушал ее с открытым ртом. Пунцовые пятна, горевшие на его лице, расплывались и сливались в один багровый нездоровый румянец – какой проступает от волнения на щеках и лбу очень светлокожих и нервных людей. Пару раз мальчик хлопнул белесыми ресницами, один раз шмыгнул носом.

Вероника дошла уже почти до самого конца того, что знала, но тут в кармане заверещал мобильник. Она даже чертыхнулась про себя: как не вовремя! Все-таки приятно, когда тебя слушают с таким интересом – до сих пор ей не часто удавалось становиться в центре внимания!

– Да! – коротко ответила Вероника, даже не успев посмотреть на дисплее, кто звонит.

Знакомый глубокий голос, чуть растягивающий слова, был нетороплив и спокоен:

– Здравствуй. У тебя все в порядке, детка? Если ты не особенно занята, я бы предложила встретиться.

Ада! Наконец-то! Вероника чуть не подпрыгнула на месте от нетерпения: конечно, встретиться было просто необходимо – особенно сейчас! Когда у нее такая сногсшибательная новость!

– Да! Да! Надо увидеться – обязательно! Когда?

– Ты помнишь то кафе на Арбате, где мы…

– Да, я поняла! Давайте там! Когда?

– Ну, скажем, часа через два?

– Да! Я буду!

Ада хмыкнула и отключилась в своей обычной манере – ничего больше не добавив и не попрощавшись.

– Кто это? – робко поинтересовался Жека, хлопая глазами. – Кто-то, кто тоже запутан в этой чертовой истории?

– Ну, можно и так сказать, – уклонилась она от прямого ответа. – Знаешь что? Ты можешь сейчас поехать со мной?! Отпроситься у своей начальницы, я не знаю, соврать что-нибудь, а может, даже и правду сказать – тебя отпустят! Вам с Адой надо познакомиться, и ты расскажешь ей то же самое, что и мне!

Он кивнул, но как-то не очень уверенно. Влажная от пота, спутанная челка упала ему на лоб, почти полностью закрыв глаза. Приподняв тонкую руку, от отвел челку в сторону и глянул на Веронику, не скрывая своего сомнения:

– А это правда нужно? Если честно – очень не хочется во все это ввязываться. Я историк, исследователь, чистой воды архивная крыса, а не… не знаю, как назвать…

– Обязательно нужно! – заверила Вероника. – Ада – она… Она удивительная! Она может только посмотреть на тебя и сразу многое рассказать и понять! Может быть, даже такое, что после разговора с ней ты вспомнишь о чем-нибудь таком, чего раньше и не помнил! Пойдем, а?

– Ну не знаю… Наверное, я действительно должен пойти с вами?

– Да конечно же!

– Хорошо. Тогда подождите меня, я предупрежу заведующую. И… – Тут он впервые улыбнулся, ужасно смущенно, но именно поэтому очень обезоруживающе: – И еще простите, но мне надо… Вы не обидитесь? Я, похоже, переволновался.

Вероника смотрела на него, ничего не понимая. Парень нервно облизал губы и неслышно произнес: «В туалет». Покраснев, она поспешно поднялась с места.

– Я… – Ситуация показалась еще более глупой, и девушка села обратно на диванчик. – Я подожду тебя здесь.

Парень кивнул и потрусил в читальный зал. Высокий крепкий человек в коричневом костюме, до сих пор сидевший напротив них и все время что-то азартно чиркающий в бумагах, разложенных прямо на коленях, поспешно собрал листки в стопку и поспешно пошел в ту же сторону.

Вероника не обратила бы на него внимания, если бы, проходя мимо, обладатель коричневого костюма не подмигнул ей развязно и хамовато, как старой знакомой, и затем скосил глаза на ее колени. Невольно натянув юбку пониже, она вскинула на наглеца глаза – но он уже скрылся за дверьми читального зала.

Женя вернулся через несколько секунд, на ходу кивнул Веронике, показал на пальцах – «две минуты!» – и скрылся за углом, там, где, наверное, располагался мужской туалет.

Она вздохнула. Оглянулась по сторонам. Машинально прочла все вывески и таблички, которые могла увидеть. Встала, разминая ноги, прошлась туда-сюда по коридору. Детально рассмотрела картины, что были развешаны по стенам, прочла объявление о том, что библиотеке требуются технические работники и программисты.

Снова села на все тот же диванчик. Посмотрела на висящие на стене стеклянные часы: прошло не две минуты, а более получаса. Жеки не было…

«Неужели сбежал? Вот уж странно, с чего бы это?! Да нет, сейчас вернется!»

Но тревога нарастала. Стеклянные часы отсчитывали минуту за минутой. Как бы то ни было, а даже женщина не будет столько времени «пудрить носик», зная, что ее дожидаются, причем по делу!

Терпение закончилось. Вероника решительно встала с дивана и отправилась на поиски мужского туалета.

Дверь с соответствующей табличкой обнаружилась быстро – буквально за углом. Вероника остановилась в нерешительности прямо возле нее, прекрасно сознавая, как глупо она выглядит. Ну, и что дальше? Не врываться же внутрь, раздавая всем извинения и уговаривая Жеку поторопиться!

Но тут из туалетной комнаты, едва не зашибив Веронику дверью, вышел тот самый здоровяк в коричневом костюме и с папкой под мышкой. Притормозив от неожиданности, он снова, приподняв брови, окинул девушку наглым взглядом, а потом присвистнул, сложив губы трубочкой.

– Милашка, вы не ошиблись? Если вам точно сюда, то – прошу…

Кривляясь, он распахнул дверь, заставив Веронику отшатнуться.

– А если вам все-таки в другую сторону, то позвольте проводить…

Но Вероника уже не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к кафельному полу, на который падал треугольник света из раскрытой двери – еще одна полоса света пересекала туалетную комнату из раскрытого окна. По ступенькам одной из кабинок и дальше, к серым плитам пола, извиваясь, текла алая струйка…

Голованово, 1712 год

– Блудово семя!

Все село знало, что разбитная Марфа родила Сашу в девицах. И хотя впоследствии барин, снабдив надоевшую ему любовницу хорошим приданым, выдал ее замуж за своего дворового Панкратия, правда о Сашином рождении была известна всем без исключения.

С самого раннего детства девочке внушали, что она «меченая»: замуж приблуду никто не возьмет, какой там красы несказанной девка ни будь, а на положение баловницы семьи ей и вовсе рассчитывать нечего: после свадьбы с Панкратием Марфа, быть может, чувствуя свою вину, а может, будучи просто ненасытной до грубых мужицких ласк, беременела каждый год и за первые же пять лет супружества нарожала мужу четырех сыновей. Все были живы и здоровы – деревня посчитала это за божий знак, свидетельствующий о замоленном Марфой грехе, – и все считались законными детьми, на которых не падала тень материнской репутации.

Когда четверо здоровых парней, с косами на плечах, бок о бок возвращались с сенокоса, им уважительно уступали дорогу. А вслед босоногой девчонке с изумрудно-зелеными глазами и толстой косой необычного для этих мест оттенка, которая целыми днями сновала по двору с веником или коромыслом, плевались:

– Блудово семя! – А потом перешептывались в том смысле, что, мол, чего это она «смотрит своими буркалами проклятыми, будто съесть хочет?! Никак, бесовский огонь горит в девке, надо батюшке сказать, пусть огласит ее да и выгонит из деревни – не ровен час, камнями побьем, не брать бы греха на душу!»

В груди у Саши действительно горел огонь. Душу жгла ненависть ко всем этим мужикам и бабам, которые не упускали случая бросить ей в спину грязное, черное слово; к парням, что свистели вслед, а сами норовили то и дело прижать и облапить ее за первым же плетнем; к матери, которая совершенно не интересовалась единственной дочерью, потому что от девки какой же прибыток? И наконец, к отцу, хотя Панкратий, Саша уже знала это, не был ее настоящим отцом. Девочке не исполнилось еще и пятнадцати лет, а душа ее уже была полна презрения ко всему, что ее окружает. Она смутно чувствовала, что достойна лучшей доли. И инстинктивно, не отдавая себе в этом отчета, стремилась найти и понять эту долю. Но что же можно было понять в пятнадцать лет, если ты идешь по жизни безо всякого провожатого и сама эта жизнь больше похожа на блуждание ощупью впотьмах?

Только и было хорошего в ее положении, что тяжелого крестьянского труда, к которому с раннего детства приучали деревенских детей, Саша не знала. Боярин Головнин, хоть и сбыл с рук любовницу, все же считал зазорным, чтобы его дитя, пусть и от дворовой девки, «хвосты коровам крутило». Об этом желании своего благодетеля Панкратию, конечно, было известно.

Поэтому Саша, на зависть всей деревне, выполняла только самую посильную работу по дому. Этой работы в большой семье, конечно, хватало, но трудно ли юной деве встать с петухами, приготовить всем поесть, а затем убрать в избе да натаскать воды? Такое житье, по крестьянским понятиям, было даже вольготным, и девушка, назло перешептываниям и кумушкам, чьи спины были согнуты жатвой, а руки почернели от земли, расцветала навстречу им яркой, волнующей красотой.

Даже уродливый, высоко перетягивающий грудь сарафан не мог скрыть манящей гибкости ее тела, выпуклых бугорков нежной девичьей груди, быстрых ног, легких движений. А глаза – колдовские, зеленые, как сочная весенняя трава?! А коса – цвета растопленного меда и с руку толщиной?! А сами эти руки – белые, прозрачные, аж глаза слепит смотреть?!

– Бесово семя! – плевались бабы, беснуясь от зависти, когда Саша, высоко подняв голову с по-царски уложенной косой, проплывала мимо них, оставляя за собой чувственный, влекущий аромат, которым словно пропитывался сам воздух вокруг нее. И едва не кончались от злости, если видели – а видели они ее часто – Сашину презрительную усмешку, запрятанную в уголках красиво очерченных губ.

Деревня не принимала Сашу – все в ней было не такое, не наше, не похожее на привычное представление о девице на выданье. Да и разве ж она была – «на выданье»?! Разве б кто из мужиков решился бить барину челом за то, чтобы разрешил жениться на этой ведьме? Охотников не находилось, хотя и снилась Саша деревенским парням – вот такая, с белой рукой на коромысле и насмешливым прищуром колдовских глаз, какую они видели ее у колодца, потом долго провожали жадными глазами уходящую от них гибкую, чуть раскачивающуюся от тяжести ведер фигуру.

Хотя кто знает? Может быть, хотя бы один из грезивших Сашей парней, истомленный этими снами и еще больше – тем самым влекущим и чувственным благоуханием, которое следовало за ней, в какую бы стороу она ни направлялась, в конце концов не выдержал бы и кинулся к барину просить Сашиной руки! Быть может, таких парней было бы даже несколько, и многие из них были бы готовы покалечить друг друга в извечной драке самцов за самку, если бы только девушка хотя бы полсловечком, хотя бы движением мизинца, хотя бы мимолетной дрожью ресниц дала понять, что оказывает кому-нибудь из них предпочтение!

Нет, она была холодна, молчалива и насмешлива. И все дальше и дальше отдалялась от деревенских, все чаще выбирая для редких прогулок самые дальние, только одной ей ведомые тропы.

Уходила в луга, до ноющей усталости в ногах бродила по разнотравью трав, плела венки из васильков и белых ромашек, надевала на голову, словно корону, и садилась на пригорок, обняв руками колени, и часами смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с землей. Но жизнь из-за этого, как смутно думалось Саше, там не заканчивалась, а может быть, и вовсе напротив – была лучше и веселее. Ибо для чего же сотворил нас господь, как не для того, чтобы дать возможность порадоваться хотя бы на малое время!

Именно такой – в уборе из полевых цветов, с полураспущенной косою, в простой домотканой рубахе, босой, увидела ее однажды барыня Головнина, которая проезжала мимо села в карете, запряженной тройкой лошадей. Стоял душный, знойный июль. Толстая барыня, закутанная в черное вдовье одеяние, изнывала от жары и высунулась из окна кареты в надежде глотнуть хотя бы малость прохлады. Однако ж залитый солнцем луг, напротив, казалось, сам источал зной; даже марево поднималось над цветами и высохшими травами.

Барыня высунулась из окна кареты и больными от мигрени глазами осмотрела окрестности – нет ли где тени. Но тени не было, и Головнина уже намеревалась нырнуть обратно в свой душный, пропитанный запахом пота и ладана гроб, когда увидела неторопливо бредущую в сторону села девку. Раздражение выплеснулось сразу.

– Кто такая? – брюзгливо спросила она у кучера.

Он пожал плечами и крикнул:

– Эй! Подойди, барыня требует!

– Чья будешь? – спросил кучер у Саши. Барыня смотрела на Сашу с растущим раздражением: надо ж, и смотрит прямо, глаз не прячет. Наглючие какие стали эти девки! Вот разве б в старое время посмела какая так?

– Из Голованова я, – сказала Саша. – Головниных мы люди: Панкратия Головнина дочь.

Село Голованово, где жила Саша, принадлежало боярской фамилии Головниных. Почти все жители села носили ту же фамилию, поэтому никто не удивился ее ответу.

– Зовут как?

– Сашей.

– Сашей… – брюзгливо протянула барыня. – Санька ты, а не Саша! Пошто в поле не пошла?

– Батя не пущает.

– Ишь ты! А вот я ему… Чья, говоришь, дочь?

И вдруг мертвенная бледность разлилась по лицу барыни. Вцепившись руками в дверцу кареты, она пристально глянула на Сашу, обшарила горящими глазами ее всю, с головы до ног. Девушка невольно отступила перед этим взглядом, исполненным непонятной ей ненависти.

– Панкратия… Панкратия Головнина?! – прохрипела барыня. – Который в дворовых у барина?.. Прочь! – вскричала она, махнув на Саню, точно отгоняла ворону. – Прочь отсюда!!! Артамошка! Что стоишь, дурень? Трогай!!!

Ошалевший от внезапного напора кучер, бестолково суетясь, взобрался на козлы и взмахнул вожжами. Разморенные жарой, кони нехотя тронулись с места.

– Трогай, болван! Выпорю!!!

Лошади и карета, взметая пыль, понеслись по дороге. Растерянная Саша осталась стоять на обочине.

«Она! Она! Сподобил же господь – увидела – она! – откинувшись на подушки в глубине кареты, Головнина судорожно хватала ртом воздух. – И ведь похожа, ах, как похожа! Ведьма! Сколько ей сейчас? Должно, шестнадцать… Да, шестнадцать! А вытянулась – ну совсем девка… И ведь хороша! Ведьма!»

В груди жгло – даже сквозь руку ощущалось. Головнина перенесла ладонь на лоб и застонала. Перед глазами вновь встало Сашино лицо – девка смотрела нагло, ухмыляясь и дразня, даже кончик розового языка высунула и глаза сощурила, хотя бесовский огонь в них было не сдержать – да, еще бы! Ведьма!!!

* * *

Долгих шестнадцать лет она жила под ливнем попреков. Муж, которого она любила без памяти, готова была бы ноги ему мыть и воду пить, а понадобилось бы – и босиком по снегу за ним идти – вот как любила! – состарил и закабалил ее в первые же годы супружества. «Яловая корова!» – орал он, наливаясь бураком, и в Настасье все сжималось, краска стыда и обиды заливала лоб и щеки… И ведь нельзя было слово сказать поперек, хотя что с того – ведь он свирепел уже от одного ее вида. И молчала ли, говорила ли Настасья, все одно – муж шагал к ней, обжигая сивушным дыханием, и кожа на голове взрывалась болью, будто сотни иголок воткнули! Благоверный одним движением наматывал косу на кулак и волок ее, рыдающую, в сени, дворня разбегалась – барин, уча барыню, был куда как страшен, под руку попадаться не моги!

А в сенях вожжи срывались с гвоздя, и юбка задиралась на голову, и жестокая рука оставляла на спине и ногах синюшные полосы, которые едва успевали сойти до следующего раза! «Гаврюшенька, сокол!.. Да за что же?!» – выла Настасья от боли и обиды, ползая по полу за мужниными ногами и обнимая эти ноги, обутые в крепкие скрипучие сапоги. «За то, что даром хлеб ешь! Родить не можешь, корова!» – хрипел он, снова занося руку.

Выбившись из сил или насытившись своим зверством, мучитель уходил, отшвырнув вожжи носком сапога и оставив двери открытыми, – и ведь дворня видела, как она корчится на полу, избитая, растрепанная, с мокрым от слез лицом:

– Чтоб ты света не дождался, мучитель!

Отлеживалась часа два, изредка припадая к кружке с водой. Кадка стояла тут же, зимой вода покрывалась наледью, и приходилось собираться с силами, чтобы разбить эту тоненькую корочку. Поднималась, цепляясь руками за бревенчатые стены. Брела обратно в дом, тяжело переступая распухшими ногами, падала на постель. А ночью повторялось все то же самое – только теперь он бил ее кулаком, накрыв голову подушкой, и она задыхалась от крика и слез, а пудовый кулак впечатывался в грудь, живот, ноги!

– Убьешь ведь, изверг!

– И убью! Даром хлеб ешь, корр-рова!

Однажды она крикнула в отчаянии:

– Что ж ты со мной делаешь, кровопийца?! Да кабы тебя так?! Да ты поспрошай у людей – в нашем роду все бабы рожали – знать, твое это семя прокисло! Тебя бог наказал, иначе я б в первое же лето понесла!

– Не ври, корр-рова! – хрипел он. – От меня дворовая родила – девка здоровая, по сей день по деревне пятками траву мнет! Это ты, сука, столько лет на моей шее – и хотя бы разок забрюхатела!

И чего она только не делала – и к Яузе ходила на вечерней заре, умываться заговоренной водой, и крапивой хлесталась, и заячьим пометом, по наущению бабки-ведьмачки, живот терла, и велела многорядно рожавшим бабам на своей рубахе по полдня высиживать… Не помогало! И все это время вспоминались мужнины слова – о том, что какая-то девка, затяжелев от него, родила… Ох, и ненавидела она и девку эту, и ее выродка! Отравила б недрогнувшей рукой – вот как ненавидела! Одно удержало: коли б муж узнал, утопил бы ее, как котенка, да еще натешился б наперед…

С каждым годом побои становились все страшнее, но еще страшнее было видеть эту бешеную ненависть, которой загорались его глаза, стоило только им взглянуть на Настасью!

Настасья кожей чувствовала, что рано или поздно он ее убьет, и так оно наверняка и случилось бы, если бы смерть-спасительница не сжалилась над ней. На шестнадцатом году со дня свадьбы ирод умер от кондрашки. Сел вечерять – и упал головой в тарелку с дымящимися щами, кинулись подымать, а он уж и глаза закатил. На похоронах бабы выли, дворня мяла шапки, а Настасья смотрела на гроб сухими глазами, и ничего не было в душе – одни уголечки…

«Отольются: отольются тебе мои слезы! – шептала Головнина Саше, чей образ продолжал стоять перед ее глазами, хотя карета уже проехала не только сам луг, где осталась девушка, но и ниву, и лес и теперь приближалась к господскому дому. – Все из-за тебя, паскуда! Поломалась моя жизнь…»

Она и в самом деле была уверена в том, что не кто иной, как Саша была виновата в мучениях, которые долгих шестнадцать лет пришлось претерпевать от мужа. Если бы девушка оказалась кособокенькой, скудной умом, рябой, на худой конец – просто неприглядной, возможно, Головнина и сумела бы примириться с ее существованием. Но необычная Сашина красота, и самое главное – то, что девка явно и сама сознавала всю силу своих чар, лишало вдову покоя. Перед нею на минуту снова возник черный образ мужа с занесенной над нею рукой, и барыня застонала сквозь зубы, прикрыв глаза и непроизвольно дотронувшись до еле заметного шрамика над верхней губой. Это здесь кожу однажды рассекла мужнина плеть, и солоноватый привкус крови как будто снова чувствовался во рту… «Изведу! На корню изведу!» – стонала Головнина, тяжело ворочаясь на подушках кареты.

В последний раз громко цокнув языком, кучер остановился у господского дома.

* * *

Сопровождаемая по пятам стайкой богомолок и приживалок, которые, как тараканы, брызнули ей навстречу со всех щелей двора, Головнина широкими шагами прошла в дом. Тяжелые вдовьи юбки волочились за ней, навевая на окружающих суеверный ужас – до того барыня походила сейчас на большую черную птицу, чье появление не сулит доброму человеку ничего хорошего.

Толкнула резную дубовую дверь, прошла в горницу. Заметила, как при ее появлении в другую дверцу кто-то метнулся, судя по краю цветастого полушалка – баба либо девка. Высокий крепкий парень в вышитой рубахе поспешно сел на лавку, оглядел Головнину нахальными, смеющимися глазами. Потянулся к кадушке, захрустел моченым яблоком.

– Что же ты, друг мой, третий день со двора не выходишь? Этак с тобой и что-нибудь худое может сделаться, – недовольно сказала Головнина, присаживаясь на лавку напротив.

Говорила недовольно, а смотрела с любовью, пряча за суровыми словами гордость за их породу. Бездетная Головнина не могла без замирания сердца смотреть на красивого, справного Алешку: парень был – одно слово – бабья присуха, девичья погибель. По обе стороны лица спускались крупные кольца русых кудрей, глаза – такие, что утонуть в них, а грудь в три обхвата, и сам он весь ладный да пригожий. Дивно ли, что в Первопрестольной Алешеньке покою не было от всяких бесстыдниц?

Катерина Епанчина, родная сестра Головниной, всего месяц как прислала к ней сыночка Алешеньку, Христом Богом умоляя удержать парня в подмосковном имении хотя бы до Покровов. Забаловался Алеша в Москве, засмущал какую-то из тех девиц, что, стыда не имея, начали рядиться в срамное платье да отплясывать на балах, наравне с мужчинами. Еще бы чуть-чуть – и вышла бы беда; родня той девицы подала бы челобитную царю Петру, и окрутили бы Алешу на той бесприданнице; а разве такого удела желали мать и тетка единственному в роду продолжателю славной фамилии?

Алешенька ссылку принял без недовольства. Поселился у тетки на всем готовом, и дворня его полюбила, недаром же прошмыгнула какая-то девка в низенькую дверь! Ох, неспроста это! Да и то подумать – девки у них в Голованове были все как на подбор, кровь с молоком, розовые и налитые, до баловства да ласки дюже подвижные. Как не быть молодому парню охочим до такого!

– Хоть бы к соседям, что ли, съездил – развеялся. А то с самого приезда портки об лавку трешь, – проворчала она, продолжая исподволь любоваться Алешенькой.

– Да мне не скучно, тетенька.

– Вижу я, что не скучно! Ой, смотри, Алешка! Девок мне хотя бы не порти – их потом замуж выдавать, а у девки сам знаешь, какое главное приданое.

Он засмеялся, легко вскочил с лавки, потянулся. Даже под просторной рубахой было видно, как заходили по спине и животу бугры мышц. Не в силах оторвать взгляда от ладного, стройного и сильного тела, Головнина внезапно почувствовала ноющую боль в подвздошье: ведь достанется ж кому-то эдакий молодец, ох, и натешится же с ним кто-то, зацелует такой – и в рай не захочешь! Познает какая-то счастливица такое счастье, не будет у той молодухи повторения ее несчастливой доли…