Текст книги "Созвездие Овна, или Смерть в сто карат"

Автор книги: Диана Кирсанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Вот и я говорю! Вывод: Руфину увезли, пытаясь выдать ее за какую-то другую мертвую бабку. Именно бабку, потому что седые волосы покойной их не напугали – «не страшно», сказал молодой человек. Но тогда где же эта вторая бабка? Вариантов ответов много. Но один из них, а именно тот, что она находится в морге среди неопознанных тел, исключить легче всего. Сейчас я тебя к этому моргу опять подвезу, и ты выяснишь, поступали ли к ним до и после даты Руфининой смерти какие-либо неопознанные женские трупы.

– Опять в морг идти?! Почему я?

– Потому что у тебя там связи.

Я аж поперхнулась от его цинизма.

– Да уж… «У меня блат в морге» – очень жизнеутверждающе звучит…

* * *

Он действительно подвез меня к уже знакомому зданию из красного кирпича. Он даже хотел осадить нашу старушку с лихостью, для такого старого агрегата вовсе и не подходящей, – как тут, чуть не коснувшись «Фольксвагена» крылом, навстречу нам на спринтерской скорости пронеслась машина, кажется, желтая «Нива». Проскакивая мимо, она лихо прошелестела шинами по большой луже – сизая вода в ней возмущенно вскинулась, накрыла «Фольксваген» широким грязным крылом и медленно сползла вниз, оставив на боку и лобовом стекле нашего авто свой грязный автограф.

Антон злобно проводил взглядом уже скрывшегося за поворотом нахала и процедил сквозь зубы несколько слов, процитировать которые здесь я не берусь. И затормозил у морга без всякого шика.

Вздохнув, я нехотя вылезла из машины, вошла в корпус и, не оглядываясь, проделала уже знакомый мне путь: по полутемному коридору с потрескавшимся полом, вдоль выложенных желтым кафелем стен, мимо закрытых кабинетов – налево, вторая дверь за поворотом. Вот она. Я выбила костяшками пальцев на этой двери подобие стука и тут же, пользуясь своими короткими отношениями с господином Неунывайко, толкнула ее. Дверь легко подалась, скрипнула и остановилась, выпуская в коридорный полумрак треугольник дневного света. В кабинете никакого движения не ощущалось.

В недоумении я вытянула шею, заглянула – Павел сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и как будто дремал. Это показалось мне странным. Удивительно было не то, что он дремал (кто из нас отказался бы от возможности поспать на рабочем месте?), а то, что напротив него, ко мне спиной, навалившись на стол грудью, спала еще и какая-то незнакомая женщина. На ней тоже был белый халат и шапочка – сейчас она наполовину сползла с головы, выпустив на волю длинные русые волосы: они ниспадали по поверхности стола, почти касаясь пола.

Что-то в этой картине было не так, и я, чувствуя, как в мою спину подул резкий ледяной ветер, шагнула через порог, приблизилась к Павлу – и тут же зажала себе обеими руками рот, чтобы не заорать благим матом. Неунывайко и его соседка вовсе не спали, если, конечно, под словом «спать» не подразумевать известную идиому «спать вечным сном» – а именно это выражение подходило к ситуации больше всего.

Я ошиблась, когда подумала, что находящаяся в кабинете женщина была мне не знакома; это стало понятно, когда я осторожно убрала с ее лица волосы и увидела, как сквозь меня безо всякого выражения смотрит светлый глаз в густом обрамлении черных ресниц. Не далее как вчера эти глаза взирали на меня спокойно и дружелюбно, и я знала, что их владелицу зовут Людой.

Сейчас она была мертва, так же как безусловно мертв был и Павел. Глаза Неунывайко были закрыты только наполовину, а в уголках рта виднелась темно-коричневая пена, точно такой же пеной была вымазана Любина щека. Оба тела еще не успели остыть, из чего следовал вывод, что Павел с Людой расстались с жизнью совсем недавно.

Но почему? Я с трудом отвела от них взгляд и огляделась вокруг. Кабинет был в полном порядке, и никаких следов чьего-то неожиданного визита в нем не усматривалось. Но на столе между телами стояли блюдца с поставленными на них гранеными стаканами, в которых мокли пакетики одноразового чая. На другой тарелке лежал недавно вынутый из розетки маленький кипятильничек, а рядом – открытая коробка шоколада с золотой лентой по краю. Два гнезда в золоченом поддонце, где лежали конфеты, пустовали.

По стеночке, по стеночке, по стеночке – я тихо-тихо пробралась назад к порогу и, еле сдерживая дрожь в ногах, застучала каблуками в сторону выхода из здания. К счастью, коридор был все так же пустынен; и ни одна живая душа не встретилась мне в этом царстве смерти…

…Сказать, что у Антона глаза полезли на лоб, – значит не сказать ничего:

– Убиты?!

– Этого я не знаю. Мертвы.

– Значит, убиты!

– Говорю тебе – не знаю! Но если убиты, то, скорее всего, отравлены. Конфетами. Коробка лежит на столе, и, похоже, это та самая коробка, которую подарил патологоанатому Одноглазый.

– Как-как? Синяя коробка с желтой полосой? А… виски?

– Бутылки там не было. Разгар рабочего дня – кто тебе будет вискарем накачиваться?!

– Ой, тоже мне, проблема!

Внезапно Антон осекся и снова вылупил на меня свои голубые пятаки. Я тоже остановилась на полувздохе и уставилась на приятеля – нас посетила одна и та же мысль, и мысль эта была ужасна. Ни слова больше не говоря, Антон резко выжал педаль и развернул «Фольксваген» обратно, в ту сторону, откуда мы недавно сюда приехали.

Вцепившись в руль, приятель гнал машину что есть мочи, а я сидела рядом, закрыв ладонями уши и стараясь избавиться от жуткого воспоминания: Надежда берет с покрытого вышитой салфеткой стола бутылку виски и – кошмар!!! – узкую синюю коробку и со словами: «Николаша вернется – вот и порадую его…» – ставит все это на невысокую этажерку…

– Она наверняка не успела это открыть, – робко подала я голос, но Тошка, не обращая на мою реплику внимания, все гнал и гнал «Фольксваген» к Надеждиному дому. И в этом он был, безусловно, прав.

* * *

К Надеждиному крыльцу мы с Антоном кинулись одновременно, едва успев притормозить; крепкая входная дверь задрожала под оглушительным грохотом наших кулаков, но с той стороны на эти требовательные звуки отзываться никто не торопился. Мы переглянулись; у меня затряслись губы, да и Антон тоже посерел на глазах.

– Может быть… – я хотела предложить позвать на помощь соседей, но Антон вдруг приложил палец к губам и навострил уши: до нас как будто донесся слабый стон.

Вслушиваясь изо всех сил вместе с Антоном, я одновременно пыталась убедить себя в том, что это нам послышалось – но нет, негромкий звук повторился, и донесся он не из дома, а откуда-то со стороны огорода.

В одну секунду перепрыгнув через невысокий заборчик, Антон оказался на грядках и, пригнув голову, как настоящая ищейка, скрылся в зарослях малинника – листья с кустов уже почти совсем облетели, и торчавшие к небу голые прутья походили на огромные, воткнутые в землю веники-голики. Похоже было, что стон действительно доносился оттуда.

Я довольно-таки неуклюже перевалилась через частокол оградки и побежала следом за Антоном. Колючая ветка хлестнула меня по щеке, ее примеру последовала другая, третья – я не замечала этого, не отрывая взгляда от того, что обозначалось впереди. А впереди, много ниже уровня моих глаз, виднелась обтянутая тонким свитером крепкая Антошкина спина – приятель стоял на коленях возле чего-то темного, распростертого на сырой земле, и этим темным, к моему ужасу, была Надя…

Она лежала на спине, снова в своей клетчатой шали и резиновых сапогах (значит, после нашего ухода женщина переоделась и продолжила работу в огороде) и смотрела в небо – еще живая, потому что руки ее слабо шарили по земле, поднимая слабую пыль, – но уже агонизирующая, ибо она уже не видела нас и не отвечала ни на какие вопросы. Собственно, вопрос был только один: кто?

– Кто? – наклонившись к самому ее лицу, с отчаянием спрашивал Антошка. – Кто?!

– «Скорую» надо, – пролепетала я.

– Так что ж ты стоишь?!

Мотнув головой, я побежала обратно, но на полпути резко остановилась: куда это я? Надо же к телефону, а где ближайший? Черт! В панике заметалась по крыльцу, рванулась к соседям, дернула дверь – закрыто, вспомнила: у Антошки в кармане есть мобильник! – снова перевалилась через заборчик, побежала…

Все так же наклоняясь над женщиной, Тошка осторожно развязывал ее стянутую на груди шаль – она быстро намокала кровью, как видно, рана была глубокой. Я упала на колени рядом с приятелем, сунула руку в его карман и наконец достала телефон…

«Выезжаем», – буркнул в трубке бесстрастный голос.

Я перевела дыхание.

– Что с ней?

– Не видишь – ранена!

– Опасно?

– Я не врач, но… – Антон запнулся и снова наклонился над Надеждой; она вдруг широко распахнула глаза, и в них впервые промелькнуло осмысленное выражение.

– Надя, вы слышите меня? Слышите? Врач сейчас приедет, сейчас!.. Вам помогут! Вы слышите?

Женщина молчала, но губы ее слабо шевельнулись.

– Сейчас вам помогут. Но… вы можете говорить? Кто вас… кто вас ранил? Вы слышите меня, Надя? Кто?!

– …колаша… – прошелестела Надежда.

– Как?

– …колаша… Он убил… еня…

– Николаша?!

– Да… Убил… меня.

Надежда выгнулась дугой, глаза ее затуманились, но женщина еще пыталась сказать что-то последнее, самое важное.

– Не верую! – твердо сорвалось с ее губ, и вслед за этими словами женщина обмякла. Она еще смотрела на Антона, но в глазах уже не было никакого выражения…

Тошка медленно поднялся с колен; цепляясь за него, встала и я.

– «Не верую»?! – машинально повторила я последние Надины слова.

– Да. Странно… Стой!!!

Антон отшвырнул мою руку и, ломая ветви, кинулся в глубь малинника – оттуда доносились звуки тяжелой крадущейся поступи; шаги удалялись. Неровная сетка веток скрыла от меня то, что происходило в нескольких шагах, но ненадолго. Раздался сухой треск, и из зарослей снова показался Антошка: заломив пленнику руку, он подпихивал в спину и тащил на свет полноватого мужчину лет пятидесяти, с испитым лицом и густой гривой нечесаных волос.

Мужик затравленно оглядывался по сторонам и протестующе мычал, не совершая тем не менее никаких попыток освободиться, хотя при желании сделал бы это легко: Антон был как минимум в полтора раза его тоньше, да и мускульной силой мой приятель пока еще уступал этому громиле с руками, больше похожими на ковши экскаватора. И все же Николаша абсолютно не сопротивлялся, а может быть, просто не понимал, что происходит. Свободной рукой он сжимал круглую деревянную рукоятку заточки, а весь перед его несвежей тельняшки был вымазан – по ней шли страшным узором широкие красные полосы.

– Вызывай милицию, – хмуро приказал мне Антон.

* * *

…А потом была милиция, «Скорая» тоже приехала, хотя уже было поздно. Николашу этого почти сразу увезли. Мы дали показания – рассказали все, что видели… И в морге – тоже.

Надо ли говорить, что все это мы рассказали именно следователю Алексею Бугайцу? Он сидел напротив и два часа подряд, пока шел допрос, скрипел на меня зубами. Я же чинно восседала на жестком табурете и, честно глядя в холодные глаза следователя, всем своим видом демонстрировала предельную лояльность.

– Значит, вы по-прежнему продолжаете утверждать, что не имеете к убийству, случившемуся возле вашей редакции, никакого отношения? – скрежетал Бугаец. – Ну хорошо. А если я задам вам этот вопрос неофициально, что называется, без протокола? По-дружески?

– Я вам так же по-дружески отвечу, что никакого отношения не имею!

– А что тогда означает ваше появление здесь?

– А что, Конституция нашего государства ограничивает свободу передвижения?

Долго, очень долго Бугаец смотрел мне в глаза.

– Так. Ясно. Значит, не хотите разговаривать по-дружески…

Меня разобрала такая досада, что я твердо решила на этот раз не давать этому зануде ни малейшего спуску:

– Ну, отчего же, – так и расцвела я в царственной улыбке, – настоящая дружба – такое редкое явление, а нам так с вами повезло! Да. Дорожить дружбой, искать дружбу, воспевать дружбу, помнить о своих друзьях день, и ночь, и снова день – вот наш прямой долг! Кстати, Алексей Федорович, вы не подарите нам свою фотографию? С надписью…

– Я хочу знать, зачем вы приходили в городской морг – ваше описание нам дал один из сотрудников – и почему вскоре после вашего визита там было обнаружено два мертвых тела. А кроме того, мое любопытство простирается также и до вот этого дома, где проживала санитарка Чернобай, которую тоже нашли убитой, и в протокол об этом происшествии я сейчас собственноручно вписал вашу фамилию! И еще я хочу знать…

– «Хочу все знать!» – мечтательно протянул Антон, который понял меня с полуслова и тоже включился в игру. – Был, кажется, такой киножурнал?

– Да… давно. Так вот, я хочу знать…

– Чего только не хотят знать люди! – заметила я. – Например – можно ли достать языком собственный локоть? Умеют ли слоны прыгать? Как называется обратная сторона коленки?

– Бывают ли левши среди полярных медведей? – подхватил Антон. – Как делают трехцветную зубную пасту? Сколько кусков мыла получится из одного среднего прокурора?

– Да, – вздохнула я, – каждый из нас хочет что-нибудь знать…

– Я не понимаю, почему…

– Понимать! – оживился Антон и подмигнул мне. – Да-да, вы правы: не только знать, но и понимать! Всем нам в жизни не хватает понимания. Почему у кошек не бывает радикулита? Почему погибла Атлантида? Почему кровь у кузнечика белого цвета? Почему Шекспир и Сервантес yмеpли в один день? Человечество желает постичь эти тайны уже много-много лет…

– Вы не даете мне сказать!

– Сказать! – подхватила я. – Как много потеряли люди от того, что некоторые из нас не имели возможности что-то сказать! Троянцы не дали договорить Кассандре, итальянцы не дослушали Джордано Бруно, французы не поверили Нострадамусу! Если бы хотя бы одному из них дали сказать…

– Юлия Андреевна! – совсем несолидно взвизгнул вспотевший Бугаец. – Вы будете отвечать на мои вопросы?!

Я посмотрела на Антона: он еле заметно покачал головой. Дальнейшее издевательство над следователем могло стоить нам пятнадцати суток за мелкое хулиганство. Мы и так позволили себе пошалить, исключительно в расчете на то, что арестовать нас за здорово живешь Бугайцу помешает мой журналистский статус: прокуроры и милиционеры предпочитают лишний раз не связываться с корреспондентами известных газет.

Следователь, не торопясь, поднялся и вышел вон.

* * *

Был уже почти час дня, когда мы выехали за пределы Москвы и взяли курс в Береговой. Этот поселок, славящийся на всю округу своим мясо-молочным фермерским хозяйством, вовсе не являл собой ту привычную многим картину разрушенного села, на фоне которой депутаты-аграрии любят перед прицелом телекамер костерить демократов, а по руинам старых коровников и амбаров там и сям снуют синеносые личности в неопрятных телогрейках.

Напротив, обитателям Берегового удалось сохранить свою малую родину в том виде, в каком она пребывала, будучи еще составной частью колхоза-миллионера: здесь имелись и выложенные цветной мозаикой стены сельского клуба, и обязательные резные ставенки на аккуратных домиках, и асфальтированные дорожки в центре поселка.

Главным же украшением и гордостью жителей Берегового был, конечно, огромный колбасный цех, где и работало почти все местное население. Трубы этого цеха надменно возвышались над окрестностями, они почти прорастали сквозь морщинистые тучи и напоминали диковинные диаграммы на страницах доклада о росте отечественной экономики.

Антон, имевший претензию считать себя великим стратегом, некоторое время попетлял по деревенским улочкам, разгоняя вяло копошащихся кур и доводя до исступления огромных собак на цепях, которые стерегли практически каждый двор. Редкие прохожие посматривали на нас с ленивым интересом, но вообще-то народу на улицах было мало: как видно, в выходные дни селяне предпочитали копаться каждый на своем подворье.

В конце концов, мы остановились у клуба – то, что это именно клуб, следовало из рисованной вывески, прислоненной к бочкам с песком. Собственно говоря, сейчас это был еще не клуб, а пока лишь только его арматурный скелет, со всех сторон подпираемый мешками, бочками, кадками, грудами кирпича и бетонных плит. Неподалеку от того места, где мы остановились, виднелась яма с негашеной известью, из нее поднимался белесый пар. Словом, клуб еще только возводился, но возводился быстро и на совесть; стройка, несмотря на отсутствие рабочих, не производила впечатления заброшенной.

– Сегодня выходной, рабочих нет, здесь и остановимся, чтобы нас вместе не видели, – сказал Антон. – Давай, старушка, выползай потихоньку. Встретимся часа через три. Ты адрес-то этого Ильи захватила?

Я сверилась со своей записной книжкой.

– Захватила. А ты куда?

Антон достал из бардачка и нахлобучил на голову огромную, как хороший лаваш, черную кепку с непомерно длинным козырьком.

– Пройдусь по домам-дворам, постараюсь узнать, не видели ли в поселке Одноглазого, «брата» или «сестру»!

– А кепка зачем?

– Кепка – камуфляж. Чтоб лица моего не запомнили, – он заменил свои простые очки на какие-то мотоциклетные колеса, вылез из машины, выгнал меня и тщательно запер наш агрегат на всякого рода придуманные им самим замки.

– Все. Через три часа на этом же месте.

И я пошлепала по сырым дорожкам – искать дом Ильи Нехорошева.

* * *

Оказывается, я хорошо запомнила его в лицо.

– Вы что-то выяснили? Да?!

Плотный человек с топором в руках и выражением вечной усталости на лице, едва разглядев мою фигуру у калитки, сразу же набросился на меня с вопросами. Не глядя, он отшвырнул колун в сторону и шагнул мне навстречу, ступая прямо по раскиданным по двору березовым чуркам.

– Узнали что-то новое? Да?

– Нет, – не совсем честно сказала я. И глянула на Илью с сожалением: он остановился на полушаге, нервно облизнул губы и тяжело сел на бревно, опустив руки между колен и глядя на меня исподлобья.

– Пока ничего нового, Илья, – повторила я. – Но мы в редакции постановили: эту тему не оставлять! Поэтому решили зайти с другого конца: узнать о прошлом вашей матери, познакомиться с другими родственниками Руфины… В конце концов, мы что-то обязательно выясним, честное слово! Но вы тоже нам помогите.

– Да я-то что? Вы спрашивайте, если надо. Но вообще-то я еще тогда все вам рассказал.

– И все-таки…

– Валя! – вдруг гаркнул Илья. Тотчас сразу после этого крика, словно его караулили из-за занавески, на пороге дома показалась невысокая женщина с очень полными, раздутыми ногами. Ежась, она кутала плечи в пуховый платок.

– Валя, вот… Это корреспондентка, та самая, из газеты. Дай нам чего-нибудь. Чаю? И перекусить.

– Так ты веди ее в дом-то, – не здороваясь и говоря обо мне в третьем лице, сказала Валя низким простуженным голосом. Так и не поздоровавшись, она повернулась и зашаркала обратно в дом.

– Проходите, – сказал Илья, поднимаясь и слегка подталкивая меня к крыльцу. Он провел меня через сени, жестом пресек мою попытку снять у входа в комнаты грязную обувь и вскоре усадил у большого, покрытого выцветшей клеенкой стола.

Я огляделась: комната как комната, правда, с редкой в наше время спартанской обстановкой, без притязаний на роскошь: здесь стояло только то, что было необходимо для жизни. Единственным инородным телом смотрелся лишь стоявший в простенке красивый и явно старинный, ручной работы буфет с резными створками. Илья нагнулся над ним, заскрипев дверцами, и вдруг, оглянувшись на меня с испуганной вороватостью, быстро снял с открытой полки и засунул внутрь буфета какой-то небольшой предмет.

Захлопывая дверцу, Илья даже попридержал ее несколько секунд, словно бы опасаясь, что я подскочу и заставлю его показать свое сокровище; а затем вновь обернулся ко мне с немного виноватой улыбкой:

– Валя сейчас на стол соберет, это она быстро…

– Да вы не беспокойтесь, пожалуйста, я много времени-то у вас не отниму, – привычным жестом развернув на колене блокнот, я уже занесла над чистой страницей карандаш. Предстояло еще придумать, как добраться до таинственного буфетного чрева – в этом его жесте, подумалось мне, что-то было.

– Вот что, Илья, расскажите мне о вашей матери. Все, что знаете, помните, все, что ее как-то характеризовало, ну, вы понимаете?.. Ну вот, начнем с детства, с вашего детства. Какой вам запомнилась мать?

Илья помолчал, задумчиво покрутил в руках вынутые из буфета стопки. Подошедшая с тарелкой пирогов Валя вынула рюмки из мужниных рук и поставила их на стол; вздрогнув, Илья очнулся и поднял на меня глаза.

– Странный какой вопрос вы задали…

Я удивилась.

– Почему же? Обычный…

– То есть я неправильно, наверное, выразился… Не странный вопрос, а… как бы сказать? Никогда раньше не задумывался – какой мне запомнилась мать в раннем детстве? А сейчас вот пронеслось: тоненькая такая, с косой, платье цветастое… Совсем молодая, девочка еще. И мы идем по улице, какой-то праздник… Первое мая? Нет…

Он опять задумался.

– И это было не здесь… город какой-то помню… Какой-то военный рядом с ней… Я говорю: «Мама», – и она смотрит на меня, смеется… – Илья мотнул головой. – Как вспышка…

Я постаралась сосредоточиться на этом его воспоминании, но что-то меня отвлекало. Мешало. Сбивало с толку. Я нервно оглянулась: ну конечно! Это же пироги, которые принесла и поставила передо мной жена Ильи! Золотистые полукружья с хрустящей корочкой и поджаристым шрамиком на месте защипа, под которым наверняка таилась и ждала своего часа упоительная начинка! Они источали такой дух, в сравнении с которым аромат «Шанели № 5» казался запахом кислой капусты.

«Я худею, я худею, я худею!!!» – почти прорыдала я про себя проклятое заклинание. Не помогло. Тогда, шумно сглотнув заполнившую рот слюну, я отвернулась от стола и спросила у Ильи, чуть не плача от досады на свою непутевую жизнь:

– Вы сказали – город? Незнакомый город? Разве вы родились не здесь?

– Вообще-то… вся жизнь здесь прошла. Как у всех, знаете. Школа, потом МТС, в колхозе шоферил, сейчас вот на мясокомбинате… И брат тоже. У нас с ним все одинаковое, в смысле трудовой биографии.

– Брат младше вас?

– Да, на три года.

– И все-таки, Илья, вы же всю жизнь прожили практически бок о бок с матерью… так что она была за женщина?

– Обыкновенная. Тихая очень, соседи ее чуть ли не юродивой считали. Уборщицей работала всю жизнь. В нашей школе и еще в правлении.

– Никто к ней не приезжал? Не навещал ее в поселке? Кто-нибудь со стороны?

– Да вроде… нет, вроде.

– А писем она не получала?

– Писем? Нет. У нас даже фотографий ее не осталось. Когда стали искать, чтоб на памятник сделать, пришлось с паспорта переснимать.

Илья вышел в соседнюю комнату. Валя кашляла в другой стороне дома; случай был подходящий. Я куницей метнулась к буфету, потянула за дверцы, наклонилась, затем пошарила в темном нутре, быстро вынула руку: в ней оказался маленький детский грузовичок с отломанным правым передним колесом. В недоумении покрутив игрушку перед глазами, я быстро сунула ее обратно в буфет – и секундой позже уже опять сидела на своем месте, свирепо косясь на тарелку с проклятыми пирогами.

– Вот, – Илья вернулся и протянул мне черно-белый овальный портрет, какой обычно устанавливают на цоколе могильного памятника.

С него смотрело простое лицо пожилой женщины с гладко зачесанными назад седыми волосами. У нее были довольно большие глаза и глубокие складки, залегшие на щеках от уголков рта к подбородку. Ничего примечательного, встретишь такую – не запомнишь даже.

Я осторожно отложила овал в сторону.

– Илья, еще вопрос, вы уж простите. В последнее время с вами или вокруг вас не происходило ничего такого… необычного? Я даже не знаю, ну вот, к примеру, гости какие-нибудь особенные к вам не приезжали? Или не гости, пусть человек просто какой-то незнакомый? А?

– Нет. Ко мне – нет. А вот к брату приезжал кто-то, он рассказывал.

– Да? – я воспрянула духом. – Кто?

– Как-то не особо я расспрашивал… Вроде дома он перепутал и попросился ночевать. А вообще не помню. Вы у Ивана спросите.

– Н-да… Хорошо. А еще скажите, почему Руфина жила в доме вашего брата?

– Так это ее дом-то! В смысле – наш. Я, когда женился, купил этот дом у соседа, он в город переезжал, я здесь и поселился. А Иван так в старом доме и живет. Так что правильнее бы сказать, что это не мать у него – он у матери жил.

– Понятно. И еще вопрос – вы никогда не спрашивали у мамы, почему у нее такое редкое имя? Руфина – даже припомнить не могу, кого еще так звали…

Илья заметно изумился. Он отодвинул от себя стопку, которую наполнил за время нашего разговора уже в третий раз (я пить отказалась), и протянул, словно делая для себя открытие:

– Редкое имя? И правда редкое. Никогда не приходило в голову… Хотя здесь, у деревенских, имена часто старинные, русские. Это в городе – редкость, а у нас тут и Феоктисты, и Анемподисты встречаются.

– Но Руфин же нету?

– Руфин нету.

– Ну вот! А мать рассказывала вам что-нибудь о своем прошлом? Знаете, как бывает, ну вот – ударится старушка в воспоминания?

– Нет, – чувствовалось, что Илья испытывает неудобство от того, что так часто дает отрицательные ответы на мои вопросы. – Ни в старости, ни когда помоложе была – ничего. Да мы и не спрашивали. Мы… честно говоря, немного стеснялись ее. Уборщица в той же школе, где мы с братом учились, неловко было как-то, одноклассники нас дразнили, мы часто дрались из-за этого… Сейчас стыдно, конечно, ерунда это все.

– Но ведь не может же быть, чтобы вы хоть раз не поинтересовались: где ваш отец? Почему не живет с вами? Вы вообще отца видели когда-нибудь?

– Так он умер. Вот об этом мать рассказывала: погиб, когда Ваньке полгода было. Геройской смертью, на пожаре вроде спасал кого-то. У нас даже карточка его висела на стенке, над материной кроватью: красноармеец, старший лейтенант, молодой такой парень, с тремя кубиками в петлицах – мать говорила, он незадолго до гибели снялся.

– Понятно… – сказала я. – Ну что ж, если больше вы ничего не можете вспомнить… Мне бы хотелось еще с Иваном поговорить, вы не могли бы меня проводить и, ну, представить как-то? Дома сейчас Иван?

Илья снова помолчал и поднялся, пропуская меня вперед. Его квадратные плечи оказались почти вровень с дверным косяком.

– Должен быть у себя…

* * *

Дома братьев и вправду как будто прижимались друг к другу, разделенные одним невысоким забором. Чтобы попасть из одного двора в другой, достаточно было только протиснуть свое тело через лаз, который образовывали три легко смещавшиеся в сторону доски. Илья пролез первым и с той стороны забора вежливо подал мне руку.

Зачем-то оглянувшись перед тем, как последовать за ним, я поймала на себе тяжелый взгляд Валентины; ни разу не выйдя из своей комнаты к нам за все время беседы, она стояла на крыльце и все так же медленно куталась в серый пуховый платок.

На дворе младшего Нехорошева нас встретил звонкий лай. Годовалый щенок кавказской овчарки бесновался в пыли, не зная, куда девать свою молодость, силу и хорошее настроение; он то прижимался к земле, виляя во все стороны метелкой хвоста, то вновь вскидывался, подпрыгивал чуть ли не на метр и выхватывал из рук высокой молодой женщины сучковатую палку. Внезапно пес сменил цель и, ловко извернувшись, прыгнул прямо на хозяйку дома, повалив ее наземь. Лежа на земле и пытаясь подняться, женщина заливисто, как девчонка, захохотала, а Полкан, или как там его звали, шумно дыша, облизывал ей лицо.

– Фу, Аргус, фу! – прикрикнул на собаку Илья.

Женщина обеими руками взяла собачью морду, приблизила ее к своему лицу, звучно поцеловала зверя прямо в нос – и только после этого вскочила на ноги, отряхиваясь, пробежалась по моей фигуре оценивающим взглядом – с головы до ног и обратно.

– Алка, – сказал с упреком мой провожатый, – ну что это? Ему на цепи сидеть надо.

– Зачем? – возразила женщина. – Кур я, сам знаешь, не держу, а на привязи ему скучно. И мне тоже.

– Балуешь собаку, – проворчал Илья.

Он представил меня по всей форме – и блестящие глаза женщины вновь, уже более детально, заскользили по моей фигуре. Она нисколько не стеснялась, рассматривая меня, как некое обыкновенное, но небезынтересное существо. Я переступила с ноги на ногу.

– Ага, – с удовлетворением сказала Алка, закончив свой осмотр. – И что мне с ней делать?

– Проведи ее в дом и поговори с человеком!

– Ага. Все, Аргуша, у меня тут более интересный собеседник нарисовался, – отмахнулась она от наскакивающего на нее пса. – Что ж, пойдемте! Вани дома нет пока, у соседа он, крышу помогает перекрывать. Но мы поговорим, – она неожиданно подмигнула мне, – посидим, поболтаем. Иди, Илья, – обернулась она к деверю, – мы разберемся.

– Алка – ты смотри! – строго и (для меня) непонятно сказал Нехорошев.

– Иди, иди! – она отмахнулась. – Разберемся.

* * *

Дом младшего сына Руфины отличался от того, который я только что покинула, более современной обстановкой. И мебель здесь была получше, и словно бы даже света проникало больше сквозь широкие, с раздвинутыми до упора занавесками окна. К моему удивлению, Алка провела меня не в большую комнату, как диктовали законы гостеприимства, а усадила на большой табурет в кухне.

Впрочем, здесь было очень даже уютно: на окошке трепетала веселая занавесочка с зайчиками, играющими на барабанчиках, в небольшой железной печке бесновались жаркие огненные язычки.

Когда я села, женщина, встав прямо передо мной и уперев руки в боки, вдруг звонко крикнула:

– Пашка!

На этот крик из комнаты сразу же выполз толстый, как пузырь, парень с книжкой – на вид лет пятнадцати. Хмуро уставившись на Алку, он остановился на пороге.

– Ну?

– У нас гости! – торжественно сказала Алка.

– Ну?

– Ну и иди.

– Нет.

– Иди, Пашенька, – ласково сказала Алка, беря подростка за подбородок. – Иди, родной мой.

– Отец заругается, – буркнул подросток.

– Не твоя забота.

Парень развернулся и вышел из кухни, неслышно ступая по половицам ногами в толстых вязаных носках. Через минуту в выходящее во двор окно я увидела, как его упитанная фигура медленно направляется к калитке. Он размахивал на ходу хозяйственной сумкой.

– Зачем вы его? – робко сказала я. – Мальчик не помешал бы нисколько.

– Мальчик сейчас придет, – был ответ. – Я его в магазин отправила. А вы что подумали?

– А-а, – мне-то показалось, что Пашку просто выставили из дому. – В магазин. Понятно…

– Ну, рассказывайте!

Иванова жена уже сняла длинную вязаную кофту, в которой она резвилась во дворе с собакой, и осталась в легком домашнем халатике с воланами. Остановившись передо мной, она живо провела рукой по высветленным до почти что снежной белизны волосам – подстриженные коротким каре, они быстро пробежали сквозь ее пальцы и упали на лицо, почти полностью закрыв один блестящий изумрудно-зеленый глаз со слегка подкрашенными ресницами.

Рассмеявшись, Алка тряхнула головой, снова откидывая волосы с лица, и села рядом, приблизив ко мне лицо и опустив подбородок на подставленные чашечками ладони.