Текст книги "Шерлок Холмс и дело о крысе (сборник)"

Автор книги: Дэвид Стюарт Дэвис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава восемнадцатая
Развязка

Пока мы ожидали прибытия королевского состава, у меня внутри все свилось в тугой комок. Лишь неимоверным усилием воли мне удавалось сохранить относительно спокойный вид.

Королева Флавия и Рассендил стояли на красной ковровой дорожке, бежавшей к краю платформы, и принимали радостные приветствия толпы, которую сдерживали только выстроившиеся в ряд гвардейцы, игравшие роль живого ограждения. Мы с Тарленхаймом стояли в нескольких ярдах позади монаршей четы, напряженные и готовые ко всему. Больше на платформе из соображений безопасности никого не было.

Наконец мы услышали гудок приближающегося поезда и увидели замедляющего ход железного монстра, окруженного клубами пара. Когда он рассеялся, то все увидели, что красная дорожка чудесным образом совпадает с выходом из королевского купе. Тарленхайм и я обменялись нервными взглядами. Слова были нам не нужны, потому что мы оба знали, что на уме у другого.

Как мы и договаривались ранее, монаршая чета с появлением паровоза подалась немного назад, и королева Флавия встала на пару шагов позади Рассендила.

После секундного промедления двери вагона открылись, и в дверях появился король Богемии. Толпа встретила его радостными криками и приветственными взмахами рук, когда он вступил на красный ковер. Он улыбался шумному, но теплому приветствию людей, однако эта улыбка внезапно исчезла, уступив место недоуменному взгляду.

Он увидел Рассендила.

Пока король Богемии безмолвно смотрел на Рудольфа, из вагона позади него вышел Шерлок Холмс. Толпа немедленно отреагировала, и ее приветственные крики сменились на недоуменные. Это была удивительная сцена: Шерлок Холмс и Рудольф Рассендил друг напротив друга, как два капли воды похожие на короля Рудольфа Пятого. Если бы я заранее не знал, кто из них кто, то в тот момент затруднился бы их распознать.

На долгое мгновение, казалось, время остановилось. Невольные зрители этой сцены после первого выражения недоумения и растерянности замолчали, пытаясь понять, что же происходит.

Даже мы с Тарленхаймом, знавшие о грядущей конфронтации двух Рудольфов, были зачарованы происходящим. Появление Руперта Хентзосского за спиной Холмса вывело меня из оцепенения и стало моим сигналом к действию. Я вышел вперед, минуя королеву Флавию, и направился к Холмсу и Руперту. По выражению лица графа Хентзосского, я понял, что он испытывает то же смятение, что и толпы встречающих за мгновение до него.

Подойдя ближе к Холмсу, я вытянул вперед руку с указующим перстом и закричал:

– Этот человек – самозванец! Предательство!

Холмс отпрянул от меня с виноватым выражением лица, но я был проворнее и успел схватить его за руку. Потом в пылу завязавшейся схватки, во время которой от меня не ускользнул азартный блеск в его глазах, я сшиб с него фуражку и сорвал парик.

Толпа ахнула, но никто по-прежнему не двигался с места. Теперь, уже почти наслаждаясь своей ролью, я оттолкнул Холмса к стене вагона и обрушил свой гнев на Руперта Хентзосского. И снова моя рука поднялась в указующем жесте.

– Этот человек – сообщник предателя! – закричал я.

И этот крик наконец стряхнул оторопь с толпы. Она зашумела, загудела от возмущения и надавила на кордон в попытке прорваться. Гвардейцы, в равной степени потрясенные событиями, тем не менее не дрогнули и сумели сдержать напор толпы.

Король Вильгельм на неверных ногах, подобно пьяному, устремился прочь от сцены действия, направляясь к королеве Флавии, в это время как я достал из кобуры револьвер. Без секундного колебания я выстрелил прямо в Шерлока Холмса. Раздался гром выстрела, и на груди моего друга появилось огромное кровавое пятно. Он сделал несколько шагов и упал ничком на платформу.

Граф Руперт бросился на меня, на ходу выхватывая шпагу из ножен. Я отступил от несущегося на меня клинка, и не успел он занести оружие для следующего выпада, как между ним и мной возник Рассендил со своей шпагой.

– Граф, у нас с вами есть неоконченное дело, – сказал он с удовлетворением, надвигаясь на врага.

Граф повернулся к Рассендилу, и его глаза вспыхнули безумным огнем. И тут мне стало ясно, что только в этот момент он понял, кто был его противником. Он зарычал и бросился на Рудольфа. Рассендил спокойно отразил его атаку, и Руперту пришлось отступить, чтобы изготовиться к новому броску. На этот раз Рудольф сменил позицию, открыв щеку для удара, но в последний момент отскочил в сторону, увернувшись. Однако на левой щеке графа Хентзосского появилась длинная кровоточащая царапина, и когда он коснулся ее тыльной стороной ладони и увидел кровь, его ярость превратилась в безумство. Его шпага сверкала и мелькала, но Рассендил легко парировал удары.

Толпа снова замолчала, не в силах отвести глаз от развернувшегося поединка, но даже в этом безмолвии чувствовалось, что ее поддержка была на стороне Рассендила, которого они считали королем. А это и был тот результат, на который рассчитывал Холмс в своем гениальном плане. Теперь я понимал, почему он настаивал на том, чтобы вызов изменнику бросил именно «король», проявив силу и решительность, так необходимую достойному монарху. Эта победа должна была принадлежать ему одному, чтобы в будущем навсегда исключить сомнения в его праве на власть.

Рассендил медленно прижимал графа к стене вагона. Когда он был уже в шаге от того, чтобы нанести завершающий удар, его нога попала в складку ковровой дорожки, и он оступился, дав Руперту шанс выскользнуть из угла, в который уже был загнан. Рудольф быстро восстановил равновесие и последовал за противником, но граф неожиданно распахнул дверь грузового отделения перед лицом Рассендила, и эта нечистая уловка лишила англичанина равновесия. Он метнулся в сторону, уворачиваясь от двери, которая с огромной силой ударилась о стену вагона и отскочила обратно. Не нанеся вреда самому Рассендилу, дверь выбила шпагу из его рук, которая упала на платформу и попала в щель между платформой и поездом.

Рассендил присел достать оружие, но было слишком поздно. Мое сердце подскочило в груди, когда я увидел, как граф метнулся вперед, чтобы нанести удар безоружному человеку. Но здесь Тарленхайм бросился вперед и метнул свое оружие Рассендилу.

– Ваше величество, – крикнул он, – добейте предателя моим клинком!

Толпа одобрительно загудела, услышав его слова.

Рассендил поймал клинок и парировал нацеленный на него удар, застав излишне расслабившегося и уверенного в себе Руперта врасплох. Граф поплатился за свою беспечность, получив ранение в плечо, вскрикнул от боли и метнулся в сторону. Фортуна отвернулась от него, и он неотвратимо приближался к своему поражению. Он быстро осмотрелся в поисках путей к отступлению, но платформа со всех сторон была окружена гвардейцами. Тогда он неожиданно повернулся к Рассендилу с привычной жесткой усмешкой на губах:

– Ну что же, ваше величество, – крикнул он с явной издевкой, – позволю напомнить вам о старинной народной поговорке, не лишенной мудрости: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», – с этими словами он резко развернулся и бросился к вагону.

Распахнув дверь, граф исчез в недрах вагона. Рассендил бросился вслед за ним, но стоило ему поравняться с дверью, как Руперт снова появился в проеме. Лишь лицо его было непривычно бледно, а глаза неподвижны. Он оступился на ступенях и упал на руки Рассендилу. И тогда все увидели на его спине кровавое пятно.

В эту секунду в дверях вагона появился начальник таможенного гарнизона. В руках он держал клинок, матово переливавшийся свежей кровью.

Глава девятнадцатая
Объяснения

События того дня на вокзале в Стрельсо навсегда останутся в моей памяти. Иногда, когда я предаюсь воспоминаниям, они проплывают перед моим внутренним взором подобно феерическому, но жутковатому театральному представлению, в котором почти нет места бутафории и настоящие клинки проливают человеческую кровь. И для этого представления мой друг Шерлок Холмс не только написал гениальный сценарий и стал удивительным режиссером, но и взял на себя главную драматическую роль, которая, как и положено, в эпилоге закончилась эффектной смертью. И эта исключительно убедительная сцена была сыграна именно так, как он ее запланировал.

Когда я выстрелил в Холмса из своего пистолета, заряженного холостыми патронами, он ударом руки разбил капсулу с красными чернилами, закрепленную у него на одежде. Пролив «кровь из смертельной раны», он с трагическим криком упал ничком. Это была игра, достойная знаменитого английского трагика Генри Ирвинга. Позже его «тело» было перевезено во дворец, где он благополучно «воскрес».

В это время, после изначального смятения, а потом последовавшего за расправой с изменником графом восторга, государственный визит главы дружественной страны пошел более или менее по намеченному плану. Я осмотрел и перевязал рану Рассендила, до того как тот покинул вокзал. Рана была глубокой, но, к счастью, клинок графа не задел крупных сосудов или сухожилий, поэтому серьезных увечий причинено не было.

Известие о предательстве Руперта Хентзосского и о том, какую доблестную роль в наказании подлеца сыграл король Рудольф, молнией разлетелось по всему городу. И к пути следования кортежа с «королем», королевой и изрядно потрепанным высоким гостем стало стекаться все большее людей.

Тогда же, когда в Стрельсо разворачивались эти драматические события, люди Тарленхайма, выполняя его прямой приказ, нанесли серию молниеносных рейдов на штабы и квартиры Синих, включая Зендскую крепость и их основной гарнизон в Беренштейне. К исходу дня те из Синих, кто не был убит или заключен под стражу, покинули страну. Организация как таковая перестала существовать.

Вечером этого дня во дворце был устроен банкет в честь короля Вильгельма. Однако царившая на нем радостная, праздничная атмосфера явно имела больше отношения к триумфу Рудольфа и смерти предателя, чем к объявленному виновнику торжества.

После завершения всех торжеств королева Флавия, Рудольф и Тарленхайм навестили нас с Холмсом в отведенных нам комнатах, где мы готовились к отъезду домой. Мы обменялись теплыми словами и пожеланиями удачи.

Флавия взяла моего друга за руку.

– Мне не найти слов, чтобы поблагодарить вас, мистер Шерлок Холмс, – сказала она. – Вы самым чудесным образом разогнали все тучи, сгустившиеся над нашими головами. – Она подалась вперед и поцеловала его в щеку.

Я редко видел Холмса в таком смятении и лишенным дара речи. Чтобы не смущать его еще больше, милосердная леди повернулась ко мне.

– И вы, доктор Уотсон, достойны всяческих похвал. – Она протянула мне руку, которую я поцеловал.

– Я был счастлив помочь, ваше величество, – сказал я.

Холмс повернулся к Рассендилу.

– Какая судьба ждет вас теперь? – спросил он его.

– По-моему, моя судьба уже давно была за меня определена. Это она привела меня сюда три года назад, чтобы я сыграл роль короля Руритании, и сейчас, похоже, у меня не остается иного выхода, как доиграть эту роль до конца.

– Через час мы поженимся, – тихо добавила Флавия. – Мой верный Фриц станет нашим свидетелем, и мы сочтем за честь, если вы присоединитесь к нам.

– С превеликой радостью, – тепло отозвался мой друг. Он положил руку на плечо Рассендила. – Полковник Сапт говорил, что вы подходите для роли короля. Я не большой поклонник религиозных идей, но мне кажется, что вы были рождены, чтобы править этой землей. И я знаю, что вы будете хорошим правителем и принесете мир и спокойствие ей и соседям.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– А кто в праве требовать большего, не так ли, Уотсон?

Чуть позже, тем же самым вечером, в небольшой часовне Святого Станислава, что при самом дворце, архиепископ Стрельсо повенчал королеву Руритании Флавию и Рудольфа Рассендила. Холмс, Тарленхайм и я были единственными свидетелями этого скромного события.

В неверном свете свечей эти мужчина и женщина, чьи жизни судьба сплела воедино любовью и пережитыми утратами, навеки скрепили свой союз, обменявшись клятвами и кольцами.

Руритания наконец обрела своего истинного короля.

После церемонии Тарленхайм открыл шампанское, и мы подняли бокалы за счастливых молодоженов. Затем по знаку короля Рудольфа Тарленхайм достал бархатную коробочку. Из нее король собственноручно достал две золотые цепи, на каждой висело по золотой медали в форме четырехконечной звезды с белым бриллиантом посередине.

– Это мое первое распоряжение как короля Руритании, – сказал Рудольф. – Я хочу наградить вас обоих высшей наградой моей страны, Звездой Руритании. Я, моя жена и мое королевство в вечном долгу перед вами.

Он надел цепи на шеи каждого из нас и расцеловал обоих награждаемых в обе щеки на континентальный манер. Это был очень трогательный момент, когда мы терялись в словах благодарности, силясь выразить невыразимое.

К утру, обменявшись прощальными пожеланиями, я и Холмс снова сидели в движущемся вагоне поезда, направлявшегося в Англию.

– Итак, – сказал Холмс, попыхивая трубкой, когда закончил управляться со своим багажом, – похоже, об этом приключении ваши читатели не смогут узнать до тех пор, пока будет править династия Элфбергов.

– Вы правы, друг мой, – сказал я, – хотя я все равно напишу обо всем для себя. Кстати, был бы вам признателен, если бы вы прояснили для меня кое-какие детали.

Холмс рассмеялся.

– Старый добрый друг, какие бы штормы нас ни трепали, ваша природная любовь к порядку всегда даст о себе знать. Хорошо, спрашивайте!

– Начнем с того, что не дает мне покоя вот уже несколько дней. Когда нас напоили отравленным бренди у британского посла, перед тем как потерять сознание, вы сказали что-то о новых ботинках.

– Да, сказал. Если вы помните, Уотсон, что-то в рассказе сэра Роджера не давало мне покоя. Я никак не мог определить, что это было, а когда нашел – было уже слишком поздно: я уже отпил отравленного напитка. Сэр Роджер сказал нам, что, получив телеграмму Майкрофта о нашем прибытии, отправился на вокзал, чтобы нас встретить, но на нем в тот момент были новые сияющие ботинки без единого пятнышка или складки на коже! Он явно не покидал пределов своей квартиры в то утро и, значит, лгал. Жаль, что я слишком поздно пришел к этому заключению.

– Ну, вы-то хоть к нему пришли, потому что мне в голову это даже не приходило.

– Да. Но если говорить начистоту, вам всегда было сложно выстраивать ваши наблюдения в логические цепочки для дедуктивной мысли. Я же зарабатываю этим на жизнь!

Я знал, что спорить бесполезно, поэтому просто перешел к следующему вопросу:

– Вы знали о том, что вам придется играть роль короля еще до того, как пересекли границы Руритании?

– Еще до того, как мы покинули Бейкер-стрит, дорогой друг! Я решил, что если роль короля уже играл его двойник, то это можно повторить, и на этот раз – с моим участием. По-моему, Руперт мог в любой момент разыграть карту с информацией о подмене короля, независимо от исхода его изначальных планов, поэтому единственным способом вывести негодяя на чистую воду было поймать его с поличным. А для того чтобы это сделать, я должен был предоставить народу третьего Рудольфа Пятого. Вот поэтому я и держался за свой саквояж, намереваясь сохранить его любой ценой: там был мой набор грима, от которого зависели все мои планы.

– В самом деле, Холмс, меня поражает то, что вы все это продумали еще до того, как мы покинули Лондон.

– Я считаю, что не имеет смысла браться за расследование дела, если ты не подготовился к возможным вариантам развития событий. Однако я не хотел бы вас обманывать, создавая впечатление, что весь план был продуман заранее до мелочей. Я считал, что смогу повстречаться с Рудольфом Пятым лично и стану основывать свою работу по имитации его личности, равняясь на оригинал. Но его безвременная кончина стала источником дополнительных сложностей. Однако все получилось как нельзя лучше, не правда ли, Уотсон?

– Скажите, друг мой, сейчас, когда Рассендил стал королем, вы собираетесь рассказать лорду Бурлесдонскому о его брате?

– У меня есть письмо к нему от Рассендила, – ответил Холмс, приложив руку к нагрудному карману. – Там сказано, что он жив и счастлив, но по причинам от него не зависящим он никогда не сможет вернуться в Англию. И хоть послание это в некотором смысле грустное, оно должно убедить лорда Бурлесдонского в том, что его брату больше не грозит никакая опасность и он доволен тем, как сложилась его жизнь. Ну что, друг мой, есть ли у вас еще вопросы или я могу уже вздремнуть?

– Должен признаться, – сказал я, переходя к следующему вопросу, – что ход ваших рассуждений относительно места, где держали Рудольфа Рассендила, показался мне совершенно не убедительным.

– Правда? – удивился Холмс, пытаясь удержать улыбку до того, как она перейдет в откровенно издевательский смех. – Ну что же, я слишком хорошо вас обучил, сам виноват. Признаюсь, Уотсон, что никакой дедукции там не было, я просто высказал предположение наугад.

Я вытаращился на него во все глаза.

– Да-да, знаю, я никогда не руководствуюсь догадками. А в это раз взял и угадал. Ну же, Уотсон, дружище, закройте рот, неприлично же.

Объяснения Холмса лишили меня дара речи. Впервые за наше долгое знакомство он признался в том, что что-то угадал. И все же он был прав! Это подтолкнуло меня к мысли о том, что Шерлок Холмс способен даже гадание превратить в искусство!

Через тридцать шесть часов после этого разговора двое усталых путешественников вышли из кэба на Бейкер-стрит.

Как было хорошо снова оказаться дома! На исходе того же вечера мы сидели у камина за последним бокалом бренди и снова возвращались к разговорам о Хентзосском деле.

– Ту ситуацию, которая у нас сложилась в конце расследования, едва ли можно назвать идеальной. Династию Элфбергов продолжит король-двойник, но альтернатива этому была однозначно неприемлемой. Да к тому же Рассендил все-таки потомок Элфбергов, – заметил Холмс.

– Любовь, честь и ум, которыми обладает Рассендил, с легкостью восполняют все возможные его недостатки, – сказал я.

– Уотсон, в глубине души вы все еще романтик. – Холмс, улыбаясь, стал разглядывать огонь в камине. – Однако в этом случае я склонен с вами согласиться.

Шерлок Холмс и дело о крысе

Глава первая
Старый приятель

Когда я вспоминаю многочисленные расследования, в которых мне довелось участвовать вместе с моим другом, сыщиком-консультантом мистером Шерлоком Холмсом, на ум приходят самые разнообразные и самые невероятные эпизоды. Были среди них забавные, были и трагические, иные сопряжены были с риском для жизни, другие требовали напряжения всех душевных сил; но теперь, по прошествии времени, я вспоминаю о них со своего рода ностальгическим умилением. Вернее, обо всех, за одним исключением, – я имею в виду кошмарный эпизод, который по-прежнему является мне в нежданных сновидениях и застит свет, когда я не сплю. Переживания эти были столь сильны, что я вновь и вновь оказываюсь во тьме рядом с жутким чудищем. Я слышу постукивание когтистых лап, ощущаю невыразимо зловонное дыхание. Со страхом и отвращением вспоминаю, какую эта тварь несла в себе угрозу. Вновь вижу широко раскрытые злобные глаза и острые желтые зубы. То была крыса. Необычная крыса. Гигантская крыса с острова Суматра.

Впрочем, опять я, похоже, повел рассказ не с того конца и без всякой связи, а это всегда вызывало критику Шерлока Холмса. Ладно, начнем с начала, а для этого нужно вернуться в 1895 год, в те времена, когда я еще жил на Бейкер-стрит. Наше с Холмсом знакомство насчитывало уже лет двенадцать. За это время я успел жениться и овдоветь, а Холмс провел три года за пределами Англии после своей мнимой гибели в пучине Рейхенбахского водопада. Итак, к тому моменту оба мы были холостяками средних лет и успели свыкнуться с характером и привычками друг друга. Экстравагантные выходки моего друга давно перестали меня раздражать, что случалось нередко в ранние времена нашего знакомства, да и Холмс с большей, чем раньше, терпимостью относился к моему укладу. За прошедшие годы он стал внимательнее, заботливее да и общительнее.

Я могу сказать в точности, когда тень крысы упала на нас впервые: было это в тот вечер, когда мы засиделись за ужином в ресторане Симпсона и вновь повстречали Стэмфорда. Перед тем мы посетили театр «Вудгрин эмпориум», где в тот вечер давали довольно легковесное представление. Гвоздем программы был Великий Сальвини, выдающийся гипнотизер. Меня он очень заинтересовал, ведь гипноз тогда начали использовать в некоторых областях медицины. Незадолго до того в «Ланцете» появилась статья на сей предмет, я был сильно заинтригован тем, какие возможности она открывала. Холмс, напротив, отнесся к талантам Сальвини с откровенным пренебрежением. «Все волшебство сводится к тому, что в зале сидят подсадные утки», – заметил он равнодушно, когда мы катили в кэбе обратно в Уэст-Энд. Я решил, что приятель мой заблуждается. Даже поверхностное знакомство с предметом убеждало, что опытный специалист способен, не прибегая к фокусам и обману, подчинить себе, пусть и ненадолго, разум пациента – при условии, что тот не оказывает сопротивления. Последующие события показали, что в своих немудреных предположениях я сильно недооценивал могущество гипноза.

К тому моменту, как мы добрались до заведения Симпсона, разговор перекинулся с представления на последние расследования Холмса. Он как раз довел до завершения одно дельце, связанное с завещанием некоего баронета, железными опилками и учебником по садовой архитектуре, и находился в прекрасной форме. Вопреки своей привычке, он заказал вторую бутылку доброго бургундского, и мы долго сидели за столом, куря сигары, в самом приятном настроении. Именно в такие моменты Холмс отбрасывал извечную холодность: на сей раз он заговорил о своем йоркширском детстве. Вспоминал, что однажды они с братом Майкрофтом построили на дереве в саду домик; каждый из братьев владел домиком по очереди, другой же в это время строил коварные планы, как бы выкурить владельца.

– Занятие было не слишком интеллектуальное, – усмехнулся Холмс, явно наслаждаясь детскими воспоминаниями. – Завершалось все, как правило, потасовкой. Этот домик стоил нам обоим немалого количества синяков под глазом и ссадин на костяшках пальцев.

В этот миг в стол наш врезался проходивший мимо мужчина. Неловко развернувшись, он извинился:

– Прошу прощения, джентльмены. Виноват.

Речь его была невнятной, взгляд затуманен алкоголем. Всмотревшись в одутловатое лицо, я немедленно его признал. То был Стэмфорд, когда-то служивший у меня санитаром в лечебнице Святого Варфоломея. Мне было известно, что он успел окончить университетский курс и теперь работал в должности младшего врача. Однако стоявший передо мной человек мало походил на бодрого юношу со свежим лицом, который много лет назад познакомил меня с Шерлоком Холмсом. Темные нечесаные кудри падали ему на лицо, покрытое нездоровой бледностью и блестевшее от пота, а мясистый покрасневший нос свидетельствовал о склонности к выпивке. Одежда его пребывала в беспорядке, и вообще становилось ясно, что он махнул на себя рукой.

Когда он обернулся, в глазах его промелькнуло узнавание, а потом лицо расплылось в улыбке.

– Уотсон, старина! И Холмс. Какими судьбами? – Он тряхнул головой и захихикал. – А, ну конечно, пришли поужинать. Ну и ну, Холмс и Уотсон. Не возражаете, если я посижу с вами минутку?

Мы не успели ответить, а Стэмфорд уже махнул официанту, чтобы тот принес ему стул. Едва его просьба была исполнена, наш давний знакомец придвинулся к столу и заказал себе бренди с содовой.

– Ну, ну, ну. – Он усмехнулся, навалившись на стол. – Старые друзья Холмс и Уотсон. Вот это сюрприз! Понятное дело, я все это время читал ваши восхитительные повестушки, Уотсон.

– Это не повестушки, – ответил я холодно. – Это отчеты о расследованиях Холмса.

Идиотская улыбка сползла с физиономии Стэмфорда. Похоже, он понял, что переборщил.

– Ну, конечно. И написано прекрасно. – Он закурил сигарету, с некоторым трудом удерживая спичку дрожащей рукой. – Кстати, – продолжал он сквозь облако дыма, – мне было очень больно узнать про Мэри. Соболезную.

– Спасибо.

– А как вы поживаете, Стэмфорд? – вмешался Холмс, с явной целью увести разговор в другом направлении.

Наш нетрезвый сотрапезник передернул плечами:

– Comme ci, comme ça[7]7
  Так себе, понемножку (фр.).


[Закрыть].

– А я как раз пытался понять – вы сегодня празднуете или пытаетесь утопить горе в вине?

Стэмфорд еще сильнее навалился на стол и вытянул руку, нацелив сигарету на Холмса.

– Опять вы за свои фокусы, Шерлок Холмс? Да к чему спрашивать-то? Можете мне сами сказать.

– Я могу сказать одно, – вмешался я. – Вы слишком много выпили.

Тут официант принес бренди с содовой, после чего Стэмфорд выпрямился и поднял бокал.

– Вы не правы, Уотсон. Я не слишком много выпил. Пока. – С этими словами он одним глотком осушил бокал и в ступоре повалился на стол.

– Давайте-ка, Уотсон, отвезем его домой, пока он не ввязался в какую историю, – сказал Холмс, нагнулся вперед, вытащил из безответной руки Стэмфорда тлеющую сигарету и затушил ее в пепельнице.

Осмотр карманов Стэмфорда позволил быстро выяснить его адрес: Чизик, Таннаклиф-роуд, 32. С некоторыми усилиями мы протащили своего обмякшего приятеля через зал – другие посетители либо посмеивались, либо возмущались. Оказавшись на свежем воздухе, Стэмфорд немного воспрял, однако было ясно: один он домой не доберется. Холмс остановил кэб, и мы отправились в Чизик.

Наш пребывающий под воздействием алкоголя приятель уснул и всю дорогу безмятежно посапывал.

– Как может человек дойти до такого? – поразился я. – Когда мы работали вместе, он был трудолюбивым трезвенником.

– Явно не от отсутствия денег. Пока мы искали адрес, я заметил, что бумажник его набит купюрами. Да и ресторан Симпсона – недешевое место, особенно для младшего врача. Одно совершенно ясно: что-то его мучает, и он до такой степени напуган, что топит свой страх в бутылке.

– Напуган? Чем же?

– Пока не могу сказать. У меня недостаточно фактов, чтобы построить законченную гипотезу, однако когда я вижу младшего врача с набитым бумажником и пятнами крови на манжетах и он одержим желанием укрыться от реальности, мне не отделаться от подозрений, что он ввязался в нечто беззаконное.

Таннаклиф-роуд оказалась бедной, обсаженной деревьями улочкой, а дом номер тридцать два, как выяснилось, был «пансионом для достойных джентльменов». Стэмфорд слегка очухался, понял, где он находится, и принялся нашаривать в кармане ключ.

– Нельзя, чтобы миссис Сандерсон видела меня таким, – бормотал он глухо и невнятно, – а то она выставит меня за дверь.

– Очевидно, вам не впервой являться в таком состоянии, – заметил Холмс.

– Еще один блистательный вывод! – язвительно вскричал Стэмфорд и качнулся, чуть не потеряв равновесие.

– Давайте отведем его в комнату и оставим отсыпаться, – вмешался я раздраженно, выхватывая из вялой руки Стэмфорда ключ. Терпение у меня действительно заканчивалось. Я не мог испытывать сострадание к человеку, доведшему себя до такого жалкого положения, какие бы причины его на то ни сподвигли.

– Первая дверь справа на верхнем этаже. Шестой номер, – пробормотал Стэмфорд, когда я открыл входную дверь.

Холмс чуть не на руках отнес Стэмфорда вверх по лестнице – тот скреб ботинками по ковру. До верхней площадки мы добрались незамеченными и почти уже втащили нашего приятеля в его комнату, как на первом этаже открылась дверь и на пол коридора упала желтая полоса света.

– Это вы, мистер Стэмфорд? – произнес визгливый голос с выговором кокни.

Стэмфорд собрался с силами и бодро прокричал «Спокойной ночи!», прежде чем ввалиться к себе. Мне не раз случалось жаловаться на неряшливость Холмса, однако спальня, она же гостиная, в которой мы оказались, была в таком состоянии, что мне в первый момент показалось, будто тут побывали грабители. Повсюду была разбросана одежда, из открытых ящиков вываливалось содержимое, повсюду валялись книги и бумаги. Однако, всмотревшись пристальнее, я понял: так Стэмфорд и живет. Моя неприязнь к нему удвоилась. Между тем он проковылял по комнате и рухнул ничком на постель. Я собрался было выйти, но Холмс остановил меня движением руки.

– Давайте попробуем разобраться, чт́о мучает нашего друга, – сказал он, тихо прикрывая дверь. – Боюсь, он попал в беду и отчаянно нуждается в нашей помощи.

Холмс быстро и ловко снял со Стэмфорда сюртук и закатал рукава его рубашки. Бледная кожа на обоих предплечьях была испещрена темно-красными точками. Мой друг удовлетворенно хмыкнул.

– Наркотики, – определил я. – Это объясняет его поведение.

– Его поведение объясняется выпивкой. А нас прежде всего интересует, почему он пьет. Эти следы оставлены не наркотическими инъекциями. Я знаю, Уотсон, что вы сейчас скажете; да, уж кому в этом разбираться, как не мне. Когда сегодня вечером Стэмфорд зажигал сигарету, я заметил, что он левша. И тот факт, что следы уколов остались на обоих предплечьях, свидетельствует о том, что он не сам их себе делал.

Я смотрел на старого приятеля, на его блеклую кожу в капельках пота, на рот, разинутый в беззвучном храпе, и гадал, какие непостижимые события довели его до столь плачевного состояния. Мне вдруг вспомнился жизнерадостный, старательный медик-новичок, с которым я когда-то общался в Барте. Жалкое невменяемое существо, представшее нам сегодня, было грустной пародией на прежнего Стэмфорда. При мысли о том, что он загубил свою жизнь, на сердце сделалось тяжело.

Видимо, переживания мои явственно отразились на лице, потому что Холмс сочувственно положил руку мне на плечо.

– Сегодня мы уже ничего не сможем для него сделать, старина, но нужно выяснить, что же с ним происходит. Очевидно, что он отчаянно нуждается в помощи.

Единственным (и не слишком приятным) откликом на сострадательные слова моего друга стал прерывистый храп, который вылетел из широко раскрытого рта Стэмфорда. Спящий пошевелился.

– Пойдемте, – позвал меня Холмс, – пускай отоспится.

Мы пошли было к двери, и тут внимание моего друга привлекла тумбочка у кровати. Он нагнулся, рассматривая столешницу.

– Что там? – спросил я.

Вместо ответа Холмс указал на несколько букв, выведенных на слое пыли. Они напоминали бессмысленные каракули.

– «Барт», – произнес Холмс негромко – именно это было написано на столешнице.

– Что это может означать? Лечебницу Святого Варфоломея?

Холмс пожал плечами.

– Не уверен. От трезвого можно добиться куда больше. Вернемся сюда завтра. А теперь оставим его смотреть пьяные сны.