Текст книги "Литературный призрак"

Автор книги: Дэвид Стивен Митчелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Из кабинета вышел человек в костюме, элегантней которого во всей Монголии не найти. Но рассмеялся начальник просто, как самый обычный человек. Держит кейс в руке и жует жвачку.

– Среди наших экспонатов – чучела птиц, – продолжает хранитель, – Есть выставка, посвященная нерушимой монголо-российской дружбе. Можем показать кости динозавра, рукописные свитки, бронзовые статуэтки Занабазара [44]44
  Занабазар Гомбодоржийн, Ундур-Гэгэн (1635–1723) – крупный политический и религиозный деятель Монголии, основатель ряда монастырей, мастер художественного литья и прикладного искусства.


[Закрыть], которые нам удалось спрятать от русских и не дать вывезти. Но если тебе нужна информация, то ты обратился не по адресу. Прошу прощения!

Господин в костюме делает несколько шагов в нашу сторону. Надевает темные очки, хоть день стоит пасмурный.

– Знаете, – вдруг он обращается к нам. – Один человек из Даландзадгада собрал монгольские народные сказки и составил антологию. Прекрасная идея. Он хочет заказать перевод на английский и продавать их туристам. В прошлом году обратился в государственное издательство, чтобы книгу напечатали. Но ему отказали – нет бумаги. Тогда он нашел нужных людей, и появилась надежда протолкнуть книгу в следующем году.

Я благодарю господина в костюме. Он удаляется.

– А теперь, Жаргал Чиндзориг, – говорит хранитель, – не угодно ли отвалить? Обед.

Он с облегчением закрывает дверь своей конторки.

Жаргал смотрит на часы на руке у хранителя:

– Но сейчас только десять тридцать!

– Все правильно. Перерыв до трех.

Луна на утреннем небе напоминает клубок паутины.

– Господин! – Жаргал бежит по безлюдному тротуару перед музеем.

Господин в костюме садится в японский полноприводный автомобиль. Жаргал трусит: владелец такого автомобиля наверняка очень важный человек.

– Господин!

Господин оборачивается, рука тянется к карману.

– Слушаю?

– Простите за беспокойство, господин, но не могли бы вы вспомнить фамилию человека, о котором только что говорили? Собирателя фольклора? Это очень важно для меня.

Господин в костюме настораживается. Я выбрал не подходящую для водителя грузовика манеру выражаться. Господин в костюме потирает лоб и роняет ключи. Жаргал наклоняется и подбирает. Мне остается только позаботиться, чтобы их руки соприкоснулись в момент передачи ключей. Переселяюсь. Это нелегко, как и в случае с Гангой. Сознание господина в костюме оказывается необычайно плотным. Двигаться в нем не легче, чем в куске замерзшего масла.

Долго изучать память моего нового хозяина нет нужды.

– Его зовут Бодоо.

Редкие прохожие с любопытством посматривают на впавшего в задумчивость, судя по виду, начальника. Но к моему новому хозяину быстро возвращается активность.

– А сейчас, простите, я тороплюсь. Дело не терпит отлагательств.

Ничего, потерпит. В архивах памяти нашелся портрет: маленький лысый человечек в очках, с бачками и кустистыми усами. Скоро мы увидимся, Бодоо. И ты направишь меня к истокам моего появления на свет.

Я смотрю, как удаляется Жаргал – человек, очнувшийся от непонятного ему сна.

Нового хозяина зовут Пунсалмагийн Сухэ-батор. Он старший агент КГБ Монголии и с презрением относится к человеческим слабостям. Мы мчимся на юг, полноприводный автомобиль вздымает клубы пыли. Сухэ-батор жует жвачку. Трава становится реже, верблюды изможденней, воздух суше. Дорога до Даландзадгада не отмечена указателем, но других дорог нет. Дорожные патрули отдают нам честь.

Сначала меня мучили угрызения совести из-за того, что так беспардонно использую нового хозяина в своих личных целях, но, ознакомившись с его прошлым, я успокоился. За время службы он убил больше двадцати человек, присутствовал при пытках и истязаниях более двухсот заключенных. На службе у бывших московских покровителей сколотил средней величины состояние, которое надежно упрятано в бронированных подвалах Женевы. Его новый босс находится в Петербурге. В один темный закуток сознания, где должна была бы находиться совесть, не удалось проникнуть даже мне. В остальном же сознание моего хозяина отличается ясностью, четкостью, жестокостью.

С наступлением ночи я разрешаю Сухэ-батору остановиться, распрямить ноги и глотнуть кофе. Я рад снова увидеть звездное небо во всей его глубине. Небо над городами человек превратил в грязное болотце. Но Сухэ-батор не из тех людей, которые склонны любоваться звездами. В сотый раз он задается вопросом, какого черта делает здесь, и мне приходится переключать его внимание. Ночь мы проводим в ночлежке для дальнобойщиков. С ее владельцем Сухэ-батор говорить не пожелал и платить тоже не намерен. Я порасспрашивал про Бодоо, хранителя народного искусства в даландзадгадском музее, но о нем никто ничего не знает. Пока мой хозяин спал, я совершенствовался в русском языке, с которым слегка познакомился благодаря Ганге.

Утром мы продолжаем путь. Холмы сровнялись с землей и превратились в каменистую равнину. Началась пустыня Гоби. Унылый пейзаж наводит тоску. Второй день только лошади, облака да безымянные горы. От Сухэ-батора никакого толку. Обычно люди постоянно болтают сами с собой: сочиняют диалоги, рисуют воображаемые картинки, вспоминают анекдоты, напевают. Но только не Сухэ-батор. Такое впечатление, что я переселился в робота.

Задавив собаку, Сухэ-батор врывается в пыльный областной центр Даландзадгад. Бесцветный город, который словно свалился невесть откуда по воле демонов пустыни. Голые дорожки, вдоль них женщины в платках продают яйца и сушеное мясо. Несколько трех– и четырехэтажных домов образуют центр города. Грязная больница, покосившаяся почта, заколоченный универмаг. Сразу за центром начинается окраина. Кроме того, что на черном рынке яйцо динозавра идет за пятьсот долларов, а шкура снежного барса – за двадцать тысяч, Сухэ-батор мало знает о самой южной провинции Монголии. Еще меньше он думает о ней.

У Сухэ-батора мелькает мысль заехать в местное полицейское управление и навести там шороху, но я направляю его прямиком в музей на поиски Бодоо. Музей закрыт. Не важно, в Монголии Сухэ-батор открывает любые двери. Внутри все так же, как и в предыдущем музее. Гулкая тишина. Кабинет хранителя пуст. С потолка в зале свешивается большое чучело грифа, почему-то с табличкой «кондор». Один стеклянный глаз выпал и потерялся.

В книжном киоске сидит пожилая женщина и вяжет чулок. Она ничуть не удивляется, увидев человека в закрытом музее. Думаю, она уже давно ничему не удивляется.

– Мне нужен Бодоо, – говорит Сухэ-батор.

Она даже не отрывает глаз от вязания.

– Он не приходил вчера. Не пришел сегодня. Наверное, и завтра не придет.

Сухэ-батор переходит на шепот:

– Могу я спросить, где отдыхает наш уважаемый хранитель?

– Спросить-то вы можете. Только я не отвечу.

Впервые за время моего знакомства с Сухэ-батором в его душе встрепенулось радостное чувство. Он вынимает пистолет и щелкает предохранителем. Потом прицеливается в крючок, на котором висит гриф с табличкой «кондор». БАБАХ!

Птица рухнула, на полу – груда перьев и штукатурки. На звук выстрела в пустых залах откликнулось только эхо.

Женщина взмахнула руками, уронив вязание на пол. В широко раскрытом рту видны черные гнилые зубы.

– А теперь, навозная лужа, кишащая червями, слушай меня внимательно, – шепчет Сухэ-батор, – Наша беседа, вонючая гнилозубая сука, будет протекать следующим образом. Я задаю вопрос – ты быстренько отвечаешь. Если мне покажется, что ты немножко увиливаешь от ответа, то следующие десять лет проведешь в очень отдаленном уголке нашей любимой родины. Поняла, сука?

Женщина побелела и хватает воздух ртом.

Сухэ-батор любуется своим пистолетом.

– Не расслышал ответа.

Женщина лепечет что-то вроде «да, поняла, поняла».

– Вот и прекрасно. Итак, начнем сначала. Где Бодоо?

– До него дошел слух, что сюда едет человек из КГБ, и он сбежал. Он не сказал куда. Клянусь, господин, я не знаю, где он. Я не знала, что вы из КГБ. Клянусь, не знала.

– Допустим. А на какой улице этого чудного города живет наш дорогой Бодоо? Давай адрес.

Женщина колеблется.

Сухэ-батор вздыхает, вынимает из кармана золотую зажигалку и подносит к табличке с надписью «не курить», которая стоит на прилавке. Дрожащая женщина, Сухэ-батор и я смотрим, как корчится в огне картон, превращаясь в горстку черного пепла.

– Значит, ты хочешь, чтобы тебя изувечили в тюрьме? Или ты хочешь, чтобы я кастрировал твоего мужа? А может, ты ждешь не дождешься, когда твоих детей отправят в мусульманский интернат в Баян-Олги? Ты наверняка слышала, что там делают с детьми.

Капли пота выступают у нее на лбу. Сухэ-батор лениво протягивает руку – он хочет выволочь ее из-за прилавка, но я останавливаю его. Женщина отрывает клочок газеты и царапает на нем адрес.

– Вот, господин, здесь живет Бодоо вместе с дочерью.

– Премного тебе благодарен.

Сухэ-батор вырывает из стены телефонную розетку.

– Хорошего дня, – прощается он.

Сухэ-батор обошел вокруг дома. Маленький блочный домик с одним подъездом, на самом краю города. Рядом бочка для сбора дождевой воды – в хороший год дождь выпадает раз десять. Садик с растениями, надеющимися на такой год. Ветер завывает, вздымает пыль. Мой хозяин стучит в дверь и достает пистолет. Я принимаю меры, и Сухэ-батор нечаянно ставит его на предохранитель.

Дверь открывает дочь Бодоо. Ей нет и двадцати, мальчишеская стрижка. Мы понимаем, что дома она одна и ждет нас.

– Давайте поговорим спокойно, – предлагает Сухэ-батор, – Вы знаете, кто я и чего хочу. Где ваш отец?

Девушка оказывается не робкого десятка.

– Неужели вы всерьез думаете, что я сдам собственного отца? И вообще, в чем его обвиняют?

Сухэ-батор улыбается. В темном закуте его сознания что-то шевелится. Сухэ-батор окидывает взглядом девушку и представляет, как сейчас ей врежет. Шагнув ближе, он хватает ее.

Но Сухэ-батор не получит своей добычи.

Я внушаю ему непреодолимое желание отправиться в Копенгаген через Багдад, а на прощание заставляю бросить к ногам девушки бумажник, в котором несколько сот долларов. После этого покидаю тело Сухэ-батора. Очередное переселение дается нелегко. У девушки сильная воля, она умеет постоять за себя.

Вот и все. Я уже сменил адрес. Гашу застрявший у нее в горле крик. Мы наблюдаем, как агент КГБ швыряет деньги на землю, кидается к своей «тойоте», заводит мотор и трогает с места в карьер. Он держит путь на запад. Возможно, мой приказ и не забросит Сухэ-батора на родину Каспара, но наверняка очень далеко от Даландзадгада – может, в какую-нибудь страну с неустойчивым режимом, где нелюбезные пограничники не знают ни монгольского, ни русского.

Моя новая хозяйка смотрит, как отъезжает Сухэ-батор. Шины скрипят, из-под них взвиваются ленточки пыли, которую подхватывает ветер пустынь.

Я навожу справки. Девушку зовут Балжин. Мать умерла. Есть! Вот оно! «Трое, которые думают о судьбе мира». Немного другая версия, но история та же самая. Мать ткет при свете очага и рассказывает Балжин сказку. Балжин тепло и уютно. Постукивает ткацкий станок.

Теперь мне только остается выяснить, в какой местности родилась эта сказка. Мы с Балжин направляемся в кабинет ее отца, который служит ему и спальней, и столовой. Балжин – личный секретарь отца и сопровождает его в экспедициях. Все материалы для книги хранятся в ящике стола. Увы! Бодоо все забрал с собой.

Я укладываю Балжин в постель и отключаю ее сознание, погружая в сон, а сам тем временем обследую ее память в надежде выяснить, откуда произошла эта сказка. В какой деревне ее до сих пор помнят и рассказывают? Я потратил полдня напрасно, Балжин не знает. Она только уверена, что отец знает.

Где же он? Вчера Бодоо отправился к своему брату – его юрта на расстоянии двух часов пути верхом к западу от Даландзадгада. Если он не получит сегодня до полудня от Балжин известия, что все спокойно, то двинется дальше на северо-запад – в Баянхонгор. Это пятьсот километров через пустыню. Я бужу Балжин, она смотрит на часы. Уже три часа дня. Я убеждаю Балжин, что опасность миновала, что у КГБ к ее отцу нет никаких претензий, что он может вернуться домой. Следующий шаг предоставляю сделать ей самой.

Нам нужно раздобыть лошадь или мотоцикл.

Через два часа мы прибыли в деревушку. Она расположена в тридцати километрах к западу от Даландзадгада, на местном наречии называется Излучина Реки, а на других наречиях названия у нее нет. Балжин застала своего дядю, брата Бодоо, за починкой джипа. Мы опоздали на пять часов. Бодоо уехал около полудня, полагая, что КГБ возобновило преследование по старому обвинению – участие в демократической демонстрации. Балжин рассказала дяде о том, как ей под ноги бросили бумажник, набитый деньгами. Воспоминание о нападении Сухэ-батора я стер. Брат Бодоо, крепкий пастух, которому требуется десять секунд, чтобы завалить барана и перерезать ему горло, громко хохочет. Он перестает смеяться, когда Балжин отдает ему половину денег. Их хватит его семье на год.

Мы можем поехать вдогонку за Бодоо на джипе, если только нам удастся его починить. Я переселяюсь в очередной раз – теперь в брата Бодоо и, применяя шоферские познания Жаргала Чиндзорига, руковожу переборкой двигателя.

Двигатель заработал поздно вечером. Брат Бодоо, мой новый хозяин, считает, что ехать на ночь глядя – опасно. Мы решаем выехать на заре. Балжин приносит дяде кумыса. В холодной речке купаются ребятишки, женщины стирают белье. Речка берет начало в горах Гоби-Алтая от тающих снегов. По запахам от костров ясно – скоро ужин. Племянница Балжин учится играть на шудраге, это такая лютня с длинной шеей. Старик созывает коз. Как я завидую всем этим людям – они чувствуют родство и сопричастность друг другу.

Из города верхом прискакали мужчины, с жадностью слушают новости. О появлении Сухэ-батора они уже знают благодаря шоферскому «телеграфу». Все рассаживаются вокруг костра, и Балжин повторяет свой рассказ. Начинается импровизированная вечеринка. Парни демонстрируют Балжин мастерство наездников. Балжин очень уважают как одну из лучших в Даландзадгаде стрелков из лука, к тому же она не обручена, к тому же она дочь государственного служащего. Дядина жена приготовила еще кумыса, смешав свежее кобылье молоко с перебродившим. Кобылиц кормили травой таана, заготовленной прошлой осенью, от этого кумыс получается еще вкуснее.

Стемнело, зажглись огни.

– Расскажи сказку, тетушка Балжин, – просит восьмилетняя внучка моего хозяина. – Ты знаешь самые лучшие сказки на свете!

– Почему? – спрашивает совсем маленький сопливый мальчуган.

– Потому что дедушка Бодоо написал книжку, дурак. А тетушка Балжин помогала ему, ясно? Правда же, тетушка Балжин?

– Какую книжку? – спрашивает мальчуган.

– Такую! Книгу сказок, дурак!

– Каких сказок?

– Таких! Ничего не знает! – Девочка демонстрирует свое превосходство, – Тетушка Балжин, расскажи нам про верблюда и оленя.

Балжин улыбается. Улыбка у нее чудесная.

Давным-давно жил-был верблюд. У него были очень красивые рога, ветвистые и раскидистые. И не только рога! У него был очень красивый хвост – густой и глянцевитый, как ваши волосики.

(– А что такое «глянцевитый»? – спрашивает мальчуган.

– Отстань, дурак, а то тетушка Балжин не будет рассказывать. Правда же, тетушка Балжин?)

В те времена у оленя не было рогов. Он был совершенно лысый, с гладкой макушкой, уродливый, если правду сказать. А у коня не было хвоста. То есть был, но маленький, некрасивый, как обрубок.

И вот однажды пришел верблюд к озеру напиться. Увидел в воде свое отражение и замер от восхищения! «Какая красота! – думал верблюд, – Я самое прекрасное животное на свете!»

И тут из леса вышел – как вы думаете, кто? – олень! Он вздыхал, из глаз его текли слезы.

– Что с тобой? – спросил верблюд, – О чем ты горюешь?

– Лесные звери пригласили меня на праздник, да еще почетным гостем.

– Так это же замечательно! Будет пир горой, наешься до отвала!

– Как же я могу пойти на праздник такой некрасивый, с такой лысой головой? Там будет тигр – сам знаешь, какая у него прекрасная шуба. Там будет орел – сам знаешь, какие у него нарядные перья. Пожалуйста, верблюд, одолжи мне свои рога. Всего на два-три часа. Схожу на праздник – и верну, честное слово. Сегодня вечером. Ну в крайнем случае завтра утром.

– Хорошо! – великодушно ответил верблюд, – Вид у тебя и правда довольно-таки уродливый. Я выручу тебя. Бери мои рога.

И верблюд снял рога и отдал их оленю. Тот с гордым видом поскакал прочь.

– Эй! – крикнул верблюд ему вслед. – Смотри не запачкай мои рога ягодным соком! Или что там у твоих лесных друзей принято пить на пирах?

В лесу оленю повстречался конь.

– Привет! – говорит конь. – Хороши рога! Где достал?

– Да, рога что надо! – отвечает олень. – Верблюд дал.

«Мм, может, и мне верблюд что-нибудь даст, если попрошу хорошенько», – подумал конь.

Верблюд по-прежнему стоял на берегу озера, попивал водицу, поглядывал по сторонам.

– Добрый день, дорогой верблюд! – говорит конь. – Какой у тебя замечательный хвост! Не согласишься ли поменяться со мной? Ненадолго, всего на один вечер. Ну в крайнем случае до утра. Я собираюсь навестить одну молоденькую кобылку. Она так тобой восхищается! Представь, как она обрадуется, если я заявлюсь в ее загончик с твоим хвостом!

Верблюд был польщен.

– Правда? Восхищается, говоришь? Ну что ж, давай поменяемся. Только смотри не запачкай. И не потеряй. Это самый красивый хвост на свете, как-никак.

С тех пор прошло много дней и лет. Олень до сих пор не вернул верблюду рога, а у коня – сами видите – на скаку развевается по ветру длинный хвост. А верблюд приходит к озеру на водопой, видит свое безобразное отражение, фыркает и от огорчения даже забывает, зачем пришел. А замечали вы, как верблюд вытягивает шею и внимательно всматривается в даль? Это он высматривает, не бегут ли олень с конем вернуть ему рога и хвост. Вот почему у верблюда всегда такой печальный вид.

Пыльные чертенята, словно кенгуру, скачут из-под колес джипа. В этой каменистой пустыне водятся только скорпионы да миражи.

Днем брат Бодоо останавливается возле одинокой юрты. Рядом пасется верблюд, но людей не видно. Брат Бодоо заходит в юрту, чтобы перекусить и напиться, – в Гоби это дозволено этикетом. Верблюд фыркает совершенно по-человечески. На душе у брата Бодоо на миг теплеет, но я не успеваю определить источник этого тепла. Ветер дует сильно, но бесшумно: на его пути нет препятствий.

Снова садимся в джип. Вдали проносится стадо газелей. Оно напоминает стайку мальков в реке. Мы направляемся к долине под названием Пасть Стервятника. Там магазин, в котором закупаем провизию и бензин, чтобы хватило до Баянхонгора. Говорят, что Бодоо проехал здесь утром. Скоро мы встретимся.

Высоко в небе кружат ястребы. На опушке леса появляется гобийский медведь – один из немногих уцелевших. Их осталось меньше сотни. Брат Бодоо укладывается поспать в джипе. Ночи очень холодные, даже летом, и он укрывается несколькими одеялами. Во сне видит кости и камни с дырками.

На следующий день длинный переезд – восемьдесят миль без остановки по дюнам, вверх, вниз, вверх, вниз. Брат Бодоо поет бесконечные песни, каждая – в несколько миль длиной. Среди дюн виднеются кости и камни с дырками. Песчаная страна мертвых.

Впереди стоит джип. Брат Бодоо подъезжает к нему и глушит двигатель. На заднем сиденье джипа под импровизированным балдахином спит человек.

– Все в порядке, друг? – обращается к нему брат Бодоо. – Помощь не нужна? Может, воды? Тебе что-нибудь нужно?

– Да! – Человек резко поднимается, открывая лицо; челюсти жуют жвачку, – Мне нужен твой джип. Мой сломался.

И Пунсалмагийн Сухэ-батор дважды стреляет из своего пистолета в моего хозяина: по пуле в каждый глаз.

*

Никто не отзывается. Костер светит, но не греет. Наверное, снаружи ночь. Если только есть «снаружи». Я гол, я лишен хозяина. Рядом люди разного возраста. Все лица обращены в одну сторону. Кто-то кашляет. Это брат Бодоо. Раны у него на глазах затянулись. Пытаюсь переселиться в него, но в призраке я обитать не могу. Никогда раньше не слышал такой полной тишины. Являясь тем, что я есть, я думал, что понимаю почти все. Оказывается, не понимаю почти ничего.

Одна фигура встает и выходит из юрты – прямо сквозь стену. Так просто? Я тоже подхожу туда.

– Простите, но вы, наверное, не сможете выйти, – говорит девочка, которую я сначала не заметил. Ей лет восемь, не больше, хрупкая, крошечная, как античная статуэтка.

– Почему? Ты не выпустишь?

– Дело не во мне. Выйти можно, если только для вас подготовлен выход.

Разлетаются вьюрки. Я смотрю на стену. На ней вообще нет дверей.

– Где же выход?

Она пожимает плечами и закусывает губу.

– Что же мне делать?

Лебедь уставился в пол. Девочка пожимает плечами.

Сальные свечи шипят и плюются. Юрта маленькая, но гостей в ней – тьмы и тьмы. Мириады ангелов балансируют на кончике иглы. Время от времени кто-нибудь из гостей встает, делает шаг и выходит через невидимый выход в стене. Стена юрты растягивается, размыкается, выпускает гостя и снова смыкается за его спиной, как водяная завеса. Я попытался выскользнуть за компанию, но передо мной стена даже самую малость не подалась.

Монах в шафрановом балахоне и желтой шапочке вздыхает.

– Зубы болят, – поясняет он.

– Сочувствую, – отвечаю я.

Девочка разговаривает со своим нервным сурком.

Это лошади проскакали или гром прогремел? Лебедь расправляет крылья и вылетает сквозь крышу. Брат Бодоо выходит через дверь.

– Почему я не могу выйти? Другие же выходят.

Девочка, играя в «веревочку», приподнимает бровь:

– Ты сам так решил.

– Я ничего не решал!

– Все представители твоего племени покидают тело, только пока оно еще живое!

– О ком это ты – моего племени?

Монах в желтой шапочке что-то шепчет сквозь обломки зубов ей на ухо. Она недоуменно смотрит на меня.

– Ну хорошо, – наконец соглашается она. – Ситуация и правда необычная. Но что же я могу поделать?

Монах оборачивается ко мне:

– Прости, зубы… Время истекло… Я выполнил свое обещание.

И выходит из юрты сквозь стену.

Последней выходит девочка с сурком на руках. Она пожалела меня, и мне не хочется, чтобы она уходила. Я остаюсь совсем один.

Я снова нахожусь в человеческом теле. Стены юрты оживают – они вздрагивают, пульсируют, реагируют на шум и голоса. Я обследую верхние этажи сознания своего хозяина и не обнаруживаю там ровным счетом ничего. Ни воспоминаний, ни следов жизненного опыта. Даже имени нет. Пустое «я». А голоса откуда? Заглядываю глубже. Шепотки, следы бесцельного покойного существования. Побуждаю хозяина открыть глаза, чтобы понять, где мы находимся, но они не открываются. Проверяю, есть ли у него глаза. Есть, но открывать их он не умеет. Мы находимся в месте, не похожем ни на что, и мой хозяин о нем ничего не знает. Мой хозяин вообще ничего не знает. Может, слепоглухонемой? Его мозг чист. Настолько чист, что мне становится страшно.

Покой сменяется судорожным страхом. Мое присутствие обнаружено? Узел боли затягивается все туже. Ужас, панический ужас – подобного мне не приходилось наблюдать с тех пор, как я взломал мозг моего первого хозяина. Завеса раздвигается, и меж раздвинутых ног матери мой новый хозяин вылетает в мир, возмущаясь бесцеремонным обращением. Холодный воздух охватывает со всех сторон! Свет, слишком яркий свет даже через закрытые веки заставляет его нежный мозг вибрировать.

Через пуповину переселяюсь в мать и попадаю в океан эмоций глубоких и противоречивых: изнеможение и ликование, чувства потери и обретения, опустошенности и полноты, и обрывки воспоминаний, и хищные когти страсти, и решение – больше никогда в жизни не обрекать себя на такую пытку. Я забыл выставить защиту и чуть не потонул в этом океане.

Однако пора браться за работу.

Другая юрта. В юрте тепло, светло, тень от оленьих рогов на стене. Наконец-то я разобрался со своим местонахождением. У меня две новости: хорошая и плохая. Хорошая: я в Монголии, в теле монголки. Плохая: меня занесло гораздо севернее того места, куда направляется Бодоо. Мы недалеко от границы с Россией, в провинции Ренчинхумбе, в районе озера Цаган-Нур и города Дзолон. Сейчас сентябрь, скоро выпадет снег. Повитуха – бабушка младенца, которого я только что покинул. Она улыбается дочери и кладет ей на живот кусок льда для обезболивания. Волосы у нее спутанные, лицо круглое, как луна. В углу, напевая, хлопочет женщина с кастрюлей горячей воды и кусками ткани и меха – сестра роженицы. Тишина, если не считать этой негромкой протяжной песни.

Сейчас раннее-раннее утро. Мать измучена своим долгим, тяжким трудом. Я притупляю боль, погружаю ее в глубокий сон и помогаю растерзанному телу набраться сил. Пока моя хозяйка спит, я размышляю, где же я находился после того, как Сухэ-батор убил моего хозяина. Та странная юрта – галлюцинация? Я грезил? Но разве это возможно? Ведь я есть только сознание. Может ли у меня, как у людей, быть подсознание, о котором я ничего не знаю? И каким образом я заново родился в Монголии? Почему и благодаря кому? И кто был монах в желтой шапочке?

Откуда мне знать, не живет ли во мне бестелесный,который управляет моими действиями? Как вирус внутри бактерии. Впрочем, я наверняка почувствовал бы присутствие постороннего.

Но ведь и люди думают так.

Дверь открылась и впустила лучи восходящего солнца, а с ними – отца ребенка, дедушек, бабушек, сестер, братьев, дядюшек и тетушек.

Все они ночевали в соседней юрте и сейчас пришли, радостные и возбужденные, приветствовать нового члена рода. Их речь я понимаю с трудом – придется учить новый диалект монгольского языка. Усталая мать светится счастьем. Младенец громко плачет, и все подходят к нему.

Покинув мать, я переселяюсь в отца новорожденной в тот момент, когда он целует жену. Балжин называла это племя «оленьи люди». Олень дает им пищу, одежду, служит валютой. Они ведут полукочевой образ жизни. Несколько раз в году появляются в Дзолоне, чтобы обменять мясо и шкуры на разные товары и продать китайским скупщикам порошок из оленьих рогов, который ценится в Китае как афродизиак. Если не считать этих приездов, оленьи люди не общаются с миром. Когда русские, чтобы доказать правильность идей социализма, пытались создать пролетариат в этой лишенной промышленности стране, среди оленьих людей им не удалось даже провести перепись населения. Оленьи люди уцелели и тогда, когда были уничтожены все буддийские монахи в округе.

Моему хозяину всего двадцать лет, его сердце через край переполнено гордостью. Я редко завидую людям, но сейчас завидую. Сам я бесплоден, всегда таким был и буду. У меня нет генов, которые я мог бы передать по наследству. Для моего хозяина рождение отпрыска – тот последний мост, по которому он окончательно вступает в зрелость, повышая свой статус среди ровесников и даже среди старших. Лучше, конечно, если б родился сын, но никто не собирается останавливаться на достигнутом.

Зовут моего хозяина Бэбэ. Он закуривает и выходит из юрты. Я завидую простоте его мыслей. Он знает, как скакать на оленях, как сдирать с них шкуру, какой олений орган, если его съесть сырым, от какой болезни излечивает. Он знает много легенд, но никогда не слышал о троих, которые задумались о конце света.

Ночь отступает, капля по капле возникают лужицы света. В соснах вокруг селения начинают шептаться серые тени. Проезжают ранние всадники, по морозцу копыта скрипят на каждом шагу. Падучая звезда рассекает небосвод.

Так что же мне делать теперь?

Мое намерение продолжать поиски неизменно. Других зацепок, кроме Бодоо, у меня нет. Нужно вернуться на юг, добраться до города Баянхонгор. Если бы я имел доступ к музейной сети, я быстро обнаружил бы его. С тех пор как он бежал от Сухэ-батора, прошло три месяца. Я потерял время, но чего у нас, бессмертных, в избытке, так это времени.

Под моим влиянием Бэбэ говорит старой женщине, что у него срочные дела в городе. Мне не хочется разлучать молодого отца с семьей, с новорожденной дочерью, но старая женщина охотно выпроваживает нас. Мужчины только путаются под ногами.

Бэбэ со своим старшим братом скачут через леса, по расщелинам между гор, по берегам узких озер. Ивы, рыбачьи лодки, дикие гуси. На вершине холма стоит горный козел. От Бэбэ я узнаю про лосей, лосих, рысей, архаров, волков. Я узнаю, как ставить капканы на диких кабанов. Мы встречаем медведя, который бьет лапой по воде, ловя в озере лосося. Радуги четкие, солнечные лучи пробиваются сквозь туман. Дороги нет, но грязь застыла на морозе, и поэтому ехать легко.

Бэбэ разговаривает с братом о дочери, о том, как ее назвать. Я удивляюсь силе их кровных связей. Все мои хозяева монголы имеют одну общую черту: семья для них крепость, в которой они находят защиту, исцеление, любовь, рождение и смерть. К этому чувству я, ведя паразитическое существование, могу только прикоснуться через посредника, но не пережить.

Если только не… Эта надежда и заставляет меня продолжать поиски.

Дзолон – еще один обветшалый город. Деревянные домишки, бетонные блоки. Старые грузовики ржавеют в лужах, из которых пьют собаки. Совершенство неба портит только дым от электростанции. Очередной завод-призрак, среди труб которого проросли молодые деревца. Очередь перед покосившимся сараем – единственным в городе рестораном. После встречи с хозяином кожевенной мастерской Бэбэ обычно заходит сюда выпить.

– В городе появились иностранцы, – сообщает ему бородатый охотник в очереди, – Круглоглазые.

– Русские, что ли? По торговым делам?

– Нет, не русские.

Когда Бэбэ входит в ресторан, я вижу Каспара и Шерри. Каспар тычет вилкой в тарелку, а Шерри прикладывает компас к карте.

– Привет! Рад вас видеть! – ляпаю я, не успев подумать.

Местные жители потрясенно смотрят на Бэбэ. Они понятия не имели, что этот пастух-кочевник может говорить на каком-либо языке, кроме монгольского с оленьим акцентом.

– Привет! – отвечает Шерри, отрываясь от карты.

У Каспара в отличие от нее в глазах появляется настороженность.

– Как вам наша страна? – спрашиваю я.

Другого выхода нет: надо закончить разговор, а потом стереть из памяти Бэбэ шок, который он пережил, заговорив на неизвестном ему языке.

– Прекрасная, прекрасная страна! – в один голос отвечают Каспар и Шерри.

– По крайней мере, в ней полно сюрпризов, – кивает Бэбэ. – Желаю приятного путешествия. Советую поскорей, до наступления морозов, перебраться в более теплые края. Может, на берег океана. Вьетнам в ноябре – просто сказка, особенно горы. По крайней мере, раньше так было…

Бэбэ отходит, садится за столик и, дожидаясь брата, заказывает еду. Его племя пользуется кредитом у хозяина ресторана, а расплачивается оленьим мясом. Мое внимание привлекает улан-баторская газета трехнедельной давности. Читать Бэбэ не умеет. Письменности на оленьем языке нет, в племени нет школ. Новостей в газете очень мало, в основном лакировка действительности да еще запоздалый репортаж о торжествах по случаю национального праздника. Все это совершенно не интересует Бэбэ, который редко уезжает из племени, дальше Дзолона не уезжал никогда и не имеет такого желания.