Текст книги "Пробежка в парке"

Автор книги: Дэвид Парк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Кэти

Я впервые вижу Мориса в обычной одежде. Вещи из «Маркс и Спенсер» придают ему весьма франтоватый вид. Да и остальных своих коллег по пробежкам я впервые вижу в нормальной одежде, если не считать Яны, которая регулярно приходит ко мне в библиотеку. У меня за кухонным столом собрались Морис, Брайан, Зофья, Элиза и Яна. Я заварила чай и выложила на блюдо покупное песочное печенье – надеюсь, они решат, что я испекла его сама. Помимо этого на столе куча буклетов, компьютерных распечаток и письменных принадлежностей, так что обстановка весьма деловая. Я с радостью вручаю руководство бухгалтеру Брайану, имеющему самый непосредственный опыт, хотя Морис, знающий окольные пути в местных органах власти и до сих пор располагающий хорошими связями, тоже может пригодиться. И, несмотря на обширность профильных познаний Брайана и Мориса, очевидно, что наилучший практический опыт создания малого предприятия – у Зофьи. Как видно, она изучила все нюансы, и хотя прожила здесь не так долго, отлично представляет, что происходит в городе.

Яна, само собой, нервничает, однако принимает от меня чашку чая и печенье, которое, как я подозреваю, слишком долго пролежало в моем буфете; когда я вспоминаю, что ее родители пекари, становится стыдно. Сначала Брайан чересчур медленно и обстоятельно разжевывает основы и предлагает возможные варианты, но как только Яна начинает задавать дельные вопросы, до него, кажется, доходит, что он говорит не с ребенком. Брайан готов помочь ее родителям составить бизнес-план, найти подходящего посредника, заполнить сложные заявления, а Морис возьмет на себя всю цифирь. Если говорить о цифрах, то очевидно, что он сбросил вес и ограничился одним печеньем, хотя это может свидетельствовать скорее о качестве печенья, чем о самодисциплине Мориса. Ему на грудь попало несколько крупинок сахара, и я едва удерживаюсь от того, чтобы стряхнуть их.

У Зофьи есть знакомые из ресторанной сферы, которых она может расспросить; а кроме того, она, кажется, знает, где можно дешево снять помещение. Мой вклад состоит в приготовлении чая. Когда я ставлю на стол очередной чайник со свежезаваренным чаем, Элиза рассуждает о возможности организовать краудфандинг через интернет, но, когда Яне растолковывают, в чем дело, она говорит, что ее отец никогда на это не согласится, он гордый человек и будет довольствоваться той благотворительной помощью, которую ему уже оказали. Мы пытаемся объяснить ей, что найдется много людей, которые захотят помочь, что это не совсем благотворительность, но Яна, кажется, укрепилась в своем мнении, и мы больше не настаиваем.

Когда деловая часть вечера наконец завершается, беседа неизбежно переходит на последнюю неделю занятий и приближающийся пятикилометровый забег в парке[9]9
  Пятикилометровый забег в парке (parkrun) – еженедельное общественное мероприятие, проводимое волонтерами в разных странах мира, в том числе и в России, по субботам.


[Закрыть]. Мы возбужденно тараторим, словно дети перед экзаменом; я во всеуслышание заявляю, что нахожу длинные забеги весьма трудными и не способна выдержать их, не переходя время от времени на ходьбу. Элиза и Морис соглашаются со мной, но затем я выражаю надежду, что в этот знаменательный день множество людей, рядом с которыми мы побежим, возможно, дадут нам дополнительную поддержку, необходимую, чтобы добраться до финиша. Полин заверила нас, что все будет хорошо и она побежит вместе с нами, важно не время, главное – приложить все усилия, чтобы пройти дистанцию до конца. Но это еще не все, после завершения пробега мы задержимся у финишной черты и будем подбадривать оставшихся бегунов своей группы. Это вселило в меня тревогу, что именно я заставлю всех ждать и за мной придется высылать поисковый отряд.

А потом, когда все начинают собираться домой, Яна встает и говорит, что ее отец пригласил нас всех в гости: он хочет встретиться с нами и поблагодарить. Нас ждут за два дня до финального субботнего забега. Кажется, мы все немного удивлены, но никто не намерен отказываться от приглашения. Перед уходом Морис предлагает подвезти меня к родителям Яны, и я соглашаюсь, а потом, забывшись, смахиваю с его джемпера белые сахарные песчинки.

Яна живет в маленьком, но опрятном домике, ее родители встречают нас с небывалым радушием, как давно потерянных членов семьи. Ее отец немного говорит по-английски, но официально приветствует гостей на родном языке, а Яна переводит. Потом он шутливо жалуется, что Яна слишком много бегает и даже в детстве вечно исчезала, а вся семья потом разыскивала ее. Брайан замечает, что надо было прицепить на нее трекер, но в переводе шутка теряется, и тогда нас проводят на кухню. Стол ломится от пестрых сластей, выпечки, щедро покрытой золотой глазурью, конфет и цукатов. Есть и другие лакомства, некоторые – насыщенных, ярких, пряных оттенков, и мы просим Яну рассказать об этих блюдах. Она называет по порядку: алеппские фисташки, шаварма с ягнятиной, хумус, фалафель, пита с салатом. Мы все бессознательно достаем телефоны и начинаем фотографировать.

Все это необычайно вкусно, и мы убеждены, что в городе должно найтись место для такой кухни. И меня, кажется, впервые посещает мысль, что эти люди действительно могли бы преуспеть. Брайан радостно отмечает, что у нас будет время восстановить форму перед субботним забегом, и берет вторую порцию фалафеля. Родители Яны явно гордятся своим столом и то и дело настойчиво потчуют нас. Мы знакомимся с младшим братом Яны Иссамом; вначале он немного стесняется, но потом принимается болтать о своей школе на хорошем английском с местным акцентом. Под конец мы пьем крепкий, но сладкий кофе.

По дороге домой я спрашиваю Мориса, не волнуется ли он перед большим забегом, и когда он признается, что волнуется, до меня вдруг доходит, что после окончания программы мы, возможно, больше не увидимся. Эта мысль огорчает меня, но я не знаю, как сохранить завязавшееся знакомство, и интересуюсь у Мориса, будет ли он бегать и дальше. Немного подумав, тот отвечает, что, вероятно, не будет, хотя продолжит заниматься спортом, правда, пока не знает, каким именно. У него в досуговом центре рекламировали какую-то игру наподобие тенниса, под названием пиклбол, и он подумывает попробовать. Затем, решительно глядя вперед и крепко сжимая обеими руками руль, Морис произносит: что бы ни случилось, он на диван уже не вернется. Я замечаю в ответ, что даже регулярная ходьба – это уже хорошо; я видела буклет с заманчивой рекламой пеших туров по Швейцарским Альпам, Майорке и Хорватии. Но до меня тут же доходит, как это, должно быть, звучит, и я пытаюсь вернуться к обсуждению родных Яны и угощения, которым мы только что лакомились.

Но наступает момент, когда я должна выйти из машины. Внезапно ночное небо взрывается россыпью разноцветных огней – кто-то пустил фейерверк, оставшийся с Хеллоуина. Мы вытягиваем шеи, наблюдая за медлительным каскадом, исчезающим в небытии. Я собираюсь сказать что-то о яблоках в карамели с бенгальскими огнями[10]10
  Яблоки в карамели с зажженными бенгальскими огнями в Великобритании принято подавать на Ночь Гая Фокса, или Ночь костров (5 ноября), традиционный праздник, связанный с историческим событием – провалом так называемого Порохового заговора 1605 года, когда группа заговорщиков, среди которых был офицер Гай Фокс, намеревалась взорвать английский парламент.


[Закрыть], но, прежде чем успеваю открыть рот, Морис, не отрывая взгляда от ночного неба, начинает рассказывать мне о своей дочери Рэйчел и о том, как он за нее беспокоится. Я многое могла бы на это ответить, но не перебиваю его. И даже когда Морис заканчивает, я не даю легковесных советов, потому что все это очень сложно, а я и сама немного боюсь. Так что мы молча сидим в машине, не замечая вспышек света в темном небе, пока я наконец не предлагаю Морису зайти ко мне на кофе, а он поворачивает голову и смотрит на меня так, будто впервые видит. Он в нерешительности благодарит меня, но потом спохватывается и говорит, что ему пора домой. Я легонько похлопываю его по руке и вылезаю из машины.

А потом стою на тротуаре и смотрю, как Морис уезжает. Никогда не знаешь, какие тайны скрываются под поверхностью жизни других людей. Вот какой урок я усвоила на склоне лет, и если что-то и должно побудить нас не спешить с суждениями, то именно это. Теперь я понимаю выражение его лица, когда мы бежали мимо дома его дочери, его сомнения и страх перед тем, что происходит за закрытой дверью. Я ощущаю, как меня захлестывает волна сострадания к Морису, его дочери и ее ребенку. И думаю о своей дочери Заре, которая сейчас в Австралии; внезапно разделяющие нас мили перестают казаться мне главным злом на свете, и, если бы сейчас Зара не спала крепким сном, я обязательно поговорила бы с ней и сказала, что мама любит ее и все будет хорошо.

В субботу утром Полин заверяет нас, что забег пройдет отлично. Из нас получилась прекрасная группа, и она гордится нами, что бы ни случилось. Полин напоминает, что мы побежим от старта к финишу единой командой и в конце должны дождаться, пока каждый из нас не пересечет финишную черту. Иногда я думаю, что Полин могла бы стать лучшим премьер-министром из всех, какие у нас когда-либо были: у нее нашлись бы для этой страны нужные слова. Слова, которые помогут нам стать лучше в то время, когда каждый тянет одеяло на себя. Я рада, что мы сбросились и купили ей букет цветов, приличный букет, не какой-нибудь веник, в последнюю минуту подхваченный на автозаправке.

Сегодня идеальный день для пробега – прохладный и сухой, светит зимнее солнышко, хоть и неярко; меня поражает огромное количество участников. Есть и другие группы вроде нашей, некоторые одеты в костюмы одного цвета; есть поджарые одиночки с часами на запястьях, судя по виду, опытные бегуны. Но наряду с ними здесь можно встретить людей разного возраста, от самых юных до глубоких стариков, и, скажем прямо, любой комплекции. Один человек нарядился в костюм крокодила, другой – Человека-паука. Есть пара в футболках с изображением малышки, под которыми слова: «Посвящается Эмили» – и ужасающе короткие даты жизни. Перед стартом, как нам сообщили, состоится чествование человека по имени Эймон, которому восемьдесят лет – он получит специальную медаль за участие в своем сотом забеге. Пока мы хлопаем ему, я мысленно желаю, чтобы хоть на сегодняшнее утро он одолжил мне часть своих генов, или в чем там его секрет.

Мы все заранее зарегистрировались в интернете, так что в конце нам сообщат, с каким временем мы финишировали, хотя, как говорит Полин, для большинства из нас это не главное. Чем бы забег ни закончился, я рада, что прошла через это. И независимо от того, принесло это пользу моему телу, в том числе ноющим икрам, или нет, безусловно стоило испытать это ощущение причастности к общему делу, где никто не остается в стороне и единственная цель которого – общее благо. И, как бы странно это ни звучало, я думаю о Чарльзе Диккенсе и знаю, что он бы нас одобрил. То, что Диккенс когда-то назвал возвращением к жизни, стало важной частью моего бытия. Нас вызывают к стартовой черте, и тут посреди всей этой суматохи до меня внезапно доходит, что я еще не видела Мориса. Я впадаю в легкую панику, расспрашиваю остальных, не встречал ли его кто-нибудь, но безрезультатно. Пытаюсь найти его, но мы уже стартуем, и мне не остается ничего иного, как начать забег.

И я начинаю. Со мной бежит Морин, и да, на последнем круге мы около минуты идем шагом, но нас подбадривает так много людей, что мы снова переходим на бег. Полин бежит рядом и все время разговаривает с нами. Когда мы пересекаем финишную черту, нас приветствуют, обнимают и поздравляют, а затем, когда мне удается отдышаться, раздается сигнал телефона. Я уверена, что это Морис, но оказывается, что мне пришло письмо от дочери, а к нему прикреплена зернистая фотография – первое УЗИ, на котором видно, что все в порядке; и Зара спрашивает, не приеду ли я навестить их после Рождества и погостить, пока она беременна. Морис, прости меня, но в эту радостную минуту я забываю о тебе и думаю только о своем ребенке. И хотя усталые ноги отказываются идти, я бегу к ней.

Морис

Когда я надеваю ярко-синюю быстросохнущую футболку «Фьюжн Про» с длинными рукавами и воротником на молнии (размера XL), то думаю, что, возможно, делаю это последний раз, и мне немного грустно, потому что я очень прикипел к ней. Я горжусь тем, что продвинулся так далеко и действительно выдержал все девять недель; и хотя я опасаюсь за сегодняшний финальный забег, твердо знаю, что так или иначе доберусь до финиша, даже если придется ползти на четвереньках. К тому же я похудел, и мне приятно, что теперь приходится затягивать завязки на спортивных штанах, чтобы те не спадали. Я стал лучше питаться и избегаю фастфуда. Помогло то, что я мысленно перестал называть его быстрой едой, теперь в моем представлении это медленная еда – та самая гадость, что атрофировала мое тело и притупила мозг. Однажды я поддался было искушению и остановился заморить червячка, но почувствовал, что Полин стоит и смотрит, как я ем, и испытал такое чувство вины, что больше не повторял.

Я знаю, что Мина гордилась бы мной, и мне опять становится грустно, оттого что ее там не будет и она не увидит, как я бегу. И Рэйчел с Элли тоже там не будет. Но сегодня утром я стараюсь не зацикливаться на утратах и после вполне здорового завтрака, который одобрил бы сам Мо Фара[11]11
  Фара Мо (р. 1983) – британский бегун сомалийского происхождения, многократный чемпион Олимпийских игр, мира и Европы.


[Закрыть], делаю несколько растяжек, держась за кухонный стул. Подозреваю, что, поднимая ногу, а затем медленно приседая, я, вероятно, больше всего похож на раздувшуюся балерину Дарси Басселл на разминке. Я успеваю выпить много воды, прежде чем начинаю беспокоиться, что переусердствовал и мне приспичит на полпути, поэтому иду в туалет и пытаюсь избавиться от излишков.

В третий раз завязываю шнурки и гадаю, побегу ли я с Кэти, или она вдруг ощутит небывалый прилив энергии и устремится вслед за Бренданом и Кирой. Мне все равно, с каким временем я приду, но как-то не хочется унижаться. А еще меня подстерегает столько воспоминаний, которые грозят в любую минуту обрушиться на меня, что я могу окончательно расклеиться именно тогда, когда необходимо сохранять спокойствие и уравновешенность.

Звонит телефон, и я вздрагиваю, увидев, что это Рэйчел. И прежде чем раздается ее голос, я все уже знаю, просто знаю; и мое сердце бешено колотится, словно я только что завершил самый длинный в мире забег, когда из трубки доносится:

– Папа, можешь приехать и забрать нас? Прямо сейчас.

Не нахожу слов, чтобы описать тон, которым Рэйчел произносит эти слова, но в нем звучит все, чего я никогда не хотел бы слышать от своей дочери, и когда я начинаю спрашивать, что случилось, она перебивает меня и повторяет:

– Пожалуйста, прямо сейчас.

Я отвечаю, что уже еду, и когда она отключается, я снова говорю, что уже еду, и продолжаю повторять эти слова, пока ищу ключи от машины. Но не могу найти их. Я нигде не могу найти их и впадаю в панику. Разум мутится в ту самую минуту, когда мне нужно, чтобы он оставался острым и сосредоточенным. Потом, конечно, я вспомню, что, посмотрев телепередачу о том, как угонщики научились с улицы сканировать ключи от машин, я решил хранить их в жестяной банке из-под печенья. Но ни малейший проблеск воспоминания не проникает в мое сознание, пока я переворачиваю дом вверх дном, все больше и больше отчаиваясь. Наконец, послав все к черту и чуть не сорвав с петель входную дверь, я выскакиваю на улицу и припускаю бегом.

Но я не волочу ноги, не передвигаюсь бочком, как краб, – я бегу; и поскольку люди выгуливают на тротуаре собак, а многие хозяева не потрудились вернуть на место мусорные баки после пятничной выгрузки, я соскакиваю на проезжую часть. Мне плевать на пялящихся на меня людей и заходящихся лаем собак. Плевать на оглушительно сигналящую машину и на пару молокососов, улюлюкающих мне вслед. Мне плевать, потому что единственный звук, который я сейчас слышу, – это голос Рэйчел, и я знаю, что в ее словах звучал страх, и этот страх проникает в меня, и он сильнее, чем пожар в легких и боль во всем теле. Дом дочери находится в пяти кварталах от моего, а я не проделал и половины пути. Я пытаюсь убедить себя, что не замедляюсь, и молча проклинаю каждую подделанную справку, каждый пропуск урока физкультуры, каждый час, проведенный мной на диване. Гнев придает мне новый импульс, он позволяет глотнуть побольше воздуха и перед выдохом задержать его в легких; я стараюсь держаться прямо, памятуя о советах Полин.

Оставшиеся улицы мелькают размытыми тенями, точно само время ускорило свой бег. Наконец я оказываюсь у дома дочери, где внезапно осознаю, что мне по-прежнему нужны силы и я не хочу рухнуть на финишной черте, как Роджер Баннистер, пробежавший милю за четыре минуты, поэтому прежде, чем постучать в дверь, я на секунду замираю. Лязгает замок, звякает дверная цепочка, однако дверь приоткрывается, и Рэйчел видит, что это я. А я вижу, что у нее заплыл глаз и разбита губа.

– Открой дверь, Рэйчел, – тихо говорю я, с трудом контролируя дыхание и гнев.

Но она открывает ее прежде, чем я успеваю договорить, и вот уже я оказываюсь в прихожей и смотрю на свою дочь с синяком под глазом и рассеченной губой. За ее спиной маячит Элли, у подножия лестницы стоят два чемодана и пластиковые пакеты, набитые одеждой.

– Где он сейчас? – спрашиваю я, но Рэйчел мотает головой. Она как будто не может заставить себя посмотреть на меня.

Элли спрашивает, почему я так смешно одет; я опускаюсь перед ней на колени и объясняю, что немного пробежался. И когда я спрашиваю внучку, не хочет ли она немного пожить у меня, она улыбается и кивает, а потом осведомляется, может ли мамочка тоже пойти с нами.

– Да, мамочка тоже может пойти, – говорю я и, подойдя к Рэйчел, обнимаю и крепко прижимаю к себе, а ее тело внезапно сотрясает судорога, и мне кажется, что, если бы я не поддержал ее, она бы упала.

Рэйчел ничего не говорит, но теперь плачет, и на мою шею капают горячие слезы.

– Ты в безопасности, – говорю я. – Больше тебя никто не обидит.

Я дотрагиваюсь до волос дочери (чего не делал уже очень давно), та распрямляется и смахивает слезы тыльной стороной ладони; и тут я вспоминаю, как много-много лет назад, в детстве, она точно таким же движением вытирала глаза, упав с качелей и ободрав коленки.

– Нам нужно торопиться, – бормочет Рэйчел. – Я не знаю, когда он вернется.

И когда я смотрю на ее израненное лицо, в моей душе вспыхивает ярость, о существовании которой я даже не подозревал, и мне хочется, чтобы Марк вернулся. Я почти жажду, чтобы он сейчас вошел в эту дверь, потому что во мне бурлит расплавленный гнев, готовый выплеснуться наружу, но потом я смотрю на дочь и внучку и понимаю, что главное сейчас – не мои чувства, а их безопасность. Поэтому я беру два чемодана и жду, пока Рэйчел соберет пакеты. Элли настаивает на том, чтобы ей тоже дали что-нибудь нести, мы находим для нее самую легкую сумку, а затем торопливо возвращаемся ко мне домой.

Я знаю, что лучше не принуждать Рэйчел рассказывать о произошедшем, поэтому просто жду, пока она сама будет готова; она раскрывается постепенно, и ее слов достаточно, чтобы я понял, в каком мире она существовала. Но когда я говорю, что мы должны пойти в полицию, дочь качает головой. Я долго уговариваю Рэйчел позволить мне сфотографировать ее лицо. Когда я наконец это делаю, она не смотрит в камеру, словно стыдится самой себя.

Через пару часов Марк барабанит во входную дверь. Элли со страхом бросается в трясущиеся руки матери, а я велю девочкам идти наверх. Я не из тех, кому знакома настоящая бравада, мне удалось прожить целую жизнь, ни разу никого не ударив, однако я озираюсь по сторонам, надеясь найти, чем бы вооружиться, прежде чем я открою. Я ничего не нахожу, однако подхожу к двери не безоружным, потому что еле сдерживаю новый прилив гнева.

Когда я открываю дверь, Марк уже готов ворваться и пронестись мимо меня, но я умею заполнять собой пространство, и он не переступает порог. А вот драться или даже говорить на повышенных тонах я совсем не умею – наверное, это кто-то другой хватает Марка за горло и бьет головой о металлический дверной молоток, а потом сообщает ублюдку, что ноги его не будет в этом доме, иначе, трам-тарарам, кое-кто вышибет его отсюда. После чего я снова вцепляюсь Марку в горло, так что у него выпучиваются глаза, а потом отпихиваю и захлопываю дверь. Он поворачивается на пятках и в бессильной злобе обзывает меня жирной тушей. Когда я оглядываюсь, Рэйчел стоит на лестнице с телефоном в руке и сообщает, что позвонила в полицию. И я горжусь ею. Через два часа Марка арестовывают и предъявляют обвинение в нападении и хранении наркотиков класса А с целью сбыта.

Я не надоедаю Рэйчел разговорами, и они с Элли, устроившись на диване, смотрят мультики. Я вспоминаю о пропущенном забеге: наверное, все втайне решили, что я струсил. Звонит телефон – это Кэти; я просто говорю ей, что у меня семейные проблемы, но, кажется, она все понимает. Кэти бежала очень медленно, но ей было все равно, а Брендан уложился в двадцать две минуты, но потом вернулся и снова побежал с Анджелой. До финиша добрались все, а Яна спросила у Кэти, как поступить в университет, а дочь пригласила ее в Австралию и оплатит дорогу. Новости горохом сыплются из Кэти, и я выслушиваю их почти в молчании, не в силах разделить ее волнение.

Вечером я готовлю ужин для всей семьи, и мы усаживаемся перед телевизором. Около восьми, когда Рэйчел уже собирается укладывать Элли, мы оба вздрагиваем от стука в дверь, но я уверяю нас обоих, что это не Марк. Я осторожно выглядываю на улицу и поначалу теряюсь. У моей калитки стоит кучка людей со светодиодными фонариками на лбу, и у меня на секунду возникает мысль, что это рождественские славильщики, но потом вперед выходит Полин и произносит:

– Привет, Морис, хорошо, что вы до сих пор в спортивном костюме.

Она протягивает мне фонарик. Сперва я ничего не понимаю, но потом до меня начинает доходить. Кэти и Морин говорят, что уже выдохлись и, если я пожелаю, могут побыть с Рэйчел. Я спрашиваю у дочери, все ли в порядке, и она отвечает: иди, я очень рада, что ты теперь бегаешь.

Я надеваю налобный фонарик и вижу, что все наши здесь, и благодарю их. Потом мы выскальзываем через боковую калитку в спящий парк, и Полин осведомляется, готов ли я. Все окружают меня, кладут мне на плечи руки, точно боксеру перед выходом на ринг, и мы начинаем бежать. Наш маленький светящийся отряд движется сквозь тьму в этом медленно отходящем ко сну мире. И я уверен, что Мина наблюдает за мной и улыбается, когда я танцую для нее в темноте, пока мы бежим, прогоняя тени, и наши фонарики указывают нам путь.