Текст книги "Пробежка в парке"

Автор книги: Дэвид Парк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Брендан и Анджела

Я не ожидал увидеть его там. Вышел после дежурства и обнаружил, что отец Анджелы, Эйдан, стоит возле моей машины и внимательно разглядывает ее, проводя нечто вроде визуального техосмотра, и по выражению его лица и по тому, как его пальцы трогают вмятину на дверце, оставшуюся после недоразумения с ограничительным столбиком на стоянке, я понял, что он мысленно уничтожает мой автомобиль. Впрочем, завидев меня, Эйдан тут же расцвел и превратился в само дружелюбие – мол, решил, что неплохо бы пообщаться и поболтать по душам с женихом дочери. Но деликатность не его конек, поэтому, прежде чем я успел вынуть ключи, Эйдан предложил мне новую машину – точнее, одну из своих старых, которую, очевидно, счел более подходящей для будущего зятя. И когда я вежливо отказался, то заподозрил, что мы приблизились к тому моменту в драмах, где озабоченный отец предлагает подонку существенное финансовое вознаграждение за отказ от притворной любви к его дочери и немедленный отъезд. Я покосился на карман его пальто, потому что вообразил, что ему не чужда привычка совать людям на парковках пачки денег в коричневых бумажных пакетах. Ходили слухи о причастности Эйдана к продолжающемуся «Намагейту»[8]8
  «Намагейт» – политический коррупционный скандал 2013–2015 годов с участием Национального агентства по управлению имуществом (NAMA) и бывшего первого министра Северной Ирландии Питера Робинсона.


[Закрыть], однако у него репутация человека с абсолютно неуязвимыми деловыми интересами.

Но если из его кармана и должен был появиться коричневый бумажный пакет, то пока никакие признаки об этом не свидетельствовали; вместо этого Эйдан по-дружески положил мне руку на плечо и пригласил отобедать, заметив, что нам необходимо получше узнать друг друга накануне знаменательного события. Отказаться я не мог, и мы очутились в ресторане в центре города, где его знали по имени, и тотчас позаботились, чтобы мы заняли удобный столик, и подали его обычный напиток прежде, чем он сделал заказ. Небрежно осведомившись о моей работе и наших пробежках, отец Анджелы с увлечением изложил мини-автобиографию, чтобы дать мне понять, что он всего добился сам, начал с нуля и ничем не гнушался, выбиваясь в люди. Мне стало очень неловко, когда Эйдан заявил, что вырос в доме, похожем на тот, в котором до сих пор обитали мои родители, недвусмысленно намекнув, что если бы они тоже ничем не гнушались, то, подобно ему, нажили бы золотые горы.

Я уклончиво кивал и дожидался, когда же на столе появится коричневый бумажный пакет. Это произошло между основным блюдом и десертом, предваряя вопрос Эйдана о том, кем я вижу себя через десять лет; после того, как мне удалось избежать хоть сколько-нибудь осмысленного ответа, отец Анджелы предложил мне работу. У него появилась возможность приобрести определенный портфель городской недвижимости, и он решил, что мы с Анджелой идеально подходим для управления им. Я понятия не имел, что такое управление портфелем недвижимости, и не жаждал это выяснять, но, прежде чем мне было позволено высказаться, мой собеседник настоял, чтобы я должным образом обдумал данное предложение, обсудил его с Анджелой и только после этого явился к нему с готовым ответом.

Итак, судьба предназначила мне не изгнание из семьи, но введение в ее состав. Однако последнее вызвало примерно те же чувства, что и первое. Интересно, знала ли Анджела об этом предложении до того, как его выложили на стол? На следующий вечер, когда мы приходим на наше второе на неделе групповое занятие по бегу, я, ни слова не сказав, ожидаю, не поднимет ли она эту тему, но Анджела тоже ничего не говорит и, кажется, полностью сосредоточена на пробежке. Сначала я пытаюсь бежать рядом с ней, но мне трудно поддерживать ее темп; Анджела, должно быть, понимает это, потому что велит мне обгонять, и я покидаю ее, переходя на собственный ритм. Потом я говорю ей, что она молодец, что она готова к финальному забегу, и мы наспех обнимаемся. Анджела замечает, что должен быть более легкий путь, а я возражаю: разумеется, это тяжело, но она отлично справляется и в конце концов поймет, что это того стоило. Однако я ни словом не упоминаю о предложенной должности, как и о том, что после окончания программы продолжу бегать, что уже бегаю каждое утро перед работой. Что бег приносит пользу и моему телу, и голове.

Мне не нужно обдумывать предложение Эйдана – у меня уже есть две семьи: та, которая произвела меня на свет, и та, в которой я работаю каждый день, других мне не требуется. Придя на отделение, я замечаю, что в палате Джудит какая-то кутерьма. Иду узнать, в чем дело, обнаруживаю толпу людей, обступивших ее кровать, и тут только понимаю, что эта женщина действительно выходит замуж – она говорила не под воздействием морфия! Джудит жестом приглашает меня войти, и я вижу, что у нее на шее белый кружевной шарфик, а на руках – такие же кружевные перчатки (они символизируют подвенечный наряд на ее изможденном теле); жених – мужчина, с которым она живет уже пятнадцать лет, – одет в темный костюм с бутоньеркой на лацкане и белую рубашку. Это гражданская церемония, и после того, как вступающие в брак приносят обеты, две сестры невесты поют а капелла. Я стою в уголке и пытаюсь держаться молодцом, а после окончания церемонии Джудит подзывает меня и спрашивает, не желаю ли я поцеловать невесту. Я наклоняюсь и осторожно притрагиваюсь губами к ее впалой щеке, пожимаю руку жениху, а затем оставляю их проводить драгоценное время вдвоем.

Но я неотступно думаю об этом. И в те выходные, когда мы едем на северное побережье и останавливаемся в квартире, принадлежащей родителям Анджелы, мое сознание захвачено образами увиденного. А также размышлениями о непредсказуемости жизни, о ценности времени, проведенного вдвоем, и, главное, о том, как выглядит настоящая любовь. Ей не нужны никакие вещи, не нужно ничего, кроме того, что существует между двумя людьми.

В субботу утром я просыпаюсь рано, осторожно бужу Анджелу и говорю ей, что нам нужно совершить пробежку по пляжу. Она спрашивает, не сошел ли я с ума, и предлагает заняться кое-чем другим, но я отвечаю, что мы должны побегать. Кажется, она замечает, как это важно для меня, потому что встает, и мы надеваем кроссовки. Мы идем по дюнам к пляжу, песчаный тростник царапает нам руки. Безоблачное небо, простирающееся над гладью моря, залито зимним утренним светом, с отливом пляж почти опустел, только песок мерцает алмазным блеском. Мы идем по мягкой песчаной ряби к воде, туда, где песок плотнее, и смотрим на горизонт.

– Красиво, – говорит Анджела, и мы погружаемся в молчание.

К нашим ногам подбирается искристая волна с тонкой белой каемкой, заставляя меня вспомнить белое кружево, исполнившее роль подвенечного платья и в тот момент затмившее красотой самые дорогие наряды. Каждое мгновение, проведенное в той палате, оказалось для меня более реальным, чем все когда-либо мной пережитое. И я постепенно пришел к решению. К решению о свадьбе, об Анджеле, о том, есть у нас общее будущее или нет. В каком-то смысле оно очень простое, потому что все сводится к одному: предпримет ли она попытку уговорить меня работать на ее отца. Если да, то я пойму, что у нас никогда не будет независимой жизни, мы навсегда окажемся в чужой тени и уже не сможем самостоятельно располагать собой. Поэтому я нервничаю, когда мы поворачиваемся боком к морю и начинаем разминочную ходьбу. Я напуган тем, что этот момент наконец настал, потому что, несмотря на полную синхронность наших шагов, мне неизвестно, куда они нас приведут.

Пятиминутная ходьба кажется мне вечностью, и я проверяю телефонное приложение, чтобы удостовериться, что оно не зависло. Затем начинается пробежка, и я сохраняю весьма умеренный темп, даже вынуждаю Анджелу замедляться, устремляясь к уходящему в море каменному пирсу в конце пляжа. Наши лица омывает свежий воздух, и на мгновение нам начинает казаться, что мы вдыхаем какой-то разрешенный наркотик. Иногда нам под ноги бросается небольшая волна и жалобно всхлипывает, когда мы отшатываемся от нее. Видимо, начинается прилив. Через несколько минут я чувствую, как Анжела дергает меня за руку, чтобы я остановился; я решаю, что возникла какая-то проблема, но она всего лишь хочет, чтобы мы сбросили кроссовки, поэтому мы оставляем их на пляже, подальше от воды, и снова бежим вдоль кромки моря, вздымая ногами сверкающие брызги. Анджела прекрасна в утреннем свете, без единого штриха косметики, и мне кажется, что у меня разобьется сердце, если я взгляну правде в лицо и пойму, что то, что между нами есть, не сработало. И вот я с огромным трудом стараюсь продлить эти драгоценные мгновения, не желая, чтобы мы когда-нибудь добрались до конца пляжа. Анджела бежит хорошо, демонстрируя столь свойственную ей решимость, даже если иногда и морщится от ледяной воды; а вода эта так чиста и прозрачна, что видны волнистые песчаные гребни, которые мы чувствуем под своими ступнями.

Далеко в море грязным пятном на горизонте затаилась неподвижная тень танкера, и иногда наши шлепки по воде сливаются в нестройном дуэте с криками чаек. Но мы продолжаем бежать, и пускай мне этого ужасно не хочется, каменный пирс становится все ближе. Все ближе и ближе, как бы я ни старался замедлить наши шаги. Внезапно Анджела устремляется вперед, решив меня обогнать, и я с радостью поддаюсь ей, труся следом в кильватере ее брызг. Она вынуждена дожидаться меня у начала пирса, присев на один из черных камней, служащих волнорезами.

– Чего плетешься, рохля? – поддразнивает она меня.

Я не отвечаю, потому что не знаю, с чего начать, но Анджела как будто инстинктивно догадывается, что у меня на душе, и говорит, что нам надо кое-что обсудить. Я сажусь рядом с ней на камень, и мы снова смотрим на море, не зная, с чего начать. Наконец Анджела спрашивает:

– Чем ты ответишь на папино предложение о работе?

– Я собираюсь отказаться, – сообщаю я и пристально смотрю на Анджелу, чтобы увидеть ее реакцию.

После паузы она произносит:

– Хорошо. Рада, что ты меня не подвел. Я сказала папе, что ты не согласишься.

Когда я спрашиваю ее, уверена ли она, Анджела отвечает, что уверена, поскольку ничего путного из этого не выйдет. И я испытываю такое счастье, такое облегчение, что неожиданно вываливаю ей про свадьбу и про то, что я был свидетелем у Джудит; я даже не знаю, поняла ли Анджела хоть что-нибудь, однако она кивает, и я, расхрабрившись, поддаюсь внезапному, но непреодолимому импульсу и предлагаю:

– Давай поженимся здесь, на пляже! Надо будет подавать заявление на лицензию, но у других это уже получалось. Посмотри вокруг – какая красота! Несколько стульев, флажки, маленький столик для регистратора, музыка.

И Анджела вовсе не вопит в ответ, она… начинает смеяться, после чего спрашивает:

– А потом?

– Арендуем зал в местном культурном центре, закажем банкет. Этим может заняться твой папа, если захочет.

– Давно ты это планируешь? – осведомляется Анджела, но улыбка не сходит с ее лица. Потом она говорит, что обдумает мое предложение, пока мы бежим за кроссовками, и, прежде чем я успеваю ответить, срывается с места, выбивая ногами из воды веера искрящихся брызг.

Яна

В то утро, когда родители обнаружили, что Масуд исчез, я притворилась, будто не знаю, где он. Мне было больно обманывать их, но я чувствовала, что у меня нет выбора. После ряда телефонных звонков выяснилось, что брат уехал с кем-то из друзей. Думая про то утро, я не могу не вспоминать вопли матери, ее воздетые над головой руки, обезумевшие звонки отца родственникам и важным людям в попытках разузнать, где находится сын, чтобы можно было поехать и вернуть первенца домой целым и невредимым. Но больше родители никогда его не видели, а разговаривали с ним всего один раз, за неделю до того, как узнали о его смерти, – тот телефонный звонок был сильно осложнен помехами. Брат погиб во время авиаудара вместе с тремя друзьями, которые сбежали с ним.

Холодный утренний воздух плотно, словно маска, обхватывает мое лицо. У меня есть пара теплых шерстяных перчаток. Ветер колышет тонкую узорчатую паутину на живой изгороди. Река кажется почти неподвижной, словно не знает, в какую сторону ей течь. На водной глади кружатся спиральки опавших листьев. Кажется, будто природа скукоживается, отбрасывая все лишнее, готовясь к приближающемуся зимнему ненастью. В ливанском лагере тоже шел снег, усугубляя страдания, отягощая палатки и импровизированные жилища дополнительным бременем, заставляя остро ощущать жестокость мира. Как будто он и без того не принес достаточно горя. Два дня был сильный снегопад, и дизельное топливо для масляных обогревателей подошло к концу. Мне казалось, что холод просто просочился сквозь кожу и проник в кости.

Только размеренный бег помогает не дрожать от воспоминаний. Нам выдали теплую одежду на предстоящие холода, но иногда мне кажется, что я ношу вещи, принадлежащие кому-то другому, живу чужой жизнью. Живу, но толком не знаю, как ее следует проживать. Не понимаю некоторых выражений, употребляемых людьми, не разбираюсь в городской географии, не способна предвидеть погоду, а главное, никогда не испытываю комфорта наедине с собой. И оттого порой чувствую, что я совсем чужая той девушке, которой когда-то была. И только бег, только этот размеренный темп незримо связывает меня со мной прежней и с миром, который я покинула. Масуд часто дразнил меня, утверждая, что бег – пустая трата ценной энергии, которую можно использовать для других целей. Когда я подхватывала шутку и спрашивала, что еще он имеет в виду, брат выдумывал всякие нелепости, говорил, что, если я подключусь к генератору, смогу вырабатывать электричество. И освещать тьму, когда отключают электроэнергию.

Чувствовать себя чужой не только себе, но и другим меня заставляет еще кое-что, потому что я никогда никому не решусь рассказать о некоторых из виденных мной вещей. Например, о мертвецах среди развалин после бомбежки, о засиженных мухами и гниющих на солнце трупах, мимо которых мы проезжали по дороге в Ливан. Об умерших в лагере стариках и новорожденных, похоронить которых мешал снег. Эти образы теснятся внутри и не имеют выхода, они проносятся в моем сознании в самые непредсказуемые моменты, как тени, конвульсивно содрогающиеся на стенах палатки, освещенной только масляным обогревателем. Иногда люди таращатся на меня с плохо скрываемым любопытством, и мне кажется, что это не из-за цвета моей кожи и не из-за одежды, а потому, что страшные воспоминания проецируются на мое лицо в самых гротескных подробностях.

Я знаю также, что мое отношение к окружающим изменилось и ныне отмечено печатью подозрительности. Мне довелось стать свидетельницей того, как люди сводили старые счеты, выдавая своих соседей, а затем присваивая их имущество и владения. Моя семья тоже была обманута, заплатив за переправку через границу, но так ее и не дождавшись. Мы несколько часов простояли в сумерках, наблюдая за летучими мышами, пронзающими темное небо, точно черные вспышки между звездами. Иссам заснул на руках у мамы. Мы медленно потащились домой, при каждом шаге ощущая бурлящий гнев и унижение отца. Нам стало ничуть не легче, а только горше, когда мы узнали, что эти негодяи обманули многих людей.

Старик, выгуливающий вдоль берега крохотную собачку, приподнимает кепку, когда я пробегаю мимо, женщина-бегунья бросает на ходу «привет», но я едва отвечаю им. Можно ли доверять этим незнакомцам? Не ведóмы ли они жадностью и себялюбием? Как я могу знать наверняка, кто желает нам добра, а кто зла? Я уже сомневаюсь, стоило ли рассказывать той библиотекарше Кэти, участнице нашей группы, про мою семью. Не обернется ли это против нас? Лучше помалкивать и бегать в одиночку, как сейчас. Не смотреть никому в глаза и всегда держаться в стороне.

Ветер усиливается, по реке пробегает рябь, ее поверхность пронзают маленькие водоворотики, колышется тростник, окаймляющий берега, его колосья наклоняются друг к другу, словно перешептываются. Кое-где на деревьях еще остались отдельные листочки, покрытые красными ожогами. Я никогда не видела таких разноцветных деревьев и не хочу думать о том, что их ветви скоро совсем оголятся. В нашем доме есть и другие тайны; не одна я скрываю, что знала об уходе Масуда на войну. Иссаму не сказали о смерти брата, которого он боготворил и о котором до сих пор твердит целыми днями. Родители уверяют, что он еще слишком мал, что это затруднит привыкание к новому месту, но порой, доказывая, что Иссам должен узнать правду, я замечаю скорбь в их глазах и понимаю, что рассказать эту правду, облечь ее в слова для них невыносимо болезненная перспектива. Но, следовательно, мы каждый день будем слышать, как мальчик спрашивает, когда приедет Масуд, и интересуется, не присматривает ли он за нашим домом в ожидании нашего возвращения.

И все же именно Иссам легче всех нас вписался в эту жизнь, полюбил свою новую школу, которая отнеслась к нему по-доброму и подарила ему новых друзей и новые интересы. Он начал играть в футбольной команде, как следует освоил компьютер, получает приглашения на детские дни рождения. И даже побывал в школьной поездке в центр приключений на природе. Но ясно видно, что он ужасно скучает по Масуду, скучает, как все мы. Тяжелее всех приходится маме, которая с трудом осваивает язык и беспокоится о многочисленных родственниках, связь с которыми по большей части потеряна. Она не знает, как скорбеть в чужой стране, лишившись и сына, и утешительных ритуалов, которые помогали исцелять горе. Мама бережно хранит те несколько фотографий, которые ей удалось прихватить, точно святыни, перед поспешным вылетом. Наша жизнь представляется ей бесконечным изгнанием, и иногда по вечерам, когда Иссаму пора ложиться спать, мама поет ему старинные песни, точно надеется, что они проникнут в его сны и он не забудет нашу утраченную родину.

Внезапно ко мне бросается пес и облаивает меня; хозяин натягивает поводок и кричит:

– Простите, милая. Не обращайте на него внимания. Он и мухи не обидит. Просто ему нравится звук собственного голоса.

Я бегу дальше, слегка ошарашенная; попытка оторваться от пса и его хозяина придала мне ускорение. И в это утро каждый шаг внушает мне какие-то другие чувства, словно я бегу уже не в свое будущее, каким бы неопределенным оно ни было, но скорее углубляюсь в тайны и переживания прошлого.

Надо было избавиться от всех тайн до того, как война разгорелась с новой силой, но теперь, после всего случившегося, это еще труднее, ведь родители полагаются на меня, и, возможно, я так и не смогу ни с кем поделиться. Но я уже давно знаю, что не хочу потратить всю оставшуюся жизнь на выпечку и семейное дело и не сумею смириться с неизменной однообразностью подобного существования. Я всегда была готова помочь, сделать то, что нужно, – никто не назовет меня ленивой или белоручкой. Но я не смогу провести всю оставшуюся жизнь у пышущей жаром печи, с покрасневшими руками, меся, выпекая, торгуя. Чего я хочу, мне не совсем еще ясно, но я знаю, что хочу поступить в университет и учиться новому, тому, что будет важно в последующие годы.

Что происходит у меня в голове, понимал только Масуд. Он ободрял меня, говорил, что я должна быть похожа на воздушного змея, которого мы запускали, чтобы подняться над нашими границами и увидеть мир за их пределами. Но еще он говорил, что при этом я могу оставаться привязанной к своей семье, что существуют крепкие узы, которые нельзя разорвать. Я хотела сказать родителям, когда придет время. Но время пока не пришло, потому что они нуждаются во мне больше, чем когда-либо, и зависят от моего знания языка. И, с одной стороны, я понимаю, что счастливо спаслась от ужасного прошлого, но, с другой стороны, вижу, что сразу же угодила в ловушку нежеланного будущего.

Ветер срывает с деревьев несколько неторопливо кружащихся листьев. Один из них лениво опускается на дорожку передо мной. Я останавливаюсь, поднимаю листок, рассматриваю поверхность цвета жженой охры, провожу кончиком пальца по прожилкам. Несправедливо, что он приходит к смерти в расцвете своей красоты. Иногда я пытаюсь убедить себя, что Масуд не погиб, ведь тело нам не вернули. Может, он где-то прячется, или попал в плен, или даже благополучно пересек границу Ливана или Иордании. Впрочем, я понимаю, что шансов на то, что хотя бы одна из этих надежд сбудется, очень мало.

Я перехожу на шаг. Внезапно мне начинает казаться, что бег – самообман, просто способ избежать реальности, которая управляет моим существованием. Я кладу листок в карман джинсов. В небе прочерчивает белый след самолет. Я гадаю, куда он направляется, а потом спрашиваю себя: не приведет ли моя неприкаянность к тому, что я стану несчастной дочерью, несчастной сестрой Иссама, и не помешает ли она мне отыскать хоть какое-то удовлетворение в моем новом доме. Я помню маленьких птичек в клетках, которые наш пожилой сосед держал на стене своего сада; как он рыдал, когда выпускал их после первой волны бомбардировок. Что с ними сталось? Нашли они безопасное пристанище или до сих пор летают в небе, ища, где бы свить себе гнезда?

Я снова смотрю на реку, которая как будто всколыхнулась и превратилась в глубокий полноводный поток, точно очнувшись от сна; на деревья по ее берегам, которые качаются и шелестят под порывами ветра; и кажется, весь мир внезапно пришел в движение – движение, в котором должна участвовать и я. Поэтому я снова перехожу на бег, вспоминая слова Масуда и полагая, что это единственный известный мне способ осветить тьму.