Текст книги "Пробежка в парке"

Автор книги: Дэвид Парк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Морис

Именно этого я и боялся. Пятая неделя. Предполагается, что к ее концу мы должны осилить двадцатиминутную пробежку. Двадцать минут! Большой скачок в сравнении с предыдущими неделями. Но я намерен попытать удачу; мой стиль бега меняется. Я никогда не смогу оторваться от остальных, как Брендан или Кира, которая хочет стать пожарным и выглядит так, словно уже рвется в пылающий ад, однако меня уже почти не заносит вбок. Я выработал этакий шаркающий способ передвижения, благодаря которому продолжаю бежать даже несмотря на то, что у меня в груди пылающий ад, куда так рвется Кира. Мне по-прежнему не хватает дыхания, чтобы полноценно участвовать в разговорах, в которые меня любит втягивать Кэти. Кстати, я до сих пор не могу ее раскусить: она и вправду участливая или просто любит совать нос в чужие дела? Кэти тоже слегка шаркает, так что в итоге мы обычно бежим вместе. И у нее определенно есть организаторские способности, потому что благодаря ей несколько участников нашей группы объединились для самостоятельной пробежки. От Кэти никуда не деться, даже если бы я захотел.

Нам предстоит двадцатиминутный забег – а сегодня дождь. Мелкая морось, сеющая с угрюмого неба, мало-помалу усиливается. Нехорошее предзнаменование. Внезапно меня охватывает опасение, что я собираюсь унизить себя, что я собираюсь остановиться на обочине жизни с закипевшим двигателем, пока все остальные проносятся мимо. Вечерами становится все холоднее; я миную давно разоренный конский каштан, трава под которым усеяна пустыми колючими скорлупками. У меня возникает внезапное желание симулировать травму – растяжение мышцы, вывих лодыжки, но я смотрю на Полин и думаю, что она не примет поддельную справку, и знаю, что она мне слишком нравится, чтобы ей лгать. Итак, после пяти минут энергичной ходьбы мы переходим на бег – и да, главное вовсе не скорость, главное – продолжать двигаться вперед; на самом деле Полин призывает сбавить обороты и найти свой ритм. Жена обожала танцевать, но у меня всегда было плохо с чувством ритма, и я главным образом исполнял роль майского шеста, вокруг которого она кружилась; мне искренне жаль, что Мина не смогла потанцевать с Брюсом Спрингстином под «Танцы в темноте». Жаль, что она так и не исполнила свой пенсионный танец с жизнью. Иногда я задумывался о том, чтобы посетить те места, которые были в нашем списке, но мысль о поездке в одиночку не доставляла мне удовольствия: я понимал, что каждое мгновение будет наполнено осознанием того, что Мины со мной больше нет. Трудно быть одному после того, как всю жизнь прожил с кем-то вдвоем; мне во многом ее недостает, в частности, теперь никто не даст мне совет насчет нашей дочери Рэйчел, никто не удержит меня или, наоборот, не подтолкнет, в зависимости от ситуации.

Я не видел Рэйчел и Элли уже три недели. Вернее, не совсем так: все это время она не звонила, но все же я вижу их мельком. Не на нашей небольшой групповой пробежке, маршрут которой проходит мимо дома дочери, а когда Рэйчел водит Элли в бассейн и совершает еженедельную вылазку за продуктами в супермаркет. Выражение «вижу мельком» подразумевает какое-то неожиданное, счастливое стечение обстоятельств, но на самом деле я, если честно, пытаюсь предугадывать, где их можно увидеть. Поэтому я паркую машину и торчу в ней, как заправский детектив, только, сдается мне, детективы не пьют чай из термоса и не слушают «Тьму на окраине города»[6]6
  «Darkness on the Edge of Town» – песня из одноименного альбома Брюса Спрингстина (1978).


[Закрыть], поскольку ведут слежку за подозреваемым, а я слежу не за подозреваемым, а за родной дочерью. Я не верю в телепатию и тому подобную чушь, однако все сильнее ощущаю, что дело дрянь. Я чувствую это по походке Рэйчел, по тому, как она держит Элли за руку, словно ребенок – воздушного змея, готового внезапно вырваться и улететь с первым же дуновением ветерка. И я знаю, что если не буду приглядывать за своими девочками, то никогда не смогу со спокойной совестью вспоминать о жене.

Мина так и не пришла в сознание после аварии, и когда я вспоминаю часы, проведенные у ее больничной койки, иногда пропускаю момент отключения системы жизнеобеспечения, а взамен представляю, что бы она сказала мне на прощание, будь у нее такая возможность. Мина велит мне заботиться о себе, а сразу вслед за этим берет с меня обещание присматривать за Рэйчел и Элли.

Дождь усилился, и я рад этому, поскольку надеюсь, что он поможет охладить мой закипающий двигатель. У меня такое чувство, будто что-то рвется наружу из моей груди, и пока Кэти стрекочет про книжку, которую она сейчас читает, я воображаю, что сейчас разыграется сцена из «Чужого» и из меня вылезет гротескный мутант. Но, может быть, это всего лишь мое сердце, сердце, которое чувствует, что работает на износ, лихорадочно качая кровь, в то время как легкие посылают отчаянный сигнал SOS, требуя кислорода.

– Все в порядке, Морис? Вы добились прекрасных результатов. Расправьте плечи, не сутультесь, чтобы легкие дышали свободно, – говорит Полин.

«Пожалуйста, сэр, у меня колет в боку. Можно я пойду переодеваться?» – звучит в моей голове голос мальчика в нейлоновых шортах во время слякотного забега по пересеченной местности, которые так любят устраивать учителя физкультуры. Однако вслух отвечаю:

– Все в порядке, Полин.

Однако что-то происходит со временем, потому что, по словам Полин, прошло десять минут из двадцати, хотя она должна бы сообщить, что осталась всего минутка. Оказывается, мы только на полпути, тогда как я хочу услышать, что финиш уже близок. И Кэти больше не щебечет над ухом – должно быть, тоже это чувствует. Я кошусь на нее: лицо моей спутницы устремлено вперед и блестит от дождя. Это придает ей вид святой подвижницы; думаю, Кэти было бы приятно, если бы я сказал ей об этом, но ведь такие вещи не принято говорить, да и дыхания у меня не хватает.

На дорожке уже появились лужи, впрочем недостаточно глубокие, чтобы тратить энергию на их огибание, поэтому я шлепаю прямо по ним, обдавая наши с Кэти лодыжки маленькими алмазными капельками. Но основной вопрос, лежащий в сердцевине всего этого: когда станет легче? Когда прекратятся страдания? Надеюсь, что скоро, потому что долго я не выдержу. Я был бы несказанно счастлив сыграть роль капитана Отса и для всеобщего блага сказать, что я пойду на улицу и, может быть, вернусь не скоро[7]7
  Отс Лоуренс (1880–1912) – участник антарктической экспедиции Роберта Фолкона Скотта. Сознавая, что из-за обморожения ног он стал обузой для остальных, капитан Отс пожертвовал собой: он навсегда покинул палатку, произнеся при этом знаменитую фразу, которую воспроизводит Морис.


[Закрыть]. Вот только я и без того на улице, и когда мы снова пробегаем мимо голого каштана, я начинаю чувствовать себя одной пустой скорлупкой, из которой вынули сердцевину.

Марк даже не пришел на похороны Мины, и меня это вполне устроило. Он был тогда в Шотландии, якобы навещал какого-то приятеля, но так и не удосужился вернуться. А мы с Рэйчел сидели на передней скамье и даже в какой-то момент взялись за руки, правда ненадолго. И в этой церкви, куда наша семья ходит только на крестины, свадьбы и похороны, я думал, как здорово было бы повести дочь по проходу к алтарю и увидеть, как она выходит замуж за хорошего парня, который будет любить ее и заботиться о ней. Сделает ее счастливой. Но, может, в этом-то и заключается главная ошибка: нам всем нужен кто-то, кто сделает нас счастливыми, как будто мы сами на это не способны. А если нам повезет (или не повезет) найти кого-то, что произойдет, когда этого человека не станет?

Не знаю, может, потому, что я вижу Рэйчел издали, мне чудится, будто она похудела, и хотя некогда дочь гордилась своей внешностью и не жалела денег на одежду и косметику, теперь она выглядит какой-то неухоженной. Слегка изнуренной. А однажды утром, закинув Элли в детский сад, Рэйчел битый час просидела в парке, словно не хотела возвращаться домой. Я подумал было, не подойти ли к ней, будто случайно, но удержался, сказав себе, что это рискованно: вдруг дочь поймет, что я за ней слежу. Это тот самый парк, куда я водил ее в детстве. Ей больше всего нравились качели, она всегда просила подтолкнуть ее повыше. Именно такую Рэйчел я люблю себе представлять: не сидящую в одиночестве на скамейке в парке, хмурую и исхудалую, а парящую над городом на качелях, так высоко, что кажется, будто она летит над крышами жилых кварталов и даже над портовыми кранами.

Дождь льет как из ведра, но нам осталось еще пять минут. Я начинаю надеяться, что сейчас из какого-нибудь невидимого громкоговорителя объявят: «Из-за дождя матч отменяется», но под неуклонно мрачнеющим небом слышится только влажное шлепанье ног. Я каждый день наблюдаю, как пролетают в мгновение ока очередные пять минут, а вот теперь каждая минута, каждая микросекунда становится вечностью, и стрелки секундомера Полин, кажется, назло замедляют ход. В моем полубредовом сознании начинает звучать песня, и я пою про себя с нарастающим отчаянием: «Давай, Эйлин», правда, при повторе слова превращаются в «Давай, Полин, давай, Полин, дуй в этот чертов свисток».

Наконец раздается свисток; предполагается, что мы все должны перейти на быстрый шаг, но я нашел деревянный столбик и обнимаю его; кажется, только он удерживает меня в вертикальном положении. Я нависаю над столбиком, ухватившись за его верхушку обеими руками, и пытаюсь отдышаться, чувствуя, что весь кислород улетучился куда-то за пределы Вселенной. Так вот каково это – оказаться в «зоне смерти» на Эвересте, где воздух настолько разрежен, что каждый шаг дается неимоверными усилиями. А потом я осознаю, что меня хлопают по спине и называют молодцом, и это немного шокирует, потому что единственная близость, которая ассоциируется у меня с групповой физической активностью, – это хлопок мокрым полотенцем в школьной раздевалке. «Молодец, Морис», – звучит со всех сторон, и меня по-прежнему похлопывают чьи-то руки, хотя я не вижу чьи, потому что прижался лицом к столбу, точно собираюсь с ним целоваться. Сперва мне не хочется его отпускать, чтобы не упасть, а потом Полин уговаривает меня ослабить хватку, выпрямиться и набрать немного воздуха в пустые легкие. Я тронут. Тронут по столь разным причинам, что и объяснять не буду.

– Молодец, Морис, вы справились, – говорит Полин, и я пытаюсь улыбнуться, но ничего не отвечаю, потому что знаю: стоит мне заговорить – и я начну плакать, а плачущий мужчина моего возраста в ярко-синей быстросохнущей футболке «Фьюжн Про» с длинными рукавами и воротником на молнии (размера XL) и спортивных штанах (тоже размера XL) – не слишком презентабельное зрелище. Но эти слезы – не оттого, что я впал в детство, осознав, что у меня промокли ноги и отсырела спина, потому что дождь попал мне за шиворот. Просто я слышу, как Мина говорит, что я должен заботиться о себе и о Рэйчел с Элли, но, пытаясь сделать первое, я не знаю, как подступиться ко второму, разве что приглядывать за ними издали и быть начеку. А когда все уходят вперед, я отстаю и, несмотря на старания, роняю несколько слезинок. Затем вытираю их, надеясь, что если кто-нибудь обернется, то решит, что это всего лишь дождь. Всего лишь человек, вытирающий со щек капли дождя.

Кэти

Хоть я и сказала, что не занята активными поисками партнера, по крайней мере сейчас, когда я сосредоточена на предстоящем пятикилометровом забеге, это не мешает мне думать о мужчинах. Год назад Мартина из библиотеки попыталась познакомиться через интернет, и в итоге мужчина прислал ей фотографию той части тела, видеть которую ей вовсе не хотелось. Прежде чем заблокировать этого типа, она послала ему сообщение, в котором написала, что предпочла бы увидеть изображение его мозга, но поскольку он, вероятно, столь же мал, как его – ну, вы сами знаете что, – ей придется потратиться на лупу. Мы дружно хохотали над этим за утренним кофе, однако, если отсеять тех воздыхателей, чьи манеры и побуждения категорически не позволяют рассматривать их всерьез, меня беспокоят мужчины, которые отлично умеют притворяться теми, кем отнюдь не являются. Меня беспокоит, что правда может выплыть наружу, когда все уже зайдет слишком далеко и ты станешь уязвимой, запутавшись в паутине правдоподобия.

Потому что, хотя мой муж Генри, вероятно, разлюбил меня задолго до того, как ушел, я этого не понимала. Отчасти это моя вина – я принимала брак как должное, просто жила своей жизнью и считала, что все идет само собой. А теперь у меня, ко всему прочему, проблема с доверием, ведь у мужа был роман с коллегой, а я ничего не подозревала. Быть может, я просто наивная, не знаю. Однако случившееся заставляет задуматься о том, какой тип мужчины мне нужен, а я куда лучше понимаю, какой тип мне не нужен. Итак, мне не нужны ни Хитклифы с их мрачной угрюмостью и склонностью к насилию, ни мистер Рочестер с какой-то страшной тайной на верхнем этаже. Телевизионный Дарси тоже никогда меня не привлекал, даже в сцене с облепившей тело мокрой сорочкой, потому что он из тех мужчин, у которых всегда найдется оправдание своим поступкам, и нужно немало потрудиться, чтобы вылепить из него человека, с которым хочется провести жизнь.

Но что же тогда мне нужно? Ну, для начала, мужчина с собственными средствами. Я не собираюсь ни с кем делиться своей скудной пенсией, особенно теперь, когда правительство повысило пенсионный возраст в надежде, что еще больше людей умрет прежде, чем получит обратно свои взносы. После этого я начинаю мучительно соображать, что же еще мне нужно, и если упоминаю про чувство моральной ответственности, то людям кажется, будто я ищу какого-то викторианского викария в сюртуке. Ну да, мне нужен человек, способный заботиться. Заботиться обо мне, об окружающих. Человек, который ясно представляет, что такое хорошо, и которому не надо беспрестанно разжевывать, что такое плохо. Но я не знаю, как вместить все это в свой профиль на сайте знакомств. Так что, по крайней мере на данный момент, я сосредоточена исключительно на беговой программе, хотя на прошлой неделе с трудом одолела двадцатиминутную пробежку и у меня начали ныть икры. По совету Полин я купила две пары компрессионных носков – они увеличивают снабжение мышц кислородом и улучшают кровообращение. Когда я рассказала о них Мартине, та заметила, что я должна надевать их на голову.

Не знаю, может, это составляющая моего «возвращения к жизни» после недавно пережитого страха за здоровье, но я все сильнее осознаю физические преимущества пятинедельных занятий бегом (если не считать ноющих икр). У меня улучшился аппетит, да и сплю я куда крепче и больше не просыпаюсь при первых лучах солнца, проникающих в комнату сквозь слишком тонкие шторы. Все это несколько уравновешивает мои опасения по поводу Зары, которая ждет второго ребенка и боится, что эта беременность окажется такой же тяжелой, как предыдущая. Мы по-прежнему ведем по скайпу принужденные беседы, пытаясь выстроить разговор вокруг малозначащих вещей, словно, если мы рискнем углубиться в действительно важные темы, наша связь каким-то образом прервется и этот разрыв заполнят тысячи миль, которые нас разделяют.

И, несмотря на позитивное отношение к собственному телу, я по-прежнему неукоснительно его обследую и считаю, что, удостоившись отсрочки, ты обязан как можно эффективнее распорядиться своим будущим.

Также я размышляла о том, сколь многим из нас приходится терять своих детей. Дети покидают нас ради дальних стран и более денежной работы, ради того, что кажется им хорошей перспективой. Они уезжают из дома в восемнадцать лет, чтобы получить образование, и мы гордимся ими, но большинство впоследствии не возвращаются. Вероятно, просто потому, что где-то в другом месте им могут предложить больше. Или потому, что, оглядываясь на свою родину, молодежь видит захолустье, навек погрязшее в старозаветных распрях и племенном ожесточении, где образ жизни до сих пор диктуют предрассудки. Перемены происходят, но слишком уж медленно для нетерпеливой юности. Наш остров на протяжении многих поколений наблюдал, как эмигрировали его дети, и хотя в наши дни благодаря фейстайму, скайпу и прочим благам прогресса поддерживать отношения стало гораздо проще, родительскому сердцу по-прежнему тяжело. Ты не можешь протянуть руки за экран, чтобы дотронуться до своего ребенка, не можешь поговорить с ним по душам, без ощущения какой-то наигранности, скованности и принужденности. Все очень поверхностно. Никакой подоплеки. Напустить на себя бодрый вид. Не иметь возможности рассказать единственному ребенку о страхе за свое здоровье, поделиться печалью.

А еще надеяться, что трагедия никогда не размоет изображение на экране, потому что не существует языка, способного справиться с этим. Морис никогда не говорил о жене, но несколько дней назад кто-то рассказал мне о его несчастье. Меня это потрясло. Я всегда замечала в нем какую-то грусть, а когда Морис бежит, кажется, будто он несет некое бремя, выходящее за пределы его избыточного веса. Видимо, бедняга позволил себе слегка расслабиться, что в общем понятно после такой трагедии. Но, к его чести, он сумел прифасониться и побежать; в тот вечер, когда мы бегали под дождем, ярлычки с ценой наконец-таки отстали от его кроссовок. И хотя бег под дождем мог бы показаться романтическим, я не нашла никакой романтики в промокших трусах и носках и в волосах, облепивших голову крысиными хвостиками. Единственным удовольствием после пробежки стало продолжительное отмокание в горячей ванне, со свечами и джин-тоником.

В нашей группе подобрались сплошь хорошие люди, и к настоящему времени я успела поболтать почти со всеми; обычно это происходит, когда мы ждем начала занятия или разбиваемся на пары при ходьбе. Женщины способны многим поделиться друг с другом, даже если совсем недавно были абсолютно незнакомы. Так что мне уже известны свадебные планы Анджелы, ее проблемы с выбором платья и мнение о Меган Маркл (ее вердикт был в общем незамысловат); у матери Морин появились первые признаки слабоумия; помощница учительницы Элиза, судя по всему, должна иметь ангельское терпение; у Зофьи в ее клининговой фирме сейчас занято пять человек, но, если Брекзит слишком усложнит ситуацию, она вернется в Польшу. Одна лишь Яна – закрытая книга, и не только потому, что эта девушка держится особняком, но главным образом оттого, что она бежит слишком быстро, всегда намеренно отрываясь от остальных, словно стремится, не теряя времени, скорее попасть куда-то.

Закрытая книга, некоторые страницы которой неожиданно приоткрываются. В один довольно тихий день, перед приходом школьников и после ухода безработных, Яна приходит в библиотеку. Она узнает меня, но ни единым словом не выдает этого. Девушка хочет записаться. У нее нет удостоверения личности, которое должен предъявлять каждый новый читатель, однако я в нарушение правил записываю ее. А потом провожу небольшую экскурсию, показываю, как зайти в компьютер, и все это время хочу заговорить о наших пробежках. В конце концов, очевидно, потому, что я так и не решаюсь, Яна сама спрашивает, нравятся ли мне занятия. Когда я отвечаю, что пятая неделя оказалась тяжелой, девушка усмехается – уж у нее-то вряд ли возникли затруднения, – но потом говорит, что я молодец. И что потом станет легче.

Я замечаю, что, возможно, уже слишком стара для этого, а Яна качает головой и возражает, что я не старая, после чего, рискуя показаться невежливой, я осведомляюсь о ее возрасте, и девушка сообщает, что ей девятнадцать лет. Спросив ее про родных, я говорю, что моя дочь живет в Австралии, и признаюсь, что я уже бабушка. Яна спрашивает, скучаю ли я по дочери, и я, ответив, что скучаю, интересуюсь, как она устроилась на новом месте. Но хотя Яна говорит все, что положено в таких случаях, я вижу в ее глазах печаль. Она тоскует о прошлом и не может откровенничать об этом. Я не давлю на нее: пережив собственные трудности, мы отлично умеем обходить последствия травмы молчанием.

Яна говорит, что хочет посмотреть по компьютеру, есть ли в городе рестораны, заинтересованные в использовании того, что могли бы производить ее родители-пекари; они надеются подыскать помещение, где можно готовить еду и выпекать хлеб. Я не знаю наверняка, но рассказываю девушке, что, кажется, существуют государственные субсидии для малого бизнеса и всякое такое. Что я наведу справки, расспрошу людей, которые могут об этом знать. Сказав это, я тут же начинаю беспокоиться, что подала беспочвенную надежду на помощь. Но я постараюсь помочь.

А еще я обязательно постараюсь на самостоятельном занятии, завершающем шестую неделю, где нам предстоят пятиминутная ходьба, десятиминутный бег, затем трехминутная ходьба и далее – заключительная десятиминутная пробежка. На словах звучит не так уж плохо, так что я пытаюсь не думать о двадцатипятиминутной пробежке, которой мы должны закончить неделю. Я предложила Яне присоединиться к нашей маленькой компании, но она ответила, что предпочитает бегать ранним утром вдоль реки.

Кажется, я догадываюсь, какой путь она выбрала, и потому предлагаю изменить наш обычный маршрут и пробежать берегом реки перед возвращением к исходной точке. Все одобряют это решение. Только Морис выглядит немного разочарованным, вероятно, потому, что мы не будем пробегать мимо дома его дочери, но он ничего не говорит, и мы отправляемся вдоль медленного изгиба Лагана в сторону устья, там, где река впадает в Лох. Бодрящий чистый воздух пощипывает щеки, одинокий гребец прокладывает по воде ровную борозду, и мы следуем его мерному темпу. По большей части дорога принадлежит только нам, если не считать случайных велосипедистов, которые вежливо звонят в звонки, предупреждая об обгоне.

И вдруг после первой десятиминутной пробежки мы видим их – десятки тысяч скворцов, огромное, зыбкое, пульсирующее облако, которое взрыхляет и заслоняет небо, скручивается и заворачивается само в себя. Мы останавливаемся как вкопанные и пялимся на него, тотчас забыв про вторую пробежку. Кто-то произносит: жаль, что мы не можем вот так же, и Брайан начинает давать какое-то научное объяснение, но я уже больше ничего не слышу. В сердце у меня тоже начинает трепетать скворечья стая: я вижу тысячи наших любимых детей, отправившихся в полет, и мне хочется протянуть руку и махнуть им, позвать домой – или туда, где есть дом, который принесет им счастье.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Морис.

– Да, спасибо, Морис. Что-то задумалась.

– У тебя грустный вид.

– Обними меня, Морис, – прошу я.

Он на секунду прижимает меня к себе, и мы начинаем последнюю пробежку.