Текст книги "Новые записки Шерлока Холмса (сборник)"

Автор книги: Дэвид Маркум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Холмс высказал предположение, что после жертвоприношения Дафф, Симмонс и Бойд планировали покинуть здешние места. А оставшимся сектантам пришлось бы отвечать на расспросы местных жителей о пропаже мальчиков. Позднее Бойд подтвердил догадку. Казалось, ему нет никакого дела до того, что он мог быть причастен к смерти детей.

Тем же утром мы с Холмсом, Рэтбоуном и Брюером снова вернулись в пещеру. Детектив согласился с моим предположением относительно того, что кто-то намеренно расширил пространство зала. Но даже при слабом дневном свете, проникавшем в пещеру через вход, и включенных фонариках место казалось мрачным.

Вернувшись на свежий воздух, мы принялись обсуждать произошедшее. Начальник полиции заявил, что может ручаться за деликатность своих людей, а значит, никто не узнает о случившемся.

– Местным жителям от этой информации легче не станет, – пояснил он.

Брюер также обратил наше внимание на то, что большинство арестованных, вероятно, даже не понимали, что происходит, пока мальчиков не подвели к жертвеннику. А потом их попросту охватило религиозное исступление, с которым уже невозможно было бороться.

Тут вмешался Холмс:

– Думаю, так и есть. В сущности, доказать обратное невозможно. Однако меня смущает тот факт, что столько людей с охотой согласились приветствовать восход солнца в священный день глубоко в темной пещере. Это наводит меня на мысль, что им заранее был известен смысл ритуала. Как только мы с Уотсоном увидели символ смерти и узнали о том, что неподалеку есть вход в подземелье, мы тут же поняли, что имеем дело с темной стороной друидизма. Наверняка члены секты прекрасно всё осознавали, иначе с чего бы им пропускать восход солнца.

Брюер уточнил, что участников мероприятия попросту арестуют за бродяжничество и выдворят из округа. Он пребывал в полной уверенности, что никто из них не вернется. Даффу и его дружкам предъявят обвинение в попытке убийства, но начальник полиции обещал сделать все возможное, чтобы красочные детали случившегося не стали известны широкой публике.

– Полагаю, пещеру лучше засыпать, – сказал Холмс, указывая на вход. – Подобные места так и притягивают к себе порок. Вы ведь не хотите повторения инцидента?

Брюер согласился и заявил, что его люди немедленно заблокируют вход камнями, а затем взорвут скалу, чтобы сюда больше никто не мог попасть.

– Кстати, я уверен, что нам удастся убедить мистера Тиммонса записать все расходы на счет Алюминиевой компании в целях безопасности, – заметил он. – В конце концов, ему никто не собирается предъявлять обвинений, а значит, за ним должок.

Рэтбоун отвез нас обратно на ферму миссис Джоунс. Мы сменили одежду, а затем вернулись в главный блок. Рэтбоун как раз рассказывал миссис Джоунс о наших ночных похождениях. Тут-то она нас и узнала. Именно тогда она взяла с меня обещание, что я не стану использовать ее настоящее имя, если соберусь описывать этот случай. Мы согласились, и взамен женщина пообещала не раскрывать секрет, который поведал ей Рэтбоун.

Чуть позже мы отправились к миссис Уэйд и Джеймсу. Мальчик окончательно оправился. Теперь случившееся казалось ему сном, ужас бесследно рассеялся. Мы не стали рассказывать миссис Уэйд обо всех подробностях произошедшего и заверили ее, что друидов больше нет поблизости, а пещеру собираются уничтожить.

Джеймс отправился к Тайлеру и через пару минут привел приятеля в дом. Тот подтвердил, что Дафф и его люди поймали его, пока он обследовал пещеру. Уже несколько месяцев мальчику было известно, что там есть проход в подземный зал, и он только диву давался, что же тут делают друиды. Все это казалось ему большим приключением, так что произошедшее нисколько его не ранило. Рассказывать о случившемся родителям он не собирался.

Вернувшись в город, мы снова встретились с Брюером. Он доложил, что вход в древнее подземелье вот-вот будет завален. Мы рассказали, как с нами можно связаться, если нужно будет вынести решение по делу. Он взглянул на адреса: мой – в Лондоне, Холмса – в Суссексе.

– Разве вы живете не на Бейкер-стрит? – улыбнулся он.

– Уже нет, – с сожалением ответил Холмс.

На следующий день Рэтбоун отвез нас на железнодорожную станцию. Мы собирались отправиться в Ноксвилл, а оттуда – в Линвилл, где до отъезда в Англию надеялись завершить все свои дела.

Мы обменялись рукопожатиями, и прославленный сыщик поблагодарил Рэтбоуна за помощь.

– Не стоит благодарности, – ответил тот. – Давненько я не получал такой встряски. Вот только жаль, мистер Холмс, что пещеру завалили. Я бы поставил там будку да стал бы продавать экскурсионные билеты. Вы только подумайте… Дамы и господа, друидская Пещера смерти!

Мы рассмеялись. Рэтбоун помахал нам рукой и направился к такси. Нам предстояла короткая поездка в Ноксвилл. Когда мы устроились в вагоне, Холмс признался:

– А мне эта вылазка доставила удовольствие, Уотсон.

– И мне, – откликнулся я. – Кстати, вам удалось отыскать хоть какие-нибудь улики, свидетельствующие о коррупции в университете?

– Совершенно никаких. Я несколько раз отправлял телеграммы миссис Тоу и понял, что ее подозрения были вызваны чьим-то комментарием в отношении постройки нового здания. По всей видимости, за местом строительства имеются провалы грунта, и кто-то из работников предложил их «прикрыть». Пожилая дама все неверно истолковала и решила, что руководство университета намеревается прикрыть свои махинации. А уже отсюда она вывела заключение о том, что выделенные ею средства будут употреблены недолжным образом.

Я рассмеялся:

– Быть может, Рэтбоун мог бы убедить руководство университета оставить провалы грунта в покое. Это, конечно, не пещера друидов, но билеты туда тоже можно продавать.

Холмс с улыбкой покачал головой:

– А мой американский родственник предприимчив. Прямо как ваш, Вилли Маркум.

– Да, – согласился я. – Даже беспокоиться не о чем.

– Уотсон, – задумчиво произнес великий детектив, – а что если однажды у Вилли родится сын или дочь и его ребенок вступит в брак с дочерью или сыном Рэтбоуна? Тогда и между нашими семьями возникнет родственная связь, пусть и дальняя.

– Было бы очень хорошо, Холмс, – ответил я. – Просто прекрасно.

Поезд набирал скорость. Мы были на пути домой. Погрузившись в молчание, мы смотрели в окно на проносящийся мимо восхитительный пейзаж.

Дело о втором брате

С благодарностью сэру Артуру Конан Дойлу, Августу Дерлету, Рексу Стауту и их литературным агентам, а также Уильяму С. Беринг-Гоулду, проницательному биографу

Часть первая
Второй брат

В конце октября 1896 года мне пришлось иметь дело с вопросами личного характера, которые изрядно меня утомили. Более того, я даже был вынужден отлучиться с Бейкер-стрит на целую неделю. Однако и тогда мы с Шерлоком Холмсом виделись практически каждое утро: я заходил к нему, чтобы взять смену белья и забрать почту. А поскольку в дневные часы я часто бывал свободен, то иногда сопровождал Холмса в расследованиях.

Тридцать первого октября, покончив наконец со своим делом, я снова вернулся на Бейкер-стрит. В сущности, детали не имеют никакого отношения к моему рассказу, однако в тот день они оказали значительное влияние на мое настроение. Чувствовал я себя весьма подавленно: целую неделю промучился с пациентом, личность которого, к сожалению, не могу раскрыть. Иными словами, мне было настолько тяжело, что я просто плюхнулся без сил в кресло у камина в гостиной.

Холмс бродил по спальне – я даже слышал, как он что-то бормочет себе под нос, то открывая, то закрывая ящики комода. Вскоре он появился на пороге гостиной и тут же прошел к окну, чтобы отдернуть шторы, – он будто бы впервые за день заметил, насколько темно в комнате.

Впрочем, слабый свет не улучшил положение. Великий сыщик сел в кресло напротив и взглянул на мой медицинский саквояж у двери лестничной площадки.

– Все наконец закончилось? – спросил он.

Я кивнул:

– Так или иначе.

– Я и сам сегодня был вынужден вспомнить не самые приятные мгновения прошлого. – Он бросил в мою сторону телеграмму, которая до сих пор лежала в кармане его халата.

Я просмотрел текст. Мое отчаяние мигом улетучилось: на меня нахлынули воспоминания о событиях прошедшего лета.

– Так, значит, он сбежал, – тихо сказал я.

– И по всей видимости, это не составило ему большого труда. Наверное, выжидал удобный момент. А местная полиция далеко не сразу уведомила о случившемся вышестоящие органы. К тому времени, как об этом стало известно Майкрофту, уже не было смысла собирать людей: беглец наверняка пересек Северное море…

Повисла пауза.

– Думаете, мы с ним еще повстречаемся? – наконец произнес я.

Холмс потянулся за трубкой. Не удостоив мой вопрос ответом, он принялся набивать трубку крепким табаком из персидской туфли. После долгого молчания прославленный детектив все-таки сказал:

– Думаю, да, Уотсон. Не знаю, при каких обстоятельствах и как именно, но я опасаюсь, что новой встречи не миновать.

Темнота вокруг нас сгущалась. Я вспоминал события, случившиеся несколько месяцев назад. Помню, я тогда был весьма удивлен, что Холмсу удалось скрыть от меня свое расследование, и в то же время ужасно сердился на него за это. Впрочем, когда дело было завершено, я действительно поверил, что на этот раз добро победило зло. Теперь же я понимал, что нам остается лишь ждать, когда зло снова вырвется на свободу.

В расследовании, которое я назвал «Делом о втором брате», я оказался замешан одним июньским днем. Тогда я как раз занимался подробным описанием деятельности знаменитого сыщика, включая происшествия, которые случились в ходе его поездок по просьбе Министерства иностранных дел с 1891 по 1894 год. В то время все, кроме его брата Майкрофта, считали Холмса погибшим. К сожалению, подробности событий должны были остаться в тайне: до второй половины следующего века о них было известно лишь некоторым членам правительства ее величества.

В течение ряда дней Холмс пытался разобраться сразу в нескольких расследованиях, в том числе в совершенно неблагодарном деле Джосайи Аппенгема, связанном со сложными финансовыми махинациями. Помню, мой друг сидел за обеденным столом, заваленным кипами документов, которые грозили вот-вот рассыпаться. Время от времени великий детектив что-то бормотал себе под нос и наклонялся вперед, подперев голову и посматривая на записи, сделанные от руки. Иногда он вносил какие-то пометки, а потом откидывался назад, вздыхал и перекладывал бумаги, попутно черкая пару строк на каком-нибудь другом документе.

Понятия не имею, сколько это продолжалось, но мне казалось, что Холмса может остановить разве что боль в спине от привычки сутулиться. Однако внезапно моего друга оторвала от занятий миссис Хадсон, принесшая телеграмму.

Холмс встал, вздохнул и потянулся; в спине у него что-то хрустнуло.

– Уотсон, я испытываю сильное искушение продемонстрировать господину Аппенгему, каковы могут быть последствия его недальновидности, – заявил он, вскрывая телеграмму. – Ему нужна команда толковых юрисконсультов, а не детектив с весьма приблизительными понятиями в математике. К счастью, мои услуги довольно щедро оплачиваются. Думаю, в данном случае репутация сыграла более существенную роль, нежели мои навыки…

По мере просмотра телеграммы голос его начал замирать. Сыщик выпрямился, и усталости словно не бывало. Закончив читать, он бросил взгляд на дверь, а потом отправился в спальню, спрашивая через плечо:

– Уотсон, можете сегодня же выехать в Йоркшир? У вас есть пара свободных дней?

Я повернулся на стуле и ответил:

– Ну конечно.

Мой друг выглянул из своей двери, держа в руках сложенную одежду:

– И возьмите с собой армейский револьвер.

Он вернулся в спальню, а я в волнении вскочил с места:

– Холмс, что случилось?

Послышался голос сыщика из другой комнаты:

– Моего брата арестовали по подозрению в убийстве.

– Как?! – воскликнул я. – Майкрофта арестовали? И он в Йоркшире?

– Нет, не Майкрофта, – ответил Холмс, снова появившись в проеме. – Моего старшего брата, Шерринфорда.

Лишь когда мы уже сидели в купе поезда, направлявшегося на север, я поймал взгляд друга и задал вопрос, который уже давно не давал мне покоя:

– У вас есть еще один брат?

Холмс взглянул на меня, затем – на пейзаж за окном, который теперь проносился мимо значительно быстрее, нежели в тот момент, когда мы только покинули окрестности Лондона.

Должен заметить, что уже через пару минут после предложения Холмса отправиться в поездку я, собрав сумку и схватив револьвер, стоял на лестничной площадке. Я старый вояка, а годы, в течение которых мне довелось сопровождать прославленного детектива в расследованиях, научили меня на случай необходимости немедленного отправления держать наготове сумку с вещами. На железнодорожную станцию Кингз-Кросс мы ехали в такси в полном молчании. Холмс погрузился в раздумья, и я решил не беспокоить его.

Впрочем, в какой-то момент он молча протянул мне телеграмму, которая и стала причиной нашей поездки. В ней говорилось следующее: «Шерринфорда арестовали по подозрению в убийстве. На твое имя забронировано купе в скором поезде. Кингз-Кросс. Все детали – по прибытии. Майкрофт».

Теперь мне хотелось получить ответы на свои вопросы. В конце концов, у нас еще было несколько часов.

– Вероятно, – начал Холмс, – мне следует до нашего приезда кое-что вам рассказать о своей семье. – Я кивнул, и он продолжил: – Когда осенью тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года вы узнали, что у меня есть старший брат Майкрофт, это вас, видимо, удивило.

– Не то слово, – согласился я.

До сих пор помню тот вечер во всех подробностях. Мы с Холмсом тогда частенько сиживали у камина, изредка прерывая молчание беседой. Знаменитый детектив как раз принялся объяснять мне свою точку зрения, согласно которой черты лица и привычки передаются по наследству. И в качестве доказательства заявил, что его старший брат Майкрофт обладает куда более серьезными дедуктивными навыками, нежели он сам. На тот момент я был знаком с прославленным детективом уже семь лет, но впервые услышал о его брате. Видя мое изумление, Холмс решил познакомить нас с Майкрофтом и привел меня в клуб «Диоген» – место, где собирались, наверное, самые нелюдимые жители Лондона. В результате в тот же вечер мы оказались замешаны в довольно странном деле мистера Мэласа, греческого переводчика.

– Я тогда считал, что у вас, как и у меня, в Англии совсем нет родственников, – пояснил я теперь.

– Я держал существование Майкрофта в секрете по ряду причин. И естественно, нежелание делиться информацией без надобности – далеко не последняя из них. Дело не в том, что я не доверяю вам, старина. Просто до той поры не находилось случая упомянуть брата.

Как вы знаете, Майкрофт состоит на службе у британского правительства. Помню, в прошлом году, как раз когда мы разбирали дело о краже чертежей подводной лодки, я говорил, что подчас Майкрофт и есть само британское правительство[5]5
  См. рассказ А. Конан Дойла «Чертежи Брюса – Партингтона».


[Закрыть]. Повторюсь, о недоверии здесь не может быть и речи. Просто раньше было совершенно неуместно сообщать о посте Майкрофта.

В шестьдесят восьмом году мой старший брат окончил Оксфорд и, благодаря другу семьи, получил пост в правительстве. Он переехал в Лондон и снял комнаты на Монтегю-стрит неподалеку от Британского музея. Дом принадлежал нашему дальнему родственнику. Кстати, именно в этих комнатах я и сам проживал, когда несколько лет спустя приехал в Лондон.

Безусловно, невероятные навыки Майкрофта в обработке информации и улавливании взаимосвязей, которые упускали остальные, не остались незамеченными. К нему стали обращаться за консультациями из всех департаментов правительства. Благодаря своим способностям к дедукции он мог прояснить самые загадочные поступки и мотивы поведения иностранных государств и их лидеров. В ту пору Майкрофт был не таким степенным, как сейчас. Несколько раз его отправляли за границу по заданиям столь секретным, что даже мне он не мог ничего о них рассказать.

Я тогда был еще молод и обитал то в родительском доме в Йоркшире, то по месту обучения в самых разных уголках Англии. Отец Зайгер, мать Виолетта, старший брат Шерринфорд и его растущая семья – вот все мои родные.

Мой отец – второй ребенок в семье сельского эсквайра, офицер. Получив инвалидность вследствие травмы на военной службе в Индии, он отправился домой. Его старший брат, эсквайр, в ту пору проживал в Йоркшире. Но когда отец как раз был на пути домой, его старший брат умер. Находясь в Портсмуте, мой отец узнал, что стал наследником поместья.

Вернувшись домой и став эсквайром, он вскоре познакомился с моей будущей матерью, Виолеттой Шерринфорд, дочерью сэра Эдварда Шерринфорда, нашего соседа, и женился на ней. Мой брат Шерринфорд родился примерно год спустя, в сорок пятом, Майкрофт – в сорок седьмом, а я – в пятьдесят четвертом.

Отец был довольно крупным мужчиной со звучным голосом и густой черной бородой. Волевой и самоуверенный, он совершенно ясно представлял себе будущее каждого из сыновей. Шерринфорду, старшему, полагалось получить образование и принять на себя дела поместья. На него возлагалась честь продолжить род эсквайров, которые уже много лет владели землями в Йоркшире. Майкрофт должен был отправиться в университет, а затем получить пост в правительстве. Каждый из моих старших братьев в точности выполнил волю родителей.

Что касается меня, то отец решил, что я должен стать инженером. С такой мыслью летом тысяча восемьсот семьдесят второго года он нанял мне преподавателя по математике. Я уже упоминал, что им оказался профессор Джеймс Мориарти.

Мы с профессором совершенно не ладили, но тогда я и понятия не имел, насколько далеко зайдут наши разногласия. Когда позднее я узнал о формировании в Англии широкомасштабной криминальной сети, то поверить не мог, что мой бывший преподаватель математики стал лидером преступной организации, которой и положил начало. Ну а тем летом, пока я не отправился в университет, дома царило крайнее напряжение: я отчаянно воевал с Мориарти, пытаясь доказать абсолютную бесполезность изучения математических теорем, и неустанно спрашивал у отца, обязательно ли мне становиться инженером.

Единственное, что мне доставляло удовольствие в тот период, – это возможность поиграть с племянником Вильямом, родившимся в прошлом году. Славный парнишка, прямо как его отец Шерринфорд. И, кстати, даже тогда было заметно, что наш с Майкрофтом старший брат отличается недюжинным умом: он никогда не шел на конфликт, а ведь нужно учитывать, что он рос под надзором моего отца, имевшего буйный нрав.

Думаю, своим прекрасным характером Вильям обязан и своей матери Роберте, в девичестве Макайвор, которая вышла за Шерринфорда замуж в шестьдесят восьмом году. Она фактически заменила мне родную мать, у которой в то время значительно ухудшилось здоровье.

Осенью семьдесят второго я покинул Йоркшир и направился в Оксфорд. Домой я вернулся только в начале следующего года, когда у Шерринфорда родился второй сын Банкрофт. В целом я старался по возможности поддерживать связь с семьей. Однако иногда я принимал приглашения друзей, которых завел во время обучения, навестить их. Именно в ходе одной из таких поездок с Виктором Тревором в Норфолк летом семьдесят четвертого года я окончательно понял, что не желаю быть инженером. Я хотел положить начало профессии детектива-консультанта.

Я припомнил обстоятельства, о которых говорил Холмс. Узнал я об этом в начале 1888 года, вскоре после того, как скончалась моя первая жена. Я тогда вернулся на Бейкер-стрит, и, чтобы как-то отвлечь меня от скорбных переживаний, знаменитый сыщик принялся рассказывать о своем прошлом и о расследованиях, которыми он занимался раньше. Чуть позднее я описал одно из дел под названием «Глория Скотт».

– Как понимаете, отец был не в восторге от моего решения, – продолжил Холмс. – Он тут же написал мне письмо, в котором заявил, что и дальше будет оказывать мне материальную поддержку, но теперь и видеть меня не хочет. Это позволило мне бросить инженерное дело, отправиться в Лондон, поселиться на Монтегю-стрит и немедленно поступить в Кембридж на осенний семестр. Мне казалось, что научно-исследовательская деятельность больше подойдет для стези, которую я выбрал.

В течение нескольких лет я мотался между аудиториями Кембриджа и комнатами на Монтегю-стрит. Впрочем, на улицах Лондона я мог получать массу практических уроков. В ту пору я брался за любые дела, чтобы попытаться применить полученные знания в будущей специальности.

В течение последующих лет я все реже посещал занятия, а работал все больше. У меня уже сформировалась довольно обширная практика, и я начал верить, что это занятие сможет стать настоящей профессией. Мне даже удалось установить шаткое перемирие с отцом – теперь я мог навещать родных когда хотел, но, к сожалению, мне не так часто удавалось вырваться. Как вам известно, б́ольшую часть восьмидесятого года я путешествовал вместе с актерской труппой, ставившей пьесы Шекспира, по разным уголкам США, и потому не мог общаться с родными в течение нескольких месяцев.

Как раз в этот период у Шерринфорда и Роберты родился третий сын. По случайному совпадению, Уотсон, он родился двадцать седьмого июля восьмидесятого года, именно в тот день, когда вы участвовали в битве при Майавенде. Вернувшись в Англию в августе, я ненадолго отправился в Йоркшир – тогда я и увидел младшего племянника впервые.

Должен признаться, что из всех трех сыновей Шерринфорда с ним у нас сложились самые близкие отношения. Его назвали Зайгером в честь дедушки. Внешне мальчик очень похож на меня. Хотя все мои братья и племянники имеют изрядные способности к дедукции – я уже упоминал, что эта черта является для нас наследственной, – Зайгер, кажется, преуспел в этом больше остальных. Любопытно, но старший из моих племянников Вильям сильно похож на отца: он добр, умен и идеально подходит для жизни в сельской местности. А вот средний сын Шерринфорда Банкрофт напоминает своего дядю Майкрофта: они оба отличаются склонностью к анализу, которая лицам, вовлеченным в государственные дела, может сослужить хорошую службу.

На самом деле Банкрофт даже пару лет работал в Лондоне, в департаменте Майкрофта, правда это довольно причудливая история. Завершив обучение в университете в тысяча восемьсот девяносто втором году, мальчик выразил желание пойти по стопам дяди. Вот только он сразу же твердо дал понять, что намерен добиться результатов собственным трудом, а не благодаря влиянию дяди Майкрофта или фамилии Холмс. И потому, поступая на службу, он воспользовался вымышленным именем, которое сохранил до сих пор: он предпочитает, чтобы окружающие не знали о его родстве с Майкрофтом.

Основой для псевдонима Банкрофту послужило имя отца. Оно, в свою очередь, происходит от старого местного названия излучины ручья, где поток можно было перейти вброд и где обычно стригли овец[6]6
  Shearing ford – букв. брод для стрижки (англ.).


[Закрыть], а уже позже это словосочетание стали произносить как «Шерринфорд». Так и имя Майкрофта имеет похожие корни – кто-то из наших предков попросту воскликнул: «Мой участок!»[7]7
  My croft – мой участок (англ).


[Закрыть] К счастью, мне не известно ни о каких диалектизмах, которые послужили основой имени Шерлок.

Итак, поскольку имя его отца было связано с переходом реки вброд, Банкрофт решил, что метафорически построит через реку мост, вместо того чтобы идти по воде. Поэтому в качестве фамилии он взял себе Бридж[8]8
  Bridge – мост (англ.).


[Закрыть], однако аллитерация в сочетании «Банкрофт Бридж» не пришлась ему по душе, и потому он выбрал латинское слово «мост» – Понс. Как можно заметить, столь тщательная работа над псевдонимом говорит о довольно изощренном ходе мыслей – этим отличаются они оба: как Банкрофт, так и мой брат Майкрофт. Несомненно, именно поэтому они и поладили. Более того, подобный склад ума наверняка явился причиной успеха созданного Майкрофтом департамента.

Как я уже сказал, Банкрофт поступил на службу к Майкрофту в девяносто втором году. Вскоре его назначили ответственным за руководство моей деятельностью, пока я путешествовал по Азии и Среднему Востоку, а также Европе и США. Это помогло ему приобрести полезный опыт. Насколько мне известно, в данный момент он отвечает за большинство местных агентов Майкрофта. А сам Майкрофт занимается сбором и обработкой сведений из разных подразделений правительства, не только из Министерства иностранных дел. Кроме того, он ведет дела с политиками и военными лидерами.

К этому моменту мы уже довольно далеко отъехали от Лондона. Поезд двигался с приличной скоростью. Мне не верилось, что Холмс до сих пор скрывал от меня столько сведений о своем прошлом. В течение долгих лет я считал, что у него нет родственников, и, узнав о Майкрофте, был крайне удивлен. Но сведения о родителях, еще одном брате, невестке и трех племянниках, необычайно напоминающих старших братьев моего друга, просто поразили меня. Я изо всех сил старался не перебивать прославленного сыщика – лишь бы не спугнуть его и узнать как можно больше о его семье. Однако один вопрос мне все же пришлось задать.

– Знаете, я все же не понимаю, почему вы окружили своих родственников такой тайной.

– Что ж, – ответил Холмс, – в обычной ситуации я не стал бы секретничать. Однако случилось некое событие, поставившее под угрозу их жизни, и потому… тем, кто остался в Йоркшире, лучше было держаться подальше от беспутных родственников, уехавших в Лондон.

Как я уже сказал, Майкрофта сразу приметили в правительстве, благодаря чему он довольно быстро продвинулся по службе. Вскоре он уже помогал разрабатывать курс для множества департаментов. А потом о человеке, чей мозг подобен мощнейшей вычислительной машине, услышали и агенты иностранных держав.

Я до сих пор не в курсе, что же именно произошло. Да и семья Шерринфорда не понимала, какая угроза нависла над ними, – они лишь знали, что находятся в опасности. Майкрофт не раскрыл нам этих сведений и не рассказал о том, какие меры ему удалось предпринять против агрессоров. Мне известно только одно: в сентябре восьмидесятого года, через месяц после моего знакомства с моим племянником Зайгером, случилось нечто такое, что поставило под угрозу жизни моих родных в Йоркшире, и причиной тому было положение Майкрофта в правительстве. Тогда ценность моего брата в государственных делах уже считалась бесспорной, и на высшем уровне было решено предотвратить подобные угрозы в дальнейшем, чтобы ничто не могло оказать на него давления.

Агенты правительства ее величества пообщались с жителями окрестных деревень в районе нашего родового поместья и попросили их делать вид, что семья Холмсов из Норт-Райдинга не имеет никакого отношения ни к Майкрофту, ни ко мне. Полагаю, что уже тогда брат включил меня в свои планы, поскольку понимал, что я остаюсь в Лондоне и собираюсь вести дела с не самыми законопослушными представителями общества.

Местные жители согласились сотрудничать, и после этого из официальной документации были изъяты все записи, касавшиеся Майкрофта, меня и других членов нашей семьи. Именно поэтому обо мне нет упоминаний ни в Оксфорде, ни в Кембридже, ни в больнице Святого Варфоломея. Более того, информация обо всех членах этой ветви нашей семьи изъята из местной приходской книги.

Конечно, план был не идеальный. Но предполагалось, что этого будет достаточно для того, чтобы сбить вражеских агентов, угрожавших семье Шерринфорда, с толку. В течение многих лет местные жители то и дело сообщали, что некто пытался выведать у них информацию об обитателях нашего поместья. Иногда это были журналисты, а иногда – загадочные незнакомцы, которые и являлись, по нашему предположению, агентами преступных либо иностранных шпионских сетей.

Безусловно, больше всего мы опасались угроз со стороны профессора Мориарти и его организации. В сущности, он гостил у нас чуть ли не целое лето и был прекрасно осведомлен, кто где находится. Впрочем, он так и не предпринял никаких действий. Могу лишь предположить, что ему помешал некий своеобразный кодекс чести. Вполне возможно, он чувствовал себя в чем-то обязанным – в конце концов, к нему там очень хорошо относились. А быть может, он решил, что и мне что-то известно о его семье, и ошибочно предположил, что я перейду в контрнаступление. Возможно, так я и поступил бы. К счастью, информацию о моих родственниках, которой он обладал, Мориарти оставил при себе. По крайней мере, ничто не указывает на то, что лица, пытавшиеся возродить его криминальную структуру, догадывались о нашем существовании.

С минуту я обдумывал услышанное, а затем спросил:

– Вы все время ссылаетесь на родных в Йоркшире как на семью Шерринфорда. Значит ли это, что ваших родителей уже нет в живых?

– Мать скончалась в апреле восемьдесят восьмого. Хоть вы и жили тогда на Бейкер-стрит, я не стал упоминать об этом печальном событии. Оглядываясь назад, я понимаю, что смерть матери сильно потрясла меня. Отец умер гораздо раньше, летом семьдесят седьмого года. Он так и не успел узнать, что я добьюсь значительного успеха на том поприще, над которым он так насмехался.

Я припомнил весну 1888 года. Холмс ничем не выдал факта смерти матери. Возможно, на его смятение указывали лишь заминки в нескольких расследованиях. Особенно ярко это проявилось в деле о загадочном жильце, поселившемся по соседству от мистера Гранта Монро[9]9
  См. рассказ А. Конан Дойла «Желтое лицо».


[Закрыть]. Гений дедукции тогда построил свои умозаключения на совершенно ошибочной и, надо сказать, нелицеприятной догадке. Убедившись, что истина не так жестока, он попросил меня тут же напомнить ему о Норбери, когда он будет вести себя чрезмерно самонадеянно либо недооценит ситуацию.

Поезд набирал скорость. Каждый из нас был погружен в воспоминания, и мы проехали несколько миль в молчании. Я прекрасно понимал, как чувствует себя Холмс. У меня самого отец умер от алкогольного отравления, завершившего его никчемную жизнь, которая неслась по нисходящей от успеха, стабильности и респектабельности к полному провалу. Мать скончалась, не в силах вынести ухода отца. К слову, это случилось гораздо раньше, чем могло бы. Тем не менее ее кончина совершенно выбила меня из колеи. Лишь когда я стал старше, получил степень доктора, потратил несколько лет на путешествия и отправился на службу в армию – лишь после всего этого мне удалось совладать с той горечью, которая терзала меня после гибели родителей.

Постепенно я стал отдавать себе отчет, что сижу в купе поезда. Холмс, расположившийся напротив, с любопытством разглядывал меня. Откашлявшись, я спросил:

– А кто сейчас проживает в вашем поместье?

– Шерринфорд с Робертой, их старший сын Вильям – он так и не женился – и Зайгер, которому вот-вот исполнится шестнадцать. Должен сознаться, что с нетерпением жду встречи с ним. Последний раз мы виделись примерно год назад, как раз перед моим возвращением в Лондон в апреле девяносто четвертого – я только успел снова ступить на британскую землю. Кстати, логические рассуждения Зайгера показались мне более глубокими, нежели мои в том же возрасте.