Текст книги "Употреблено"

Автор книги: Дэвид Кроненберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Я задушил ее, когда мы занимались любовью. Из-за распухших лимфоузлов на шее это было не так просто, зато нетривиально. Вы знаете, что по-французски оргазм – la petite mort, то есть маленькая смерть? И в стихах английского поэта-метафизика Джона Донна “умереть” значит “кончить”, “достичь оргазма”. Тогда я пережил самый яркий, самый острый миг своей жизни. От этого мига невозможно оправиться. Она умирала, а я целовал ее. И видел в ее глазах любовь и благодарность. Ее последний вздох влетел в мои легкие, как тропический бриз.

Наоми остановилась у самой двери, высвободила руку из руки Аростеги. И тихим, слабым голосом проговорила:

– Я боюсь вас, Ари. Не думала, что испугаюсь, а теперь боюсь.

– Итак, она умерла, а я остался один. И что я должен был делать? Попрощаться с ней, как добрый мещанин, и постараться жить дальше? Сослаться на помутнение рассудка, как славный профессор-марксист Луи Альтюссер, который после тридцати лет совместной жизни задушил свою жену в квартирке, где они прожили всю жизнь, при лазарете Ecole Normale Superieure[20]20
  Éсоle Normale Supérieure — букв. Высшая нормальная школа (фр.), педагогический институт в Париже, знаменитый высоким уровнем образования и требований к абитуриентам.


[Закрыть], и заявил, что просто делал ей массаж шеи? Годик-другой в психиатрической лечебнице, а затем уютная ссылка в отдаленной провинции?

Аростеги снова взял Наоми за руку и повел в дом. Он говорил и будто вручал ей какой-то жуткий и драгоценный дар. Она не сопротивлялась.

– Нет, я хотел вобрать ее, заключить в своем теле. Я, наверное, убил бы себя, если бы не смог совершить этот ужасный, чудовищный и прекрасный поступок.

С этими словами профессор закрыл раздвижную дверь изнутри.

– Меня отправили в Париж. Я боялась туда ехать.

– Почему?

– Французский…

– Язык? Или местный народ?

– Язык этого народа.

Они сидели в гостиной, диспозиция была точно как во время первого разговора Натана с Ройфе: Чейз на диване, Натан – в кресле с подлокотниками, а включенный диктофон Nagra – на стеклянном столике. Он чувствовал себя крайне неловко, но неловкость эта была волнующего свойства – уж очень необычная сложилась ситуация. Если Чейз действительно находилась той ночью в некоем трансе, в состоянии фуги, то она и не догадывалась, что сейчас Натан буквально видит ее истерзанное тело сквозь легкое платье, свитер и полосатые гетры. Но в самом ли деле не догадывалась? А если догадывалась, заботило ли это ее? И как выяснить? Насколько откровенно можно говорить с ней? А вдруг этот транс – лишь своего рода экстравагантный перформанс? И если так, предназначен ли он только для отца Чейз, или присутствие Натана ее вдохновляло особо? А сам его план, а предлог, чтобы взять сегодняшнее интервью? Чейз знала полуправду: Натан приехал писать книгу об ее отце и в этой книге в качестве предисловия хочет кратко описать семейную историю – не особенно углубляясь, не сообщая ничего сенсационного, и текст, конечно, будет согласован с героями. Только никаких фотографий, сказала она. Слова Натана о том, что снимки, мол, нужны только как памятка, чтобы потом не ошибиться, описывая персонажей, Чейз не сочла заслуживающими доверия, а картинок в книге не предполагалось. Может, она и согласится на фотосессию – постановочную – как-нибудь в другой раз, но говорить и фотографироваться одновременно не будет. После одной парижской истории она по-другому стала относиться к тому, чтобы позировать для фотографии, уже не так по-детски легко и весело. Да, плохо дело, но теперь-то, наверное, все изменилось?

– Чем же вас так пугал французский язык?

– Французский я изучала в Квебеке, когда была студенткой Университета Макгилла в Монреале. Мне страстно хотелось овладеть квебекским диалектом, усвоить этот изумительный, причудливый архаичный выговор, который после Великой французской революции уцелел только в Квебеке. Но в Университете Макгилла преподают и общаются на английском, поэтому квебекский диалект я изучала на улице. Даже еще хуже, ведь лето я проводила в маленьких городках, где квебекский диалект уж совсем ядреный, в Монреале такого нигде не услышишь. Я хотела говорить на первобытном французском и получила, что хотела.

– А почему вы этого хотели? Любопытно.

Чейз хихикнула, а потом, к великому удивлению Натана, полезла в зеленую кожаную сумочку, лежавшую рядом, достала суперсовременные маникюрные кусачки и принялась подрезать ногти. Кусачки были из матовой стали, их рифленая ручка повторяла контур пальца, а подвижные улавливающие пластины напомнили Натану предохранительные щитки локомотива. Молодой человек почти не сомневался, что это те самые кусачки, которыми Чейз пользовалась ночью в спальне, хотя отчетливого их снимка не сделал. Девушка держала кусачки на уровне переносицы и с озорством поглядывала на Натана поверх них.

– В лингвистических поисках выразился мой юношеский бунт, направленный в основном против отца. А отец обратил мое оружие против меня же – решил отправить учиться в Сорбонну с этим моим выстраданным французским. Все смеялся – квебекский, мол, вообще не французский, попробуй заговорить на нем в Париже и увидишь, что я прав. Мне предстояло слушать курс без преувеличения самых передовых ученых, писавших на французском, – конечно, я испугалась. Американская еврейка из Торонто, говорящая на плохом, уличном квебекском диалекте.

– А что вы должны были изучать? И кто эти ученые?

– Философию консьюмеризма. Филокон, как говорили студенты. Припоминаю, что на французском это звучит несколько неприлично, если произнести определенным образом. Вы говорите по-французски?

– Да нет. Но читать с грехом пополам могу. У нас вторым языком обычно выбирали испанский. Так что за ученые читали филокон?

– Аристид и Селестина Аростеги. Слышали о них? Супруги. В научном мире к ним неоднозначно относились. Ай! – Чейз замахала рукой, взяла палец в рот, пососала. – Больно как!

– Что такое?

– Прищемила палец. Наверное, вот этой пластиной. Видите? Чтобы вытряхнуть обрезки, ее нужно отодвинуть. И ногти не летят во все стороны, когда стрижешь. Раньше такое не было предусмотрено. “Салли Хансен”, нержавеющая сталь. Ой, кровь…

Тоненькая струйка крови текла, извиваясь, по безымянному пальцу Чейз. Она размазала кровь о средний палец, а потом взяла оба в рот и принялась сосать, глядя на свою руку.

Похоже, Чейз разработала хитроумный план, может, даже вместе с отцом. Наверняка они нашли Натана в интернете и каким-то образом связали с Наоми и ее затеей с Аростеги. Порой, под настроение, Наоми очень даже неосмотрительно вела себя в Сети, хотя прекрасно знала и о судебных исках, возбуждаемых против пользователей “Твиттера”, и об агрессивных нападках на фейсбукеров. А еще кусачки, кровь… Прекрасно разыгранная миниатюра, и совершенно невозможно поверить, что здесь имели место бессознательные действия, подтверждающие наличие у Чейз психической патологии. Однако отводилась ли и ему роль в этом спектакле, или его всего лишь выбрали зрителем?

– Так вы это сделали? Поехали? Слушали курс Аростеги в Сорбонне?

– Да-да, поехала. Пробыла там с ними два года. Слушала и много других курсов, но в основном их. Аростеги.

– А что же ваш французский? Над вами действительно потешались? И говорите ли вы теперь как парижанка?

Чейз уронила руки на колени, многозначительно вздохнула, а затем – контрапунктом – рассмеялась.

– Я теперь вообще не говорю на французском. Ни в каком виде. Совсем.

– Правда? Почему же?

– Наверное, просто все забыла. Уже целый год, как я уехала из Парижа.

Чейз встала, отряхнула платье, грациозно опустилась на пол и принялась перебирать ворсинки ковра, будто высматривая вшей.

– Уронила несколько обрезков, когда показывала вам, как отодвигается пластина. Отец непременно углядит. Я зову его Рентгеном. Он все сечет. Ща бы папа посмотрел…

К концу этого маленького монолога Чейз умело и забавно пародировала доктора Ройфе, его манеру говорить и двигаться, копировала очень точно его развязные, небрежные жесты и нарочито грубоватую речь. Затем она медленно поднялась на ноги, опершись на столик, встала рядом с Натаном и, держа в согнутой ладошке невидимые обрезки ногтей, осторожно покачала рукой вверх-вниз, будто взвешивала их.

– Все собрала? – спросил Натан.

Ему ничего не оставалось, как подхватить импровизацию Чейз и тоже играть в Ройфе.

– Кажется, все, – пропела Чейз сладким голосом. – Да, точно все.

– Чейз, а вы следили за историей Аростеги?

– Как же это?

– Ну, в интернете, например.

– Я обнаружила, что интернет – место очень даже стремное. Особенно для детей. И больше туда не хожу.

– Но вы не ребенок.

Она рассмеялась.

– А в интернете непонятно, ребенок ты или взрослый. Эй, вы слыхали о 3D-печати?

– Слыхал. А что?

– А о 3D-философской печати на ткани?

– Ни разу.

– Про это и в интернете не найдешь. Сказать почему?

– Почему?

Чейз по-прежнему говорила в бойкой развязной манере Ройфе.

– Потому что мы с друзьями его изобрели, а мы не разговариваем. Может, когда и покажу вам эту игрушку.

Чейз повернулась к Натану спиной, поднялась по лестнице и скрылась из виду.

8

Наоми сидела на диване, открытый “Эйр” стоял у нее на коленях, мерцающий диктофон и импозантный фотоаппарат с запачканным соевым соусом жидкокристаллическим экранчиком были водружены обратно на стол, а профессиональный имидж восстановлен. Аростеги сидел на корточках по другую сторону стола и промокал пролитую саке кухонным полотенцем с узором из пряных трав.

– Я должен рассказать, что было после того, как Селестине поставили диагноз. Он уничтожил наше настоящее время, потому что уничтожил будущее. Нам будто дали яду. И незаметно он уничтожил наши отношения со всеми знакомыми. Каждая шутка стала лживой, каждая улыбка – предательской. Ведь мы решили никому не говорить. Мы понимали, что, если наши друзья обо всем узнают, для них, как и для нас, настоящее время будет уничтожено, и не могли этого допустить. Болезнь Селестины сблизила нас еще больше, но близость наша стала печальной, болезненной, обычное одиночество вдвоем превратилось в совместное безумие.

Он скомкал мокрое полотенце, бросил его куда-то в сторону кухни и совком с бамбуковой ручкой принялся собирать объедки, которые рассыпались по полу, аккуратно укладывая лапшу, креветки, водоросли и тофу в ажурную красную пластиковую корзину для покупок, выстеленную газетой.

– После этого диагноза мы перестали фотографироваться. Каждый кадр был лживым. Каждый был напоминанием о жизни уже закончившейся, фотографией смерти. По сравнению с невинными снимками первых лет совместной жизни фотографии Селестины, которые я сделал… после всего… они честные, в них нет предательства, лжи, лукавства. Они жуткие, но правдивые.

– Ари, а что за доктор поставил диагноз? Знаете, некоторые считают, никакого диагноза и не было. Вы якобы выдумали его, чтобы оправдать убийство жены…

Профессор внимательно осмотрел лежавшую на совке креветку, затем взял ее в руку и отправил себе в рот.

– Кто именно говорит? Доктор Чинь?

– Доктор Чинь в числе прочих.

– А прочие – в интернете? В “Твиттере”? Некоторые даже специально блоги создавали, чтобы отстаивать эту точку зрения.

– Да.

– Интернет превратился в площадку для публичного осуждения… Но вы спросили, кто поставил диагноз Селестине, – продолжил Аростеги. – Доктора, который сказал, что у нее лимфолейкоз в поздней стадии, звали Анатоль Грюнберг, он получил Нобелевскую премию за работы в области онкологических заболеваний крови. Кто станет с ним спорить? – Профессор помолчал в задумчивости. – Они были любовниками, еще когда Грюнберг учился на медицинском факультете – Университета имени Рене Декарта, конечно. Они встречались иногда. Селестине нравилось связывать предмет нашего исследования, столь абстрактный, глубинный, с работой человеческого тела. Так она “заземляла” нашу работу. Политика, которую французы обычно используют для “заземления”, казалась ей даже более абстрактной и изолированной сферой, чем философия. Селестина никогда не интересовалась политикой.

Пальцы Наоми мелькали – она уже искала Грюнберга в “Википедии”. С размещенной в статье фотографии на нее смотрел человек с дикими глазами навыкате, толстыми губами и редеющими спутанными волосами.

– Конечно, я слышала о Грюнберге в связи с тем нашумевшим делом о крушении лодки. Он до сих пор практикует? Как лечащий врач?

Грюнберг едва избежал обвинения в homicide involontaire – непредумышленном убийстве – и приговора после трагикомического крушения лодки на реке Марне, в результате которого двое из трех его незаконнорожденных детей лишились голов, а пьяный доктор не пострадал; за упомянутым инцидентом последовала еще более неприятная публичная дискуссия о том, много ли пользы от гения в реальной жизни.

– На этом и строились его революционные исследования. На пациентах вроде Селестины.

– Вы сами говорили с Грюнбергом об этом диагнозе? – спросила Наоми.

– Нет. Мы, конечно, были знакомы, общались в компании, но относились друг к другу прохладно. Возможно, из-за самой обыкновенной ревности. Мы ведь тоже ей подвержены. Но Селестина все мне передавала. Диагнозы, невразумительные статьи на медицинских сайтах стали нашим хлебом насущным.

– То есть вам лично Грюнберг ничего не говорил? – спросила Наоми недоверчиво.

– Он держался как врач, как специалист. Как суровый профессионал. Он не стал бы обсуждать такое за чашечкой кофе.

– А результаты анализов вы видели? Анализ крови? Результаты сцинтиграфии? Компьютерной томографии? Магнитно-резонансной томографии? Рентгеновские снимки? Хоть что-нибудь?

В ответ на все это Аростеги лишь качал головой – коротко, яростно, надменно.

– Мог доктор Грюнберг солгать? – продолжила Наоми. – Могла Селестина солгать вам? Возможно ли, что на самом деле она была здорова?

– Я рассказал вам, как изменилось ее тело. Это я видел своими глазами.

– А что, если менялось оно по другой причине?

Профессор презрительно фыркнул.

– По какой же? Естественное старение женского организма? Удивительно, сколько всего люди объясняют этим. Они просто отказываются увидеть самое страшное.

– Доктор Чинь сказала, что со здоровьем у Селестины было все в порядке.

– Доктор Чинь влюбилась в Селестину без памяти. Преклонялась перед ней, благоговела, готова была на коленях стоять в ее присутствии. Доходило до неприличного. Словом, доктор Чинь вызывала жалость. После диагноза Анатоля Селестина перестала к ней ходить. И зачем бы Селестина стала лгать мне, говорить, что умирает, если на самом деле это было не так?

– Чтобы заставить вас ее убить, – заявила Наоми с торжествующим видом. – И вы совершили убийство из милосердия, не зная, однако, о настоящих мотивах вашей жены.

– Ну, это уж просто всем извращениям извращение! Блестящий сюжет, Наоми. Я начинаю опасаться вашей писательской фантазии.

Вскоре Наоми свернулась калачиком на диване рядом с Аростеги, он обнимал ее и ласкал ее шею. Тема женоубийства посредством удушения из философских соображений, без сомнения, витавшая в воздухе, им обоим была приятна и вовсе не тревожила, потому что связывалась с драматическими событиями прошлого, весьма фактурными и полными смысла. Наоми прикрыла глаза и говорила сонным голосом.

– Но ведь это наверняка было отвратительно? Когда вы ели? Сам процесс, я имею в виду? Как в фильме ужасов. Разделывать тело… Потом эти фотографии… Ничего не видела кошмарнее. И Сагава, он ведь ел молодую здоровую плоть. Я, конечно, говорю страшные вещи. Потрясена, что мне такое в голову приходит. Но почему-то тот факт, что тело Селестины было испорчено болезнью, делает всю эту историю еще более жуткой. Господи, неужели я правда это говорю?

Короткий смех Аростеги быстро перешел в хриплый шепот – весьма эффектный сценический прием, подумала Наоми, который профессор, вероятно, использовал во время лекций; Наоми и самой понравилось, на мгновение она почувствовала себя студенткой, ни за что особенно не отвечавшей, а это ведь так удобно.

– Здоровые нездоровые мысли, – прокомментировал он. – Непритворные. Но вы говорите так, потому что не знали Селестину. Ее тело не было для вас родным, как для меня. Вы видите труп – нечто мертвое, изуродованное, безымянное и, да, больное – просто тело. А я – нет. Ее тело – как хорошо знакомая местность, в которой я прожил много лет. А когда эта местность изменилась, изменилась и моя жизнь. Но Селестина всегда оставалась моей Селестиной. Всегда.

Аростеги поцеловал Наоми страстно, жадно. Так и она поцеловала его в ответ. И скоро уже они лежали обнаженные – головой на диване, ногами на полу.

– Ты будешь меня кусать? – спросила Наоми.

Он укусил. И она укусила его в ответ – в плечо, в бицепс, в шею.

– А потом съешь?

И он впился ртом в ее грудь, бедра, а потом опустился вниз к ее киске. Наоми остановила его – протянула руку и взяла за волосы.

– Не надо, Ари. Я совсем забыла. Мой парень…

– Твой парень, ну?

– Просто… он сказал мне, что у него болезнь Ройфе. Венерическое заболевание, ты знаешь. У меня, конечно, может, ее и нет, но что-то у меня есть…

Аростеги фыркнул.

– Ты знаешь, сколько мне лет?

– “Википедия” пишет, шестьдесят семь.

– “Википедия” права. Какой, однако, вклад вносит это изобретение в мировую гармонию!

На насмешку Наоми не обратила внимания.

– А как твой возраст связан с моей болезнью?

– Ну я-то тоже нездоров. У меня, скажем, уже не бьет струей. Так, сочится угрюмо, как из лопнувшего прыщика. По-моему, все эти сцены в порнофильмах, когда сперма выстреливает, как из кондитерского шприца, – фантастика, ничего больше, спецэффекты и компьютерная графика.

Теперь, передразнивая Аростеги, фыркнула Наоми.

– Что еще? Ты выдашь мне весь перечень или предоставишь самой сделать волнующие и страшные открытия?

– Со временем половые функции нарушаются – постепенно, и так же постепенно пожилые пары приспосабливаются к этим нарушениям, они не смущают друг друга и даже шутят, что когда-нибудь напишут маленькую семейную комедию на заданную тему, но память, слава богу, уже не та, и они забывают об этом. Однако если молодого бросить в логово старых львов… Порой приходилось нелегко.

– Со студентами.

– На первых порах страстность и дерзость не дают молодым испытать отвращение, но потом…

– Повезло еще, что вас не обвинили публично в неполиткорректности. Теперь от этого никто не застрахован, даже во Франции, и, думаю, так будет долго.

– Драмы разворачивались за сценой. Французские журналисты, пожалуй, несколько сдержаннее своих зарубежных коллег, однако конкурируют с “Фейсбуком” и “Твиттером”… И, конечно, демонстрировать свои необычные сексуальные пристрастия в наши дни смерти подобно.

– А разве у ваших молодых любовников не было сексуальных комплексов?

– Конечно, были, у всех до единого. И мы с Селестиной – во имя терапии и философии – пользовались этим на всю катушку.

– У меня они тоже есть. Что скажешь? Представить тебе мой перечень или предпочитаешь обнаружить их сам?

– Честно говоря, я бы предпочел перечень, по-моему, прекрасная мысль. Мы могли бы обменяться ими, а потом посмотреть, что соответствует действительности.

– Сейчас же примусь за свой. Но вообще-то я не шучу, у меня там тоже сочится что-то. Можно подхватить какую-нибудь гадость. Ты случайно не держишь поблизости упаковку симпатичных японских презервативов? Марки “Хэлло Китти”, например. Что в переводе означает “Хэлло, киска”.

– Так и хочется изречь какую-нибудь фразу, достойную пенджабской эротической сказки в плохом переводе, вроде: “Разве не должен повар любить соус?” А потом попробовать тебя.

– Пожалуйста, не говори ничего такого.

– И, пожалуйста, не делай?

– Этого я не говорила.

– Куда ты собралась? Забронировала номер в отеле? Откуда у тебя деньги? Ты же говорила, что хочешь спрятаться в Токио.

– Я спрячусь еще надежнее. – Наоми распихивала оставшиеся вещи по сумкам.

Юки смотрела на нее, качая головой.

– От меня? Ты мне не доверяешь?

Наоми отвернулась от кровати, которую вместе со столом и кой-какими другими площадями оккупировала, чтобы укладывать вещи, и положила руки подруге на плечи. Юки подняла на нее взгляд, и Наоми удивило читавшееся в нем чувство.

– Нет-нет, Юки. Дело совсем не в этом. Совсем.

Наоми обняла Юки, обмякшую, безучастную, будто всем телом надувшуюся от обиды.

– А что тогда? Не нравятся мне твои глаза. Я помню, как ты потеряла голову тогда, в Санта-Монике…

Юки вспомнила о случае в Санта-Монике, который был краеугольным камнем их совместной истории и мифологии, и в голове у нее что-то щелкнуло, она поняла; воспоминание словно ударило ее, она вздрогнула в объятиях Наоми, высвободилась и медленно отошла к кухне, чтобы взглянуть на подругу со стороны.

– Дело не только в твоем французе, – сказала Юки, вновь покачав головой. – Не только в этом профессоре, убийце и людоеде.

Юки нервно теребила один из своих ноготков, покрытых белым перламутровым лаком, поверх которого были наклеены аппликации в виде черных розочек. Одна из розочек уже частично отвалилась, и Юки пыталась соскрести остатки. Наоми еще раньше заметила, с какими предосторожностями подруга натягивала так ею любимые узкие перчатки.

– За несколько дней мне не узнать всю его историю, нужно больше времени.

– Всю вашу интимную историю, ты хотела сказать! Этот безумец и тебя свел с ума!

Поначалу Наоми хотела увлечь Юки своей токийской авантюрой и поплатилась, ведь Юки получила право ее критиковать – конечно, из лучших побуждений, искренне опасаясь за судьбу подруги, но было тут и другое – вечное их с Юки соперничество, профессиональная ревность, которая прорывалась наружу и жалила ни с того ни с сего – защититься ты не успевал.

Наоми отвернулась и снова принялась укладывать вещи.

– Он удивительный человек. Очень милый, чуткий.

Юки ходила взад-вперед по кухне.

– Наоми, боже, боже… Я ведь даже не увижу твое тело в мешке. Только десяток пакетов на молнии в морозилке.

– Юки, давай без драм. Он вовсе не исчадье ада. Просто человек, однажды совершивший нечто из ряда вон выходящее, оттого что любил страстно и был одержим.

Юки остановилась. Она, кажется, прекрасно понимала язык телодвижений Наоми и без всяких слов знала, что уже случилось, что произойдет дальше и чем все закончится.

– Ты уже спала с ним, да? Провела в его доме всего одну ночь и уже переспала с ним! Это ж надо!

– Ты не поймешь, – сказала Наоми, не оборачиваясь. – Не сможешь. Не поймешь, пока не прочтешь мою статью. Все, что я делаю, я делаю ради нее, это ты упускаешь из виду. Ради этой статьи. Ради этой истории. Она невероятная, и она только моя.

– Ну надо же. Я поражена. А Натан тоже так работает? Вы обмениваетесь впечатлениями после? Разбираете своих героев по косточкам? Смеетесь над ними?

Наоми и правда рассмеялась, по-прежнему стоя к Юки спиной.

– А знаешь, неплохая идея. Пожалуй, я позвоню ему.

Натан бродил по зеленым, тенистым улочкам Форест-Хилла и – невероятно! – беседовал с Наоми. Стояла жара, асфальт покрылся пятнами солнечного света.

– Гуляю по улице. Просто необходимо было выйти из этого дома.

– Знакомое чувство, – ответила Наоми. – Проблема в том, что, когда я выхожу из дома, я оказываюсь в Токио.

Ее голос звучал безмятежно – слишком безмятежно, и Натана это отнюдь не успокаивало. Так говорят, устав от долгих любовных утех. Мысль плавала у кромки сознания, Натан не собирался ее формулировать, но мысль не уходила, грызла его. Ну и пусть грызет своими острыми желтыми зубками. Все равно Натан не мог ее выразить. Ведь это Наоми нарушила в конце концов тупиковое гробовое молчание, воцарившееся после оглушительной ссоры по спутниковому телефону и долгих часов, которые Натан провел в попытках связаться со своей подругой – писал письма, эсэмэски, звонил и оставлял сообщения в соцсетях.

И вот как она его нарушила. Сообщила Натану, что ненавидит его, малодушного слабака, и никогда не простит. Что он смертельно ее ранил, искалечил, изуродовал ее любовь, а уж про венерические заболевания она вообще молчит. Что его спасло только одно: она намерена извлечь выгоду из всей этой жалкой истории и вообще из их отношений, да-да. А он бы должен страдать, и страдать бесконечно, как велосипедист на адской трассе горного этапа “Тур де Франс” hors catégorie[21]21
  Вне категории (фр.).


[Закрыть]– может, на Мон-Венту или Коль-дю-Турмале, – со всех сторон теснимый страшными фанатами в диких костюмах, свистящими ему вслед. Конечно, говоря это, Наоми думала об Эрве, его карбоновом велосипеде и обтягивающих велосипедных шортах с лямками и накладкой из суперсовременных дышащих материалов в промежности, о его искривленном болезнью Пейрони пенисе – эх, надо было переспать с Блумквистом, какая досада! – ведь все, что она знала о велогонках, она знала от него.

И еще одно, призналась себе Наоми, могло склонить ее к примирению – электронное письмо Натана, где он обещал поведать о таинственной и просто невероятной связи между Ройфе и Аростеги; здесь наверняка крылось нечто аппетитное и питательное, ведь Натан был недостаточно хитер и находчив, чтобы просто-напросто все выдумать. И вот Наоми снова с ним разговаривала.

– Говоришь, что твой убийца-людоед Аростеги оказался куда более здравомыслящим, чем можно было подумать, – говорил Натан, – а вот я должен сказать, что мой респектабельный пожилой доктор – законченный псих. Парадокс!

– Правда, что ли? – Наоми лениво и соблазнительно, по-кошачьи потянулась. Или так представилось Натану. – Класс! А я боялась за тебя.

– Боялась? В самом деле?

– Боялась, из твоей затеи с Ройфе не выйдет ничего интересного. Но нет. Это классно.

– Не уверен. Он, по-моему, помешанный. Неужели когда-то он в самом деле был врачом? Трудно поверить. Может, у него Альцгеймер?

– Что же такого безумного он делает? – спросила Наоми, а потом сказала еще несколько слов, но начались помехи, и Натан услышал только кваканье.

– Ты пропадаешь. Слышишь меня? Пришлю тебе фотографии. Фотографии пришлю.

Но Наоми уже пропала – “Разговор завершен”. Натан подошел к дому Ройфе и нажал кнопку звонка, уж больно скромного для шикарной входной двери – черный пластиковый кубик с белой клавишей, спрятанный за наличником из искусственного камня. Кнопка засветилась, однако из глубины герметичного дома-мавзолея Натан не услышал ни звука. Наконец дверь открыла Чейз.

– Привет, Натан. Забыли ключи?

– Хм, у меня нет ключей.

– Если собираетесь здесь жить, вам нужны ключи.

Тело Чейз, как всегда, почти полностью скрывала одежда – расклешенные шелковые брюки, блуза с длинными рукавами и воротником-стойкой, замшевые ботинки. Интересно, скоро она начнет носить рукавицы?

– Да, это… было бы неплохо…

Повисла неловкая пауза. Чейз улыбалась, но не двигалась с места, умышленно загораживая вход.

– …иметь свои ключи…

Снова пауза.

– …от вашего дома.

Никакой реакции. Может, Чейз всегда так встречает гостей у входной двери? Натан решил радикально сменить тактику.

– Хотите прогуляться со мной?

– Ой, нет, я не могу, – сказала Чейз беззаботно. – Я на карантине.

– Vraiment? Il s’agit d’une maladie sérieuse?[22]22
  В самом деле? Речь идет о серьезном заболевании? (фр.)


[Закрыть]

Улыбка Чейз исчезла, но больше на ее лице ничего не отразилось, и дверь захлопнулась у Натана перед носом. Вскоре приехал Ройфе на древнем “кадиллаке-севиль” девяностых годов, припарковался на подъездной аллее, вышел из автомобиля с теннисной ракеткой в руке и обнаружил Натана, сидящего на ступеньках крыльца.

– Что, захлопнул дверь и остался снаружи? – крикнул доктор, шагая напрямик через газон, и задорно рассмеялся. В элегантном тренировочном костюме “Пума” щуплый Ройфе выглядел стройным и подтянутым.

– А я и не был внутри.

Взойдя по ступеням портика, Ройфе продемонстрировал бэкхенд – ракетка нахально просвистела у самого лица Натана.

– А госпожа хозяйка тебе не открыла?

– Я заговорил с ней по-французски – похоже, зря, – и она захлопнула дверь у меня перед носом.

Лицо доктора омрачилось, но лишь на мгновение.

– Да уж, хватило у тебя ума… Вот те раз! Зачем ты это сделал?

– Она рассказала мне, что училась в Сорбонне. Комплексовала из-за своего французского. Я решил застать ее врасплох, немного встряхнуть. Встряхнул, видимо. Я правда сделал что-то не то?

– Ну, французский напоминает ей о прошлом, а никаких напоминаний о прошлом на данном этапе лечения быть не должно. Фрейдистам вход воспрещен!

Ройфе шлепнул Натана по спине, предварительно перехватив ракетку Prince EXO3 левой рукой. Натан встал, пожал плечами:

– То есть я облажался? И теперь меня выгонят с ранчо?

– Да что ты! Мы выдадим тебе собственные ключи. Ну? Наверное, от такого журналисты кончают во сне? Ключи от королевства! Надеюсь, ты не злоупотребишь этой привилегией. А то знаю я вас, мальчишек, – хлебом не корми, дай порыться в чужих столах и нижнем белье.

После разговора с Натаном Наоми уснула. Она звонила с телефона Аростеги – необычайно длинной и тонкой японской “раскладушки” LG, чтоб не связываться с роумингом; сам профессор спал внизу на диване, Наоми поднялась в свою комнату и звонила оттуда. Натан, кажется, учуял Аростеги в ее голосе, и довольная Наоми легко погружалась в пространство сна, воздушного, как взбитые сливки.

Но теперь звякнул айпад – пришло электронное письмо, а она была весьма чувствительна к этому звуку и не смогла бы уснуть, не посмотрев, что там, мысленно заключив айпад в непроницаемую защитную оболочку. Он лежал на столе, до которого Наоми дотянулась, не вставая с постели и даже не пододвигаясь к краю. Девушка легла на спину, держа айпад над головой, и светящийся экранчик парил над ней, как добрый ангел, внушая необходимое спокойствие. Взглянув на панель оповещений, Наоми увидела, что это Натан прислал обещанные фотографии. В теме письма значилось: “Шокирующие нереальные фото… и не только!”

Наоми посмотрела превьюшки и растерялась; села, положила айпад на колени, чтобы работать с фотографиями. Кто эта молодая красивая женщина, которая стоит на коленях у детского столика, заставленного игрушечной чайной посудой? (Наоми сразу бросилось в глаза, что сервиз американский, в лучшем случае подделка под английский; она все больше осваивалась в закрытом японском мире, и неяпонская чайная посуда вдруг показалась ей невидалью – это порадовало Наоми: в ней явно происходила социокультурная метаморфоза à l’Arosteguyenne[23]23
  В стиле Аростеги (фр.).


[Закрыть].) Но чем занята женщина на фотографиях? Играет в маленькую девочку? Фото в среднем разрешении Натан скомпоновал в три папки и сопроводил комментарием: “Это Чейз Ройфе, дочь доктора Ройфе. Говорит, что училась в Сорбонне у Аростеги совсем недавно, около года назад. У нее, пожалуй, нашлась бы для тебя парочка лаконичных фраз. Не хочешь показать своему новому дружку? Может, он ее узнает? Чую, она может произвести впечатление. А если нет, виной тому только твои прекрасные глаза!”

Вот он, механизм любви и мщения в действии – Наоми немедленно запаниковала, уязвленная предпоследней фразой. Очевидно, Чейз Ройфе произвела впечатление на Натана, и – если принять во внимание ее красоту, обнаженное тело и (давайте уж говорить честно) сумасбродство, на которое Натан всегда был падким, особенно если оно не сопровождалось активным саморазрушением, – Наоми сомневалась, что впечатление это чисто интеллектуальное. Стало быть, биохимическое впечатление, то есть худшего сорта. Но какого рода сумасбродство имеет место?