Текст книги "Падение Левиафана. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Скорняков посмотрел на Остермана, на меня… Я подал знак взмахом руки, чтобы министр экономики продолжал.

– А порой дезертиры, убегая в леса, прихватывали с собой ружья, порох, а то и часть полковой казны! Теперь это воровство и утечка ресурсов сократились до минимумов, которыми можно пренебречь. А значит, мы сохраняем огромные деньги, пусть и не впрямую, а косвенно. К тому же нужно учитывать, что взамен каждого бежавшего дезертира армия требует от страны взять нового рекрута. И этого необученного деревенского парня нужно снова кормить, одевать, муштровать… Тратить на него куда как больше денег и времени, чем на уже обстрелянного, опытного солдата, – продолжал Сорняков сообщать, казалось, что прописные истины.

Вот только они должны были прозвучать.

Я поднял руку, жестом останавливая министра, давая возможность всем присутствующим в зале переварить сказанное и проникнуться этими не самыми очевидными цифрами.

Мне, безусловно, нравилось, как работает Скорняков и его молодая команда счетоводов. Ставка на этого человека была сделана исключительно верно. Как и мое жесткое требование, чтобы в экономике империи и государственном планировании использовалось как можно больше точных математических методов. Изыскивались те скрытые выгоды, которые на первый, обывательский взгляд кажутся абсолютно неочевидными. Нужно считать всё. И все государственные риски оценивать с холодной головой.

– Продолжай! – приказал я, нарушив повисшую тишину.

– Потери казны, точнее, прямые затраты на первый год осуществления этой земельно-военной реформы составят… до семисот тысяч рублей, – выдохнул Скорняков.

По залу заседаний прокатился сдавленный гул. Некоторые вельможи откровенно ахнули, кто-то перекрестился. Цифра действительно казалась просто ошеломляющей, способной пробить брешь в любом, даже самом тугом бюджете. Но я тут же властно потребовал от министра продолжить ту мысль, которую он начал развивать. Суть ее была мне уже известна по предварительным докладам, а вот присутствующим ретроградам – пока нет.

– Однако, – возвысил голос Скорняков, перекрывая шепотки, – расчеты показывают следующее. Уже через год после того, как эти сорок четыре тысячи бывших солдат осядут на местах и начнут обрабатывать землю, которой – слава Господу Богу и нашему императору! – в России прибавилось изрядно и больше не стоит изыскивать, где отрезать хорошие пахоты, они начнут окупать себя. Через пять лет те, кого мы сейчас с такими колоссальными затратами отправляем в запас, начнут приносить существенную, полновесную прибыль для государства в виде налогов и хлеба. При этом сами они останутся крепкими, зажиточными земельными собственниками. Они забудут о голоде и, следовательно, будут обзаводиться большими семьями, существенно давая прирост населения на новых территориях!

– Вот, господа! – перебил я своего министра, обводя Государственный совет тяжелым взглядом. – Сейчас мы поднапряжемся. Пускай даже затянем пояса и залезем в Резервный фонд. Но это тот стратегический проект, который обязательно, неизбежно принесет России великую пользу! И господин Скорняков сейчас об этом не скажет, потому как у него иное ведомство, он мыслит цифрами, налогами и пудами зерна. Но я скажу вам о другом. Эти люди, эти сорок четыре тысячи закаленных ветеранов, наделенных землей, будут нам безмерно благодарны. Они станут опорой нашему Отечеству и моему трону! Они правильно, в духе преданности государю, воспитают своих сыновей и дочерей. И там, на тех новых землях Дикого поля, которые сейчас нам достались большой кровью, они будут любить и защищать Россию так, как, может быть, нигде в иных местах ее не любят. Всем сердцем. Будут готовы в любой миг отдать за свою землю и свою страну жизнь.

Краем глаза я заметил, как снова нервно заерзал на своем стуле министр военных дел. Получив недавно изрядную долю моей критики, старый служака, как я уже чувствовал, отчаянно хотел реабилитироваться и доказать, что он мыслит в унисон с императором. Поэтому я замолчал и благосклонным жестом предложил Ласси вставить свою реплику.

– А еще, ваше императорское величество… – фельдмаршал откашлялся и выпрямил спину. – Они ведь числятся в запасе! И случись какая великая война, посягни кто на наши рубежи, мы сможем в считанные дни поставить эту армаду под ружье! И таких резервных солдат не нужно будет обучать строю и стрельбе годами. Достаточно двух-трех месяцев хорошей подготовки на сборах, чтобы они вспомнили воинскую службу и нюхнули пороху. И стоять в строю они будут не хуже, а может, и куда злее и крепче иных новобранцев, которые в это время будут служить в регулярной армии!

– Всё абсолютно верно, Петр Петрович. И я искренне рад, что вы это так глубоко усваиваете. Надеюсь, никаких препятствий на пути к осуществлению задуманного у нас больше не возникнет, – усмехнувшись, подытожил я. Лицо Ласси просветлело.

Потом мы еще долго, до рези в глазах от свечей, говорили о вооружении. С обстоятельным, насыщенным техническими деталями докладом выступал Абрам Петрович Ганнибал. Я мысленно отметил, что, наверное, уже слишком надолго задержал этого талантливого инженера при дворе в Петербурге. Нужно было срочно отправлять его вновь в инспекционное турне по всем заводам, мануфактурам и промышленным стройкам Российской империи, чтобы он лично подгонял неповоротливых подрядчиков.

В зале в основном звучали уже почти победные реляции: о том, что мы всех одолеем, всё построим, отольем сотни пушек, и вообще – оснащение у нас нынче лучше, чем когда бы то ни было в истории России. Я слушал эти бравые речи, прислушивался к собственным ощущениям, критически оценивал всё, что говорилось на совещании…

И с удовлетворением понимал: это всё же не пустой придворный пафос. Не банальное лизоблюдство. Это действительно зримый, осязаемый результат той титанической работы, которую мы провернули. Несмотря на то, что прошло не так уж много времени, эта кропотливая, тяжелая, выматывающая жилы государственная стройка уже приводила нас к четкому пониманию того, какой должна быть – и какой обязательно станет – непобедимая армия Российской империи.

– Господа, армия не должна быть обузой для державы нашей. Армия должна приносить доход, зарабатывать деньги больше, чем кто-либо, даже наша промышленность и торговля! И мы уже это делаем. Освобождение Дикого поля позволит нам накормить Россию, сохранить многие жизни в крестьянских семьях. Тем самым и податного народа у нас станет больше, и казна будет шириться, – подводил я итоги совещания.

Хотя нет, это, наверное, было уже не просто совещание, а целая государственная конференция. Перед каждым из присутствующих сейчас легли пухлые папки с различными цифрами, выводами и докладами. Тезисы, которые только что прозвучали устно, на бумаге были изложены куда как более подробно. И это была колоссальная работа целых слаженных команд, а не одного человека.

На ознакомление со всем этим массивом данных я выделял своим чиновникам ровно три часа. А уже потом мы должны были подвести окончательные итоги реформы и твердо принять планы на следующий год.

Всё так, как я люблю: досконально высчитано, глубоко проанализировано, составлены четкие перспективные планы.

– Объявляю перерыв, – я поднялся во главе стола, давая понять, что первая часть закончена. – Время пошло, господа. Жду вас здесь же. И советую читать внимательно: спрашивать буду строго по цифрам, а не по общим рассуждениям.

Заскрипели отодвигаемые тяжелые стулья, зашелестела бумага. Вельможи, привыкшие к неспешным, тягучим думам и многочасовым застольным беседам, подхватывали свои папки с лицами студентов, которым за ночь нужно выучить годовой курс. Я скрыл усмешку и быстрым шагом покинул зал, сопровождаемый лишь безмолвным конвоем гвардейцев.

– Пора уже, господа, свыкаться с таким моим подходом к делам. А то уже раскисли, что работа не закончилась, – усмехнулся я. – В награду вам будет обед в моем присутствии. А сегодня у нас нечто особенное.

Я проглотил слюну… Тот день, когда я раз в месяц позволял себе есть все, или почти все. И мясо по-французски, под майонезом, селедка под шубой, жаренная картошка со шкварками… И это далеко не все.

Три часа – это не так уж много, но для меня это была редкая возможность выдохнуть. Первым делом я направился на детскую половину дворца. Тревога за сына всё еще сидела где-то под ребрами холодным комом.

Осторожно приоткрыв резную дверь, я заглянул в спальню. В комнате пахло целебными травами. Малыш спал. Его дыхание было ровным и глубоким, пугающая красная сыпь на щеках заметно побледнела, сменяясь здоровым румянцем. В углу, сжавшись в комок на сундуке, сидела насмерть перепуганная, бледная как мел нянька, не смея даже громко вздохнуть. Увидев меня, она попыталась было рухнуть на колени, но я остановил ее резким, запрещающим жестом: не сметь будить!

Убедившись, что кризис миновал, я почувствовал, как с плеч свалилась невидимая бетонная плита. Разум прояснился окончательно. Теперь можно было полностью отдаться государственным делам.

– Где государыня? – спросил я у охранника в комнате.

– Изволили отойти ко сну, – сказал он.

Ну да, Маша не спала два дня. Пусть отдохнет, даже заходить и беспокоить не буду, намаялась она изрядно. А все из-за одной дуры!

Оставшееся время я провел в своем кабинете. Пил обжигающе горячий сбитень с пряностями, стоя у окна и глядя на скованную льдом Неву. Там, за толстым стеклом, лежал промерзший насквозь Петербург, огромная, неповоротливая страна, которую я тащил в будущее на аркане математики, логики и стальной воли.

Ровно через три часа серебряный колокольчик в моих руках разорвал тишину приемной. Заходили мои чиновники.

– Ну что же, господа, – я опустился в кресло и сцепил пальцы в замок. – Время вышло. Есть ли среди присутствующих те, кто нашел в представленных расчетах изъян, ошибку или злой умысел?

Повисла тишина. Никто не проронил ни слова. Фельдмаршал Ласси сидел, уткнувшись в последний лист отчета, и только одобрительно качал седой головой – логистика перемещения новых резервов была прописана безупречно. Скорняков чуть заметно торжествующе улыбался.

– Ваше императорское величество, – нарушил молчание канцлер, поднимаясь со своего места. – Цифры неоспоримы. Риски велики, но расчетная прибыль и стратегическая польза для Отечества перекрывают их стократ. Государственный совет готов утвердить планы на будущий год в полном объеме.

Я кивнул. Пододвинул к себе лежащий на зеленом сукне чистовик указа о втором этапе военной реформы и утверждении бюджета. Взял свою шариковую ручку…

Скрип ее по плотной бумаге показался мне самым прекрасным звуком на свете. В этот момент закладывался не просто новый армейский устав. Мы закладывали фундамент непобедимой империи, где каждый потраченный рубль превращался в пули, хлеб и новые, бескрайние земли.

– Подписано, – я отбросил перо и поднял на чиновников тяжелый, но довольный взгляд. – А теперь, господа, за работу. Машина запущена, и горе тому, кто попытается вставить палку в ее стальные шестерни.

Глава 17

Вена

13 ноября 1726 года

Император Священной Римской империи Карл VI пребывал в совершенно невероятном, опьяняющем расположении духа. Ничего не могло испортить настроение монарха: ни холодный дождь, несколько десятков капель которого упали на голову императора; ни недомогания, хотя они могли быть надуманными, супруги; ни горечь от поражения от османов и потеря репутации Священной Римской Империи по этому поводу.

Он летел по анфиладе парадных залов венского Хофбурга, едва касаясь каблуками начищенного наборного паркета. Тяжелая поступь уставшего, придавленного короной и династическими заботами монарха исчезла.

Сегодня глава влиятельнейшего в Европе правящего дома Габсбургов передвигался вприпрыжку, чуть ли не насвистывая, чем ввергал попадающихся навстречу лейб-гвардейцев и ранних царедворцев в состояние глубочайшего ступора. Они спешно кланялись, провожая спину монарха ошарашенными взглядами и гадая о причинах этого легкого, светлого помешательства.

– Не сметь! – говорили одни придворные.

– Да и не собирался я это говорить, о чем вы уже успели подумать, – возмущались другие.

И все решили, пусть и не высказав это, что император сошел с ума.

Но они могли лишь гадать, почему. Ибо правда была возведена в ранг высочайшей государственной тайны. Тайны, за одно упоминание которой Император пообещал рубить головы, не щадя даже жен тех троих доверенных лиц, что организовали минувшую ночь.

Это была его боль, его горечь, слабость… Он чувствовал себя уже не мужчиной, раз уж не получается с женой исполнить супружеский долг. Изводил себя, думал, что все смотрят на него, властительного монарха, как на немужа. А теперь все иначе. Комплексы отступали, приходила уверенность, что он еще ого-го.

А дело было в том, что этой ночью Карл VI сбросил с плеч чудовищный груз. Годами он изводил себя мыслью, что стареет. Что его мужская сила угасает, оставляя империю без надежды на крепкое потомство. Но, как выяснилось опытным, блестяще проведенным путем, проблема крылась вовсе не в его дряхлости.

Проблема заключалась исключительно в той непроницаемо-холодной женщине, с которой он делил законное ложе и из которой безуспешно пытался сделать наследников. Так объяснял себе Карл, на это ему намекали доверенные люди.

Встреча, закончившаяся пару часов назад, была шедевром дворцовой режиссуры. Настоящий, изысканный спектакль. Все участники прекрасно знали, кто есть кто, но безукоризненно играли свои роли. Но главной актрисой была мила девушка.

Она была из знатного силезского рода. Подкладывать под императора какую крестьянку, или мещанку, упаси боже, актрису капризную, было нельзя. А тут очень даже милое создание.

Белокурая, породистая, с кожей, прозрачной, как богемский хрусталь. Девушка благородных кровей, подкладывать которую под монарха вне брака считалось преступлением против морали. Но кто же смотрит на это, тем более, что родители девушки, ее отец, увидел в этом шанс для себя.

Она знала, перед кем сбрасывает тяжелый шелк платья, а Император прекрасно осознавал, чьей дочерью он сейчас пользуется ради этого физиологического эксперимента – будущего своего камергера, так он уже решил.

Ей впору было идти под венец, она дышала самой весной, но к этой ночи ее подготовили так, как не готовят дипломатов к подписанию мирных трактатов.

Троица доверенных слуг Императора не поскупилась: для силезской розы тайно выписали наставницу. Плененную турчанку, о которой в темных переулках Вены ходили легенды. Эта женщина, в совершенстве владевшая тайнами сералей Босфора, обучила молодую, еще невинную аристократку искусству ублажения.

И результат превзошел все ожидания. Наивная, девственная простота, взращенная в строгих католических традициях, вдруг вспыхнула дикой, огненной блудливостью. Эта гремучая смесь ангельской недоступности и животной страсти одурманила Карла еще до того, как их пальцы соприкоснулись. Он почувствовал себя не угасающим властелином полуразваливающейся империи, а молодым богом.

– О! Какой вы мужественный! Зевс, не иначе, – говорил этот «ангел», ударяя старика в нужные критические точки.

И он показал… Похотливого Зевса, который, если верить греческой мифологии, любитель разврата.

И сейчас, распахнув двери своего малого кабинета, Карл VI рухнул в кресло, по-мальчишески закинув ногу на ногу. Слуга тут же принес ему «русской воды».

Он отпил, еще шире улыбнулся, когда газы сладкой русской воды «ударили» в нос.

– Вот начились же русские такую воду делать! Интересно сколько они на ней уже зарабатывают, когда бутылка малая по три талера. Ну, что там у нас сегодня? – с небывалым, почти хулиганским задором бросил Император, глядя на замершего у стола секретаря.

Густав, один из секретарей тех самых троих, кто стоял за организацией ночного таинства, смотрел на своего повелителя и не верил глазам. Метаморфозы, произошедшие с изрядно пожилым, вечно хмурым человеком, пугали и восхищали одновременно. Кожа Императора разгладилась, в глазах горел лихорадочный, хищный блеск.

Но Густав был профессионалом до мозга костей. Усилием воли он подавил изумление, поклонился и, понизив голос до тревожного полушепота, произнес:

– Ваше Императорское Величество… Я рад за вас. Но дела плохи. По всей видимости, в Петербурге прознали про наши тайные сепаратные переговоры с турками. Посол Российской Империи, господин Румянцев, находится в приемной. Он крайне взбешен и настойчиво – я бы даже сказал, ультимативно – требует вашей аудиенции прямо сейчас.

Секретарь замер, ожидая вспышки гнева или, того хуже, паники. Но Карл VI лишь рассмеялся – легко, от души.

– Не поверишь, милый Густав, – Император отмахнулся от секретаря, словно тот сообщил ему о пролитом кофе, а не о глобальной геополитической катастрофе. – Но я думаю, что мне сейчас не испортит настроение абсолютно никто! Даже этот русский медведь Румянцев, который уже набил мне оскомину своими тяжелыми взглядами, визитами и требованиями. Пусть подождет!

Карл улыбался, но в глубине кабинета повисла тяжелая, густая тень реальности, от которой нельзя было отмахнуться просто так.

И Густав, и сам император, да все высшие чиновники, в глубине души прекрасно осознавали, по какому тонкому льду скользит сейчас Австрия. Союз с ТОЙ Россией, в которую она на глазах превращалась под ударами неведомого исторического молота, был единственным канатом, удерживающим Священную Римскую империю от падения в пропасть жесточайшего политического кризиса.

Старушка Европа содрогалась от новостей с Востока. На фоне недавних русских побед, на фоне той пугающе безупречной, математической тактики, которую применяли русские полки, ведущие европейские дворы охватила паника. Армии континента начали судорожно, бессистемно, но с крайним ожесточением готовиться к новым войнам.

Никто толком не понимал, как реформировать войска, чтобы противостоять этой новой русской угрозе, но каждый стремился нарастить мускулы. Далеко за примерами ходить было не нужно.

Прусское королевство – эта вечная, саднящая заноза в теле Священной Римской империи – пользуясь всеобщей неразберихой, раздуло свою военную машину до невероятных, рекордных двухсот семидесяти тысяч штыков. Пруссаки маршировали день и ночь, Европа щетинилась сталью, а Вена играла с огнем, пытаясь за спиной усиливающегося Петербурга договориться с умирающей Османской Портой.

И сейчас этот пожар, готовый спалить дипломатические мосты, стоял за дверями кабинета в лице посла Румянцева.

– Дайте мне четверть часа, Густав, – выдохнул Карл, поправляя кружевной жабо и медленно возвращая себе маску венценосного небожителя. – Я выпью вина, вспомню нежность моего ангела… а потом мы пойдем укрощать этого русского демона.

– Непременно, ваше величество, – сказал секретарь, поклонился, сделал положенные шаги спиной вперед, вышел.

– Эх… может быть я сегодня сына зачал? Ведь может? – мечтательно сказал Карл.

Это еще одна его боль. Такая, что может принести много боли всей Европе. Император это знал. И даже если он и зачал на стороне ребенка, никогда его не признает, ни он, ни общество, ни семья, чтобы посадить на престол. Это провал… всей жизни монаршей.

– Пруссаки… вот могут же испортить настроение, – сказал сам себе Карл.

Эйфория отступала…

В австрийском квартирмейстерстве – Гофкригсрате – не питали никаких иллюзий, как и не витал в облаках император. Лучшие умы венского генерального штаба не заблуждались на тот счет, что вымуштрованная прусская машина или новые, пугающе эффективные русские полки стоят больше, чем все четыре сотни тысяч солдат австрийской армии вместе взятые.

Особенно если судить по тому, в каком плачевном состоянии находилась военная машина Священной Римской империи после недавних, унизительных поражений от османов. Армия была велика лишь на бумаге, а на деле – деморализована, плохо вооружена и раздираема внутренними противоречиями.

Тревожные вести шли и с запада. По донесениям разведки – а с оплатой шпионов у Габсбургов никогда не возникало проблем, золото текло рекой – во Франции началось тотальное переукомплектование и частичное переоснащение всей армии. Об этом ярче любых слов кричали просто сумасшедшие, астрономические суммы, которые французский король прямо сейчас тратил на закупку оружия, пороха и сукна. Европа превращалась в пороховую бочку.

Но мысли о сложнейшем положении, как звезды в ночном небе, когда падают. Быстро, ярко.

Ничто из этого глобального политического кошмара не могло сегодня поколебать отличного настроения Карла VI. Мужчины, который только что с облегчением понял, что он всё ещё великолепный жеребец.

– Густав! – позвал вновь своего секретаря импертор.

– Я здесь, ваше императорское величество, – почти мгновенно материализовался тот.

– Как она стонала, Густав! – Императора просто распирало от желания поговорить о том, что случилось буквально час назад. Его глаза блестели. – Какая страсть под маской добродетели!

«Кому, как не мне, об этом знать, Ваше Величество», – мрачно подумал секретарь, сохраняя на лице вежливую, понимающую полуулыбку.

Нет, Густав, разумеется, не делил ложе с этой прелестницей, и она действительно вошла в императорскую опочивальню непорочной девой. Но «экзамен» у нее принимали по всей строгости. Трое доверенных лиц, включая Густава, холодно и методично рассматривали каждый дюйм ее прекрасного, молодого, пышущего здоровьем тела. Она была слегка полноватой, с мягкими линиями – именно такой, какая должна была свести Императора с ума. И в этом организаторы не прогадали.

Она стонала, да! Так, что каждый мужчина, кто слышал это содрогался, только что кроме ее отца.

Густав помнил эти тренировки. Сперва девушка дико стеснялась, затравленно посматривая на своего отца-аристократа, который стоял тут же, в комнате, и продавал ее, как породистую кобылу на ярмарке, даже хуже. У этого благородного силезского графа хватало и алчности, и извращенного терпения находиться рядом в такие ужасные для его дочери моменты, лично контролируя процесс «обучения» у старой турчанки.

Но стеснение прошло быстро. Девочка была воспитана в жесткой парадигме своего времени и сословия: воля родителя была для нее Законом, стоящим неизмеримо выше любой девичьей чести. Выше собственных грез о настоящей любви. Ее сломали, перековали в идеальный инструмент наслаждения, и Император получил именно то, чего желал.

– Ну, зови его уже! – Карл VI картинно взмахнул рукой, прерывая свои сладострастные воспоминания. – Послушаем, что нам рыкнет этот русский медведь.

Уже через минуту тяжелые двери распахнулись, и на пороге императорского кабинета вырос человек, чье выражение лица было диаметрально противоположно блаженному спокойствию хозяина помещения.

Посол Российской Империи Александр Румянцев выглядел так, словно пришел не на дипломатическую аудиенцию, а на казнь. Он внутренне кипел, негодуя от тех сведений, что легли сегодня утром на его стол. Однако эта жестокая строгость и даже неприкрытая злость в его глазах были во многом мастерски сыграны. Лучшая защита – это нападение.

Ведь Румянцев уже знал то, о чем венский двор, возможно, только начал догадываться. Он знал, какую чудовищную по масштабам операцию провернули российские спецслужбы, и какой кровавый ад прямо сейчас творится на улицах Белграда.

Город пережил два генеральных турецких штурма. Потери с обеих сторон были просто ужасающими.

По секретной реляции, которую Румянцев получил по тайным каналам, сводный отряд специального назначения полковника Корнея Чеботаря лишился почти четырех сотен славных, возможно, лучших воинов Империи.

Румянцев уже прекрасно разбирался в новой российской военной тактике. Он знал: если дело дошло до таких колоссальных потерь среди элиты, значит, дистанция боя сократилась до минимума. Значит, не помогли ни дальнобойные нарезные штуцеры, ни великолепное, недосягаемое мастерство русских стрелков. В отряде Чеботаря не промахивались, но врага было слишком много.

Не нужно было читать длинных описаний, чтобы по одним лишь сухим цифрам потерь догадаться: схватка на улицах Белграда шла не на жизнь, а на смерть. Узкие, извилистые улочки древнего города сейчас, должно быть, превратились в скользкие от крови коридоры. Алая жизненная жидкость бурными потоками текла по брусчатке.

Сербы, поднявшиеся на национально-освободительное восстание, дрались как фанатики, потеряв в этой мясорубке больше полутора тысяч бойцов за независимость. Но то, что при этом потери турок исчислялись невероятными тысячами – до пятнадцати тысяч убитых янычар и аскеров, усеявших своими телами подступы к цитадели! – просто поражало воображение. Это была бойня библейских масштабов.

И именно в этом крылась главная дипломатическая мина. Если (а точнее, когда, если не уже) Габсбурги узнают подробности, они непременно сочтут участие русских регулярных сил в этой «сербской авантюре» прямым нарушением союзного договора. Для многонациональной Австрийской империи поддержка любых национально-освободительных движений на Балканах была как кость в горле. Вена официально признавала такие бунты неугодными и опасными для собственной целостности.

Румянцеву нужно было действовать на опережение. Ударить первым, обвинив Карла VI в тайном сговоре с турками, чтобы прикрыть сербский инцидент громким политическим скандалом.

Посол шагнул в кабинет, и воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Медовый месяц, длящийся все лишь утро императора подошел к концу.

Александр Румянцев не стал подыгрывать этой нелепой дипломатической шараде. Он смотрел на австрийского монарха тяжело, не мигая, словно перед ним был не правитель половины Европы, а проворовавшийся интендант.

– Почему русские разбойники в австрийском Белграде? – с этих слов начал общение император.

Румянцев тут же считал посыл: Карл давал возможность для дипломатического маневра. Россия признает русских воинов в Белграде разбойниками… Все довольны.

– Отряд полковника Чеботаря, Ваше Величество, не разбойничья ватага, чтобы выходить из повиновения. Он выполняет прямой приказ моего государя, Императора Всероссийского Петра, – голос посла прозвучал сухо и хлестко, как звук пощечины в тишине роскошного кабинета. – И нам незачем виниться. Оставленный Белград нельзя было отдавать туркам.

Улыбка дрогнула на губах Карла, стремительно сменившись тенью растерянности. Он явно ожидал, что русский посол с благодарностью ухватится за брошенную ему спасительную соломинку, спишет всё на «самоуправство» и начнет расшаркиваться.

– Вы… вы признаете прямое вмешательство ваших регулярных частей в дела на территориях, которые по праву принадлежат короне Габсбургов? – Карл попытался нахмуриться, но на его расслабленном, пышущем недавней негой лице это выглядело скорее комично, чем угрожающе.

– По праву, Ваше Величество? – Румянцев позволил себе жесткую, откровенно издевательскую усмешку и сделал полшага к императорскому столу. – Вы говорите о Белграде? О городе, который ваша хваленая армия фактически бросила на растерзание османам? Если бы не эти, как пишут ваши продажные газеты, «дебоширы», над цитаделью Белграда уже давно развевался бы бунчук с конскими хвостами. Сербы проливают кровь реками, русские добровольцы кладут свои жизни на узких улицах, делая за вас вашу работу. В то время как австрийские полки греются у каминов, а венский двор тратит казну на балы!

Карл VI вспыхнул. Оскорбленная гордость древнего рода наконец-то пробилась сквозь пелену гормонального опьянения.

– Вы забываетесь, Румянцев! – рявкнул он, резко поднявшись и опираясь кулаками о столешницу. – Вы смеете угрожать мне в моем собственном Хофбурге? Вы наглым образом потворствуете созданию сербского государства у моих границ, ваши солдаты убивают турок там, где должна стоять австрийская армия! Это прямое нарушение нашего союзного договора!

Посол ждал именно этих слов. Глаза Румянцева сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Разрыв союзного договора, говорите? – он понизил голос до опасного, шипящего полушепота, от которого стоявшему в тени секретарю Густаву стало не по себе. – Что ж, Ваше Величество. Раз мы заговорили о чести и незыблемости пактов… Может быть, мы обсудим ваших тайных эмиссаров, которые под покровом ночи оббивают пороги шатров великого визиря?

Карл побледнел так стремительно, словно из него в одночасье выкачали всю кровь.

– Вы думали, Петербург не узнает о ваших сепаратных переговорах с турками? – Румянцев бил наотмашь, безжалостно загоняя австрийского монарха в угол. – Пока русская армия перемалывает османские орды в Причерноморье, пока мы истекаем кровью в Белграде, защищая христианский мир, Вена за нашей спиной пытается выторговать себе жалкий, трусливый мир с султаном! Вот что на самом деле рвет наш союз в клочья, Ваше Величество. Ваши двуличные дипломаты, а не наши солдаты!

В кабинете повисла мертвая, гнетущая тишина. Было слышно лишь тяжелое, свистящее дыхание Карла VI. Он медленно опустился обратно в кресло. Вся его утренняя эйфория, вся радость вновь обретенной мужской силы испарились без следа, раздавленные безжалостным сапогом русской геополитики. Иллюзий больше не было. Россия держала Австрию на мушке, и Вена ничего не могла с этим поделать.

– Чего вы хотите, Румянцев? – глухо, надломленным голосом спросил Император, пряча взгляд.

– Мы хотим, чтобы вы проявили благоразумие, свойственное вашему возрасту и положению, – чеканя каждое слово, произнес русский посол, возвышаясь над сникшим монархом. – Вы закроете глаза на всё, что происходит в Сербии. Вы забудете о Белграде. Вы прямо сегодня прикажете своим борзописцам в газетах сменить тон и начнете восхвалять мужество балканских повстанцев. Если Австрия не способна удержать эти земли и воевать за них – не смейте мешать это делать нам.

Румянцев выдержал паузу, давая словам осесть в сознании Карла, и нанес последний удар:

– Альтернатива проста. Россия публично обнародует документы о вашем предательстве и выходит из войны, разорвав наш союз. И тогда, Ваше Величество, вы останетесь один на один. С перевооружающейся Францией на западе, с набравшей двухсоттысячную армию Пруссией на севере и с разъяренной Портой на юге. Выбирайте. Мой Император ждет вашего решения.

– И вы не боитесь, что Австрия начнет войну с вами? Выдержите и турок и нас? Сомневаюсь, – усмехнулся Карл.

– Выдержим, ваше величество, не сомневайтесь! А вы? Против Франции, Пруссии? И Англия тогда никак не будет на вашей стороне. Как только вы совершите ошибку и объявите войну нам, то получите европейскую войну еще при своей жизни. И Россия будет против нас. А турки… да они молят хоть о каком временном соглашении нас.