Текст книги "Падение Левиафана. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Стрелки на крышах не суетились. Загнал, поправил шомполом пулю, которая сама расширялась в нарезах ствола, прицелился – выстрел. Убийственная, размеренная работа.

На мгновение османские колонны замерли, парализованные ужасом. Смерть разила их с расстояния, на котором они даже не видели вспышек выстрелов. Но паника быстро сменилась яростью толпы. Поняв, что оставаться в поле – значит быть перебитыми как куропатки на охоте, не надеясь на то, что их стрелки справятся со своими задачами, турецкие паши погнали пехоту бегом, прямо к городским окраинам, стремясь как можно скорее нырнуть в спасительную тесноту улиц, чтобы навязать ближний бой.

Им удалось прорваться в Нижний город, в район Дорчол. Из пустили туда. Лавина из тысяч янычар и башибузуков хлынула в извилистые улочки, и здесь снайперский огонь русских егерей потерял свою эффективность – началась слепая, кровавая уличная мясорубка.

Да, но не так. Турок ждали сюрпризы.

– Ба-бах! – разрядилась одна пушка, уничтожая многих турок, зажатых на одной из улиц.

Коса смерти прошлась, сея панику. Крики одних турок вселяли неуверенность, а то и животный страх другим. Но они шли… не уверенно, так что и стрелки на крышах, и те, что прятались за баррикадами, успевали уничтожать, постепенно, но отодвигая волну из турок, которая, как при отливе, уходила.

– Бах-ба-бах! – начали разрываться в толпах штурмовиков гранаты.

Тут же, навесом, полетели еще и гранаты, пущенные из ручных мортир. А тем временем перезаряжалась пушка, была заряжена, но еще не использована каронада.

– Милошу передайте! Его выход! – крикнул Чеботарь, спускаясь с балкона к резервным ротам. – Зажимайте их!

Не сразу, но скоро сербские гайдуки обрушились на турок с яростью людей, которым нечего терять. Из окон чуть дальше, уже считай, что в тылу турок, на входе в город, на головы османов полетели тяжелые валуны, куски черепицы, полилась кипящая смола. В узких проходах сербы натягивали веревки; турки спотыкались, и тут же из подворотен выскакивали мальчишки с ножами, подрезая сухожилия вражеским солдатам, и прятались обратно.

– Вот так… сражайтесь за свою волю! – удовлетворенно приговаривал себе в отросшую бороду Корней.

Но турок было слишком много. Их масса, теряя сотни убитыми, все же начала продавливать оборону, медленно, по трупам, продвигаясь к центру Белграда.

Главный удар пришелся на широкую улицу, ведущую к площади. Именно там Корней Чеботарь выстроил свою основную баррикаду. Три тяжелых фургона с карронадами стояли в ряд, перегородив мостовую. Пространство между ними было завалено бревнами и мешками с песком.

Османская пехота вывалилась из-за поворота сплошной орущей стеной, размахивая кривыми ятаганами.

– Артиллерия, товсь! – заорал один из офицеров отряда Чеботаря. – Картечью… Пли!

Три чугунные карронады рявкнули одновременно. Улица превратилась шквальный ветер, который уносил картечь, как поднятый в воздух песок, а людей валил, как хрупкие сухие деревья.

Десятки килограммов крупной картечи ударили в плотную толпу турок в упор. Первые три шеренги просто перестали существовать, превратившись в кровавое облако. Улицу залило кровью, мостовая стала скользкой.

Но фанатизм, а порой уже и непонимание что вообще происходит, подпирая идущими сзади, гнал османов вперед. Перешагивая через разорванных в клочья товарищей, они бросились на баррикаду, пока пушкари лихорадочно прочищали стволы банниками.

Начался страшный рукопашный бой.

Турки полезли на фургоны. Русские линейные пехотинцы встретили их штыками. Трещало дерево, звенела сталь.

Бран, второй лидер сербов, был уже тут со своими гайдуками. Весь в чужой крови, он орудовал тяжелой саблей, стоя на перевернутой телеге, и с хриплым рыком срубал каждого, кто пытался перелезть через бруствер.

Напряжение достигло предела. На правом фланге баррикады туркам удалось зацепиться – рослый янычар вонзил древко бунчука прямо в мешок с песком, и туда тут же хлынул десяток османов, тесня русских солдат и сербов. Баррикада начала трещать по швам. Еще минута, и масса турок перехлестнет через заграждение, растопчет пушкарей и растечется по всему центру Белграда.

– Резерв! Тачанки к бою! – голос русского офицера сорвался на хрип.

Из бокового переулка, взмыленные лошади выкатили две рессорные тачанки. Они развернулись прямо перед самым прорывом, чудом не задев своих. Расчеты припали к рукояткам механических картечниц.

– Крути! – скомандовал унтер-офицер.

– Тр-р-р-р-р! Тр-р-р-р-р!

Зловещий механический треск заглушил крики сражающихся. Связки стволов митральез завертелись, выплевывая сплошную струю огня и свинца прямо во фланг прорвавшимся туркам. Это была уже не артиллерия, это была непрерывная коса. Пули кромсали человеческую плоть, щепили дерево баррикад, выбивали каменную крошку из стен домов.

Никакая человеческая психика не могла выдержать такого. Турки, не понимая, что за адская машина уничтожает их десятками в секунду, дрогнули. Их напор иссяк.

А тут уже подоспел и Корней Чеботарь. Он выхватил саблю и вскочил на баррикаду.

– Братцы! В штыки! Ура! – его голос прорезался сквозь грохот боя.

– Живела Србия! – подхватил Бран, бросаясь вперед.

Две тысячи русских и сербских воинов перемахнули через свои заграждения и ударили в штыки по попятившемуся врагу. Это был уже не бой, а истребление. Охваченные паникой перед неведомым оружием и яростью защитников, османы побежали. Они давили друг друга в узких улицах, бросали ружья и знамена, стремясь только к одному – вырваться из этого проклятого города.

А в это же время не прекращалась работа остававшихся на крышах русских стрелков, прибывали сербские десятки и сотни.

Турок гнали их до самых окраин, расстреливая в спины с крыш. Белград был усеян телами в фесках.

К полудню бой стих. Стоял тяжелый запах сгоревшего пороха, крови и пыли. Корней Чеботарь, вытирая саблю пучком соломы, подошел к Милошу, который сидел на лафете остывающей карронады и тяжело дышал.

– Ну что, брат серб, – устало, но с гордостью усмехнулся русский командир. – Выбили мы их. Город наш. И не придут они в ближайшие даже дни. Слишком мы их… Мертвяков нужно обобрать до липки и всех сжечь. Иначе хвори будут.

Милош поднял голову, вытер перепачканное пороховой гарью лицо и кивнул на горы турецких тел, устилающих улицу:

– Выбили, Корней. Теперь они трижды подумают, прежде чем снова сунуться в Белград.

– Скоро еще и на разговор вызовут. А мы укрепимся так, что больше они и не прорвутся. И начинаем «охоту» на турок. Нельзя только в осаде сидеть, – сказал русский полковник, Корней Чеботарь.

Глава 16

Петербург

8 ноября 1726 года.

– Начнем! – рявкнул я, с размаху распахивая тяжелые дубовые двери и словно ураган врываясь в зал заседаний Государственного совета.

Что-то у меня не оставляет рабочий настрой. С 7 ноября, на День Революции, появилось острое желание работать, не отпускает. Конечно, и революции не было, еще не случилось, а в этом мире может ее и не будет, и дата слишком условная, не совсем соответствовала бы современному «новому стилю». Но все же…

Как такового заседания всего Государственного Совета и не планировалось. Вопрос на повестке стоял только один, но критически важный, определяющий будущее империи. Я собирался выслушать все мнения по поводу первых итогов масштабной военной реформы. Окинув взглядом замерших вельмож, я сбросил плащ на руки подбежавшему секретарю.

– Господин глава Тайной канцелярии, первое слово вам! – произнес я, но краем глаза уловил, как нервно заерзал на своем стуле министр военных дел Петр Петрович Ласси. Я усмехнулся: – Хорошо, Петр Петрович, говорите вы, раз уж вам так не терпится вступить в бой.

Прославленный фельдмаршал явно опешил и несколько растерялся, особенно под колючими, не совсем дружественными взглядами других собравшихся чиновников. Возможно, мой внешний вид и резкость тона были таковы, что они уже привычно сжались в ожидании очередного приступа монаршего гнева. Они ждали, что совещание пройдет на привычно высоких тонах, с битьем тростью по столу. И обвиняли, скорее всего, прямо сейчас именно Ласси.

Зря. Настроение у меня на самом деле было просто великолепным, поистине триумфальным.

Ведь нам удалось невероятное: мы завели часть русского Балтийского флота на зимовку в Кронштадт и Петербург! И по этому поводу я просто физически не мог пребывать в дурном расположении духа. Это была не просто навигация, это была целая, беспрецедентная по дерзости военная операция по борьбе со стихией.

Бой, сражение с самым принципиальным противником, с тем, с кем договориться никогда не выйдет, как ни старайся. Который зачастую, особенно тут, в Петербурге, проводит неожиданные маневры… С природой.

Приходилось буквально растапливать лед кострами на плотах, с треском проламывать его тяжестью корпусов. В некоторых местах матросы и офицеры, матерясь на морозе, рубили торосы пешнями и ломами, прорубая фарватер. И это настоящее счастье, что, хоть с дюжину человек и окунулись с головой в ледяную черную прорубь, у нас не было ни одного погибшего! А все те смельчаки, кто получил подобное «неудобство» и жестоко продрог, на данный момент в тепле и уюте находились в императорской клинике.

Да, это было еще одно событие, которое не могло не вселять в меня, с одной стороны, колоссальную гордость за всё то, что я делаю, а с другой – твердую надежду, что это дело продолжится и что мы идем верным путем. На днях в Петербурге была торжественно открыта первая настоящая клиника.

Почему-то само слово «больница» никак не приживалось среди людей нынешнего времени. Как мне недавно объясняла Евдокия, моя бывшая жена, которая теперь, к моему изумлению, с головой ушла в работу и курирует эту клинику (точнее, железной рукой решает кадровые вопросы, муштруя младший медицинский персонал и создавая с нуля акушерское отделение), слово «боль» или «болеть» суеверный народ просто избегал. Боялись навлечь на себя эти самые хвори, стоит только произнести их вслух.

А вот «клиника» – слово заморское, нейтральное. Сейчас в обществе вообще модно называть всё, что угодно, иноземными терминами, так что название прижилось как влитое.

Но, увы, не только радости наполняли мои дни. Накануне случилось то, от чего у меня едва не остановилось сердце.

Серьезное недомогание поразило моего крохотного сына. Состояние было таким тяжелым, что весь дворец всполошился: все шептались, что младенец, как это уже бывало не раз с детьми настоящего Петра Великого до моего появления в этом времени, непременно умрет. Паника достигла таких масштабов, что даже патриарх бросил все свои государственные и церковные дела и спешно прибыл во дворец, чтобы иметь возможность лично провести необходимые обряды отхода души.

В тот момент я готов был разорвать его, да и всех этих причитающих кликуш, на мелкие клочья!

А всё оказалось до яростного зубовного скрежета, до появления моего Гнева банально. Кормилица, деревенская дура, дорвавшись до дворцовых харчей, сожрала что-то не то. Набила брюхо жирным мясом и какими-то экзотическими заморскими фруктами. Вот у ребенка и случилось сильнейшее обострение.

Во-первых, вылезла жуткая аллергия – сыпь покрыла практически всё крохотное тельце, начала слезать и шелушиться кожа. А во-вторых, у него так страшно скрутило живот, что обычно рассудительный младенец (который плакал, только если ему действительно было что-то нужно) мой сын заливался горькими, надрывными слезами, не успокаиваясь больше суток.

Я был в таком бешенстве, что лично, не доверив это палачам, выпорол эту визжащую кормилицу.

А потом, когда Маша немного отошла от шока и успокоилась чуть раньше меня, она едва уговорила меня прямо здесь и сейчас не вздернуть на дыбу и проучить двух молодых лекарей. Тех самых балбесов, которые головой отвечали за правильное питание кормилицы и должны были безотлучно находиться при ней.

А они, видите ли, пошли на лекции! В русскую столицу на зиму прибыл поработать в нашем университете и в Академии наук не кто иной, как именитый английский врач Ричард Мид. Тот самый Мид, который лечит Исаака Ньютона, самого английского короля, и по праву считается одним из самых блестящих и дорогих врачей во всей Европе. Все студеозусы, и не только медики, поспешили на его лекции.

И я прекрасно понимал, для чего на самом деле этот надутый индюк сюда приперся. Слухи о нашей массовой вакцинации и о том, что она проходит более чем успешно (смертность упала в разы!), уже расползлись по всем европейским дворам.

Но, учитывая, что мы вовремя приняли жесточайшие меры конспирации и сейчас производим вакцину в условиях абсолютной секретности, выдавая её лишь в запечатанных ампулах для пересылки… Никто посторонний не смел даже приблизиться к центрам производства. И теперь европейцы страшно заинтересовались тем, что же тут у варваров происходит. Они отчаянно хотят выведать рецепт, и Мид – их главная ищейка. Ведь тот, кто первым в просвещенной Англии начнет столь успешную практику вакцинации, не просто прославится. Он озолотится.

«Ну и пусть читает лекции, – мысленно хмыкнул я, возвращаясь к делам насущным. – Ричард Мид, как ни крути, действительно блестящий эпидемиолог». Я трезво осознавал, что мои собственные познания в этой узкой области весьма поверхностны. Чтобы составить полную картину и грамотно дополнить уже существующие жесткие карантинные регламенты чем-то по-настоящему полезным, нужно было учитывать множество местных, сугубо российских реалий. И чужой опыт тут пришелся бы как нельзя кстати.

Более того, прямо сейчас в заснеженной России находилось и вовсе абсолютное светило европейской медицины – человек, которому писали уважительные письма даже китайские вельможи и сам император Поднебесной. И, что поразительно для нынешней почты, эти письма находили адресата! Этим человеком был Герман Бургаве, великий нидерландский врач.

Одно то, что этот прославленный старец оторвался от насиженного места в Лейдене и лично прибыл к нам, уже было сродни политическому чуду. Тем более в условиях жесткого военного противостояния у датских проливов. Так что подобный визит имел и политическую подоплеку, заставляя в лишний раз упомянуть Россию, заинтересоваться ею, довериться решию Бургаве и планировать собственный визит. Интересно же…

Пусть едут, да еще и денежки свои везут. Думаю, что уже сейчас мы найдем не один способ мирно, с согласия «кошелька», эти деньги забрать. Товаров, например, диковинных у нас хватает. Те же шкурки каланов. Полноценная партия меха песцов, соболей и каланов только что пришла. И обрушила, между прочим цены.

Бургаве не испугался пушек и флотов. Он! Тот, кто не вылазил ранее из своей берлоги и требовал доставки пациентов на дом, совершил изнурительный переход по суше до самой Риги, где его, по моему личному приказу, уже встречал почетный эскорт из отборных русских конных гвардейцев.

Чтобы люди моего прошлого времени понимали, что это за величина: к нему на осмотр и за консультациями униженно приезжали принцы крови, герцоги и правящие монархи. К слову, еще совсем недавно одна лишь дистанционная, по переписке, консультация Бургаве стоила настоящему Петру Великому (до моего появления в этом теле) баснословных, немыслимых денег. А теперь этот медицинский полубог сам приехал к нам.

Почему? Да потому что эти прожженные интеллектуалы уже чувствуют, понимают, а некоторые и точно знают через своих людей: здесь, в варварской России, творится нечто невообразимое. Наша медицина сделала такой резкий рывок, что в качественном отношении мы уже обошли всю просвещенную Европу. Да, пока мы критически отстаем в количестве дипломированных врачей, это факт. Но не приехать сюда, не изучить наш опыт сейчас – значит навсегда остаться на пыльных задворках мировой науки.

Поэтому Бургаве тоже читал у нас лекции. И на одну из них, инкогнито, пришел я. Старик излагал весьма здравые мысли. Для него, первопроходца, первичный осмотр пациента прямо на больничной койке был важнейшим шагом в диагностике. Для меня, человека из будущего, это казалось смешной банальностью – а как иначе-то лечить⁈ Но для аудитории XVIII века это звучало как божественное откровение, ломающее все средневековые каноны.

А потом, прямо посреди той лекции, я поднялся со своего места. Зал мгновенно оцепенел. Великий Бургаве так растерялся, узнав императора, что попятился и едва не рухнул с кафедры. Я подошел к нему и молча продемонстрировал… стетоскоп. Простейшую трубку, которых мои мастера успели выточить пока всего дюжину за полгода. Но когда я объяснил принцип работы… Самый именитый медик Европы просто «поплыл», уставившись на инструмент широко распахнутыми глазами.

Обо всем этом я напряженно размышлял, пока министр Ласси собирался с духом, чтобы ответить мне. Я специально накручивал себя, настраиваясь в том числе и на жесткий разбор работы военно-полевой медицинской службы. Так что мысли о медицине сейчас переплетались в моей голове с набирающей ход армейской реформой, образуя тугой узел.

– Ваше императорское величество… Я прошу вас не гневаться на меня, – голос старого фельдмаршала Ласси слегка дрогнул, но затем окреп, наполнившись солдатской прямотой. – И, конечно, против воли вашей и реформы я никак не посмею встать. Но я был категорически против, хотя и исполнил ваш приказ до последней буквы… Сорок четыре тысячи опытных солдат! Среди них немало ветеранов, чья грудь заслуженно украшена медалями «За отвагу» и Георгиевскими крестами. И все они сейчас, как записано в новом уставе, уходят в запас! Государь, кем мы будем воевать против турок⁈

Повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел поднять на меня глаз, хотя напряжение в зале заседаний Государственного совета возросло до такой степени, что воздух, казалось, заискрился.

Сказать мне в лицо, что кто-то против моего монаршего решения? Это граничило с самоубийством. Любое неповиновение, даже если я сам в глубине души понимаю, что советник прав, должно иметь жесточайшие последствия. Так уж устроена нынешняя беспощадная система управления: не дашь острастку, проявишь малейшую слабину – и у вчерашних беззубых псов вдруг прорезаются волчьи клыки. А мне сейчас дворцовые потрясения и бунты нужны меньше всего.

Однако в этот раз я не стал обрушивать на упрямого министра свой монарший гнев. Я тяжело оперся руками о стол и подался вперед.

– Я тебя, Петр Петрович, прекрасно понимаю. Твоя боль за армию делает тебе честь, – негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес я. – Но есть в политике вещи посильнее, чем просто удержание опытных людей в казармах. Это – твердое царское обещание. Ты же сам мне третьего дня докладывал: солдаты стали отчаяннее идти в штыковую, а дезертирство, этот бич прошлых лет, почти стремится к нулю. Знаешь почему? А потому что в войсках уже знают! И мне нужно, чтобы это знал абсолютно каждый рекрут: сорок четыре тысячи ветеранов не просто вышвырнуты на мороз. Каждый из них получил от императора и Министерства военных дел по двадцать пять десятин отличной пахотной земли! Плуг, корову, свиней, овец… Подъемные деньги!

Я ударил кулаком по дубовой столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

– Да разве ты, старый воин, не понимаешь главного⁈ За такую награду, видя, как я щедро плачу за пролитую кровь, те, кто остался в строю, будут туркам глотки зубами рвать!

Может быть, для искушенных стратегов это действительно звучит излишне пафосно. Или, напротив, по-детски наивно – полагать, что глобальная военная операция или реформа может быть завязана исключительно на психологию простого солдата. Но цифры не лгут.

Когда со всех фронтов и гарнизонов мне докладывают, что русские воины стали биться куда как более яростно, смело, со звериным оскалом вгрызаясь во вражеские порядки… тут не до скепсиса. И, признаться, я не совсем понимал, какая же мотивация была у солдат ранее. Ни наград солдатских не было, ни установленных Уставом поощрений, ни, наконец, уход в отставку, вернее, в запас.

Я слишком хорошо помнил сухие исторические сводки. В прошлом варианте истории дезертиров за один год случалось до десяти тысяч человек, и это в относительно мирное время! А в разгар Северной войны, перед тем же Полтавским сражением, цифры беглецов были и вовсе заоблачными – такими, что сейчас о них не хотелось даже вспоминать, чтобы не портить настроение.

А что теперь? Сейчас в огромной действующей армии дезертиров считают не тысячами и даже не сотнями, а десятками. И то чаще всего это бегство от сурового наказания за какие-то уголовные преступления, а не от страха перед врагом, или от безысходности положения.

Некоторые просто не приживаются в суровом мужском коллективе. Подобные вещи даже в армиях моего родного будущего случались сплошь и рядом. Например, искоренить дедовщину, которая сейчас цветет в полках махровым цветом, оказалось просто физически невозможно. Эту стихию нельзя уничтожить приказами, поэтому мы стараемся надеть на нее узду и направить в более-менее нормальное, контролируемое русло воспитания молодняка.

Знаю, что даже донцы ропщут, что, мол, мало к ним на Дон бегут. Ну да ничего. Пусть занимаются воспроизводством сами. Да и знаю, что некоторые сербские и болгарские семьи, что сбежали от османского ига, у них обретают дом. Еще и немало ушло к казакам бывших рабов из Крыма, видимо боясь, что из загребут в крепостные.

Я этому не противился. Вот только поток людей, спешащих к казакам сильно упал. Это я еще не говорю про яицкое казачество. Туда далеко и вовсе не стремятся бежать. И с заводов демидовских и казенных меньше бежать стали на Яик. А потому что законы принимаем о регулировании труда. Пока слабо влияющие, но начинать с чего-то надо. Как, например, ограничение труда в сложных и опасных условиях, или ограничение труда одиннадцатью часами, а те, кто обучается грамоте, так и вовсе восемью.

И комиссии сейчас создаем «производственные», своего рода зачатки профсоюзов. Даже есть норма, что если соберут пять сотен подписей, то этих просителей и я лично приму.

Самодержавный Царь становится, как бы это не звучало нелепо, самым демократичным человеком в стране.

Тем временем, не спешно, продолжалось совещание.

– Теперь говори ты, Антон Мануилович, – я властным жестом усадил раскрасневшегося Ласси обратно на стул и перевел взгляд на теневого кардинала империи.

Назначить Девиера главой Тайной канцелярии было исключительно правильным решением. В последнее время я крайне редко с ним общаюсь напрямую и столь же редко слышу о нем самом в дворцовых кулуарах. Если бы речь шла о любом другом министре, стоило бы серьезно задуматься: почему так происходит? Может, человек на своем месте просто манкирует своими обязанностями, утонув в лени и казнокрадстве?

Но только не в случае с ведомством политического сыска. Тайная канцелярия разрослась, став куда большим спрутом, чем просто карательный орган для слежки за недовольными внутри страны. И здесь действовало железное правило: чем тише, незаметнее идет работа, тем лучше. Главное, чтобы машина исправно молола зерно.

Именно благодаря тому, что Антон Мануилович умеет работать бесшумно, словно паук, плетущий паутину, в стране нет удушающего ощущения тотального запрета. Несмотря на разветвленную сеть осведомителей, в обществе полностью отсутствует парализующий страх слежки.

Напротив, мы грамотно раскручиваем маховик мощной государственной пропаганды. Учитывая, что мы начинаем плодить лично свободных верноподданных, что по трактирам и площадям гуляют упорные слухи о грядущем серьезном послаблении, а может, даже и об освобождении государственных и монастырских крестьян от крепостного ярма… Да еще и на фоне наших громогласных военных побед! Народ не ропщет, он живет верой в славное будущее.

Тут бы, конечно, не разочаровать. Но некоторые послабления в крепостном праве буду, обязательно. Они уже есть. Вот, в том числе и это, мы обсуждаем. Ведь история о солдатах, уходящих в запас – это про крепостничество, его послабление, в том числе.

Признаться, порой мне кажется, что мы даже перебарщиваем. В обществе царит какая-то пьянящая эйфория. А эйфория опасна – она затуманивает разум, не дает думать и действовать рационально. Если мы уверуем в собственную непогрешимость, то неминуемо начнем совершать катастрофические ошибки. Но главное, что это понимаю я.

Девиер поднялся со своего места. Одетый в темный, неброский камзол, он казался живой тенью среди расшитых золотом мундиров. Тень – так его уже называют.

Он мало в последнее время показывается в обществе. Нет, на основных приемах, которые редки нынче, Антон Мануилович бывает. А вот так, чтобы ходить по разным домам, где продолжают давать приемы и действует правило так называемых «свободных обедов», когда каждый может прийти и поесть, такие места он игнорирует.

Весельчак ранее, человек сильно изменился. Но главное, что это назначение для меня кажется самым правильным из всех остальных.

– Ваше императорское величество, господа, – его голос звучал негромко, но в абсолютной тишине зала каждое слово чеканилось, как монета. – Мне было поручено негласно проследить за тем, какие настроения царят среди помещиков и крестьян, а также в военной среде по отношению к начатой реформе.

Глава Тайной канцелярии обвел собрание цепким, холодным взглядом.

– Докладываю: особых возмущений в губерниях замечено не было. Более того, когда к вопросу о том, кого именно отпускать на вольные хлеба из армии, допустили самих военных начальников, в войсках и вовсе началось небывалое воодушевление. Кроме того, довольны и помещики. Дело в том, что ранее, из-за повального дезертирства, больших санитарных потерь в армии, на войне, приходилось делать донаборы рекрутов. Нынче, даже с учетом увеличение численности армии, рекрутская повинность несколько снизилась.

– И что, помещики не связывают то, что отпускаем солдат на свои хлеба с тем, что придется набирать новых? – спросил я.

– Было такое, ваше величество. Но частью вопросы с рекрутскими наборами стали закрывать и вольными. Теперь есть такое, что нищенствующие мещане отправляют своих сыновей без указки, приводя отпрысков на рекрутские участки. За это, согласно реформе, вольному положены небольшие деньги, но все же… Ну и надежда на то, что их сын выслужится и будет жить хорошо – это тоже влияет. Так что большого увеличения рекрутских наборов не предвидится.

– Это хорошо… и то, что ты докладываешь, и то, что хорошо в теме разбираешься, – отметил я.

Антон Мануилович сделал микроскопическую паузу и бросил быстрый, колючий взгляд в сторону Ласси. Девиер слегка замялся. Было очевидно, что сейчас он собирается произнести нечто крайне неприятное для ушей присутствующих, и в первую очередь – для министра военных дел.

– Однако… это породило мздоимство, – мягко, но безжалостно припечатал Девиер. – В некоторых полках нынче установлена негласная мера выплат. Офицеры берут взятки за то, чтобы внести солдат в очередь на первоочередной выход в запас с получением земельного надела.

Воздух в зале заседаний мгновенно сгустился. Вельможи вжали головы в плечи. Опять все ждали моего взрыва, крика, летящих в стены чернильниц. Но гнева не последовало. Я лишь устало прикрыл глаза. Испортили-таки, сволочи, отличную задумку.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… – усмехнулся я. – Разбуди меня через сто лет и я скажу, что происходит в России: воруют и пьют. Так вот! Не бывать такому через сто лет, или служба наша Отечеству не верная.

Я припечатал кулаком по столу.

– Петр Петрович, – ледяным тоном, от которого мороз продирал по коже, обратился я к министру военных дел. – Вам надлежит разобраться с этим немедленно и с предельной жестокостью. Все офицеры, которые будут замечены в подобном скотстве, должны быть публично с позором отлучены от вопроса комплектования списков в запас. Тех, чья вина будет доказана, – лишать чинов и отправлять в штрафные роты. Пощады не давать.

Фельдмаршал Ласси, бледный как полотно, тяжело встал, глубоко поклонился, принимая приказ, и вновь опустился на стул, нервно сжимая эфес шпаги.

– Вместе с тем, государь, есть и обратная сторона медали, – невозмутимо продолжил Девиер, словно не замечая разыгравшейся драмы. – Нынче крестьянские общины отдают в рекруты уже не самых хилых, кривых и тех, кто не способен удержать в руках соху. Наблюдается поразительная картина: выстраивается целая очередь из крепких третьих и четвертых сыновей! Семьи готовы отдавать их в рекруты без малейших вопросов и слез. А это не дохлые клячи какие, что откармливать сперва полгода нужно, что он смог взять в руки фузею, а часто сильные молодые мужи.

Я заинтересованно подался вперед.

– Этому, несомненно, способствуют и те небольшие, но твердые выплаты зерном и деньгами, которые казна теперь выдает каждой семье за потерю работника, – подытожил глава тайного сыска и плавно опустился на свое место.

Я переварил информацию и повернул голову к другому концу стола, где сидел главный казначей.

Сорняков уже освоился со своим положением. Нет сведений, что сильно возгордился и ворует, хотя и жалование у него… Большое, одним словом. А держится в присутствии именитых людей, как свой. Знаю, что у него и учителя есть этикета и иностранных языков. Это молодец. Нужно всю жизнь учиться!

– Петр Иванович, а ты что скажешь? – спросил я, глядя на его задумчивое лицо. – Со стороны выглядит всё так, что мы спускаем колоссальные, просто безумные деньги на эту военную реформу. С одной стороны, казна наша пока, слава Богу, не разорилась. Но с другой… Я ведь и сам вижу, что помимо трат, в этом кроются и огромные, скрытые выгоды для государства. Что скажешь, считай свои цифры!

– Нам удалось всё скрупулезно, математически высчитать, – начал свой доклад Скорняков, разворачивая перед собой исписанные ровными колонками цифр листы. – С одной стороны, как здесь уже было справедливо замечено, становится в разы меньше дезертиров. А значит, перевооружение армии и слаживание полков идет куда большими скоростями. Не забывайте и о прямых убытках: на каждого беглеца ранее была потрачена уйма казенных средств – на амуницию, провиант, коня… А еще и команды были особые, что за ними бегали и искали. Тут же и разбойники, в которые часто уходили дезертиры и убытки торговле, соответственно.

– Это да! – заметил Андрей Иванович Остерман.

Но сказал он это, скорее всего, лишь для того, чтобы дать понять: он тут тоже находится. Вот только если решается вопрос и без канцлера, так он и незаметный для меня.

Однако, судя по всему, эта незаметность имеет несколько иное свойство, нежели относительно Девиера. Тут вопрос стоит о полезности.