Текст книги "Падение Левиафана. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Петербург.

3 ноября 1726 года.

Я стоял в огромном, насквозь прокопченном амбаре, плотно окруженный гвардейцами личной охраны. Чуть поодаль жались друг к другу мастера, подмастерья и чумазые ученики – в их расширенных глазах первобытный страх мешался с лихорадочным предвкушением.

Боялись меня, а ждали… События, которое войдет в историю. Для этого, кстати, тут сразу три писаря, чтобы фиксировать все, всех, описывать происходящее в мельчайших подробностях. Историки будут любить меня за то, что такое большое внимание уделяю описанию эпохи, событий, людей.

Протоколы каждого собрания скрупулёзно готовятся в трех экземплярах, где один обязательно уходит в архив. Сперва секретный архив, а потом… потом посмотрим. Ну или мои потомки решат.

Но мы будем заявлять об изобретении, обязательно. Так что никакого секрета о самой машине, но по ее устройству… Вот документация постоянно охраняется.

Сейчас прямо перед нами, в полумраке цеха, сотрясая земляной пол, тяжко ухала машина. Лязгал металл, со скрежетом проворачивались тяжеловесные шестерни, и чугунное нутро неистово пыхтело, выхаркивая под потолок густой, едкий черный дым.

Крыша амбара была предусмотрительно приоткрыта, чтобы вытягивать чад, но сквозняк не справлялся. Дым сизой пеленой стелился вокруг нас, оседая сажей на камзолах и заставляя людей надсадно кашлять. Я тоже задыхался, но, казалось, не от угольной гари, а от обжигающего восторга, сдавившего горло.

У нас появилась паровая машина. Нет, больше того – у нас появился настоящий паровой двигатель! Неискушенному уму казалось бы, что это одно и то же, но разница была колоссальной. Прямо сейчас, в этих пропахших потом и железом стенах, мы с треском ломали хребет привычному ходу истории, перешагивая через целую ступень эволюции. Мы не просто догоняли – мы на десятилетия опережали своих западных конкурентов.

Я стоял, не шевелясь, и жадно впитывал этот момент. Наш век был эпохой относительно стерильной – да, непролазной грязи здесь хватало с избытком, но она была, так сказать, органического, природного свойства. А вот дымов – не печных, а производственных труб – тут считай и не было. Не скажу, что сильно по ним скучал, но все же дым из трубы парового двигателя казался изящным, красивейшим, сулящим надежду.

И, наверное, человеку, который не разделил мою проклятую и великую участь, не проснулся однажды в иной реальности, невозможно объяснить, как мучительно порой хочется услышать ритмичный стук мотора. Увидеть самодвижущуюся повозку. Но не ту жалкую механическую игрушку, что недавно собрали на петербургском заводе, где для движения нужно было до седьмого пота крутить педали и рычаги, словно отрабатывая каторгу позади тележки. Та нелепая колесница вставала намертво перед первой же колдобиной.

А теперь я смотрел на эту огнедышащую махину. Неуклюжий, чудовищно громоздкий механизм, который еще предстояло долго и мучительно уменьшать в габаритах. Но даже в таком, первозданно-грубом виде его уже можно было заковать в трюмы кораблей, чтобы навсегда лишить парусный флот зависимости от ветра. Назвать их пароходами.

– Выключай! Вижу, что работает! – резко махнул я рукой Константину Нартову.

Перепачканный в машинном масле, он носил теперь негласное звание Главного инженера Российской империи – почти как дворянский титул.

Амбар дружно выдохнул – люди физически обмякли от облегчения. Дело в том, что чуть ранее я приказал дать машине полные обороты, выжать из нее максимум и не ушел по-дальше, и никого не пустил укрыться.

Когда котел взвыл от напряжения, а на лицах конструкторов залегли глубокие, тревожные морщины, я ледяным тоном велел поднять давление еще выше. Смертельный риск. Слабая металлургия восемнадцатого века могла не выдержать – котел бы просто разорвало, похоронив нас всех в облаке раскаленного пара и осколков чугуна. Со мной даже попытались препираться, но под моим тяжелым взглядом все же открыли клапаны.

У оригинального Петра Великого была одна страшная черта, не свойственная психически здоровому человеку. Временами он полностью утрачивал инстинкт самосохранения – наступал глухой, темный кризис, приступ безумия, стирающий грань между смелостью и суицидом. И сейчас я был абсолютно уверен: если бы в этом изношенном теле находилось его изначальное сознание, а не мое, если бы истинный император Пётр Алексеевич увидел это ревущее механическое великолепие – его рассудок бы просто не выдержал. Он бы рухнул в пучину окончательного помешательства от мощи, которую сам же породил.

Конечно, этот двигатель был страшно далек от совершенства. Прямо сейчас, сквозь грохот и пар, и я, и мои механики уже видели, как его улучшить. Понимали, что нужно ставить систему спиральных труб – змеевиков, чтобы радикально увеличить площадь нагрева и повысить этот проклятый коэффициент полезного действия. Нам предстояли годы каторжного труда. Было куда расти.

Но я помнил свой последний визит на завод. Тогда, увидев готовую машину, инженеры снова начали ее разбирать, потому что «нашли способ сделать лучше». Классическая ловушка творцов. Мне пришлось разыграть такой первобытный, императорский гнев, выплеснуть столько ярости, что от ужаса механизм был не только собран за месяц, но и полностью прошел недельную обкатку.

Теперь нам нужно закладывать прототип парохода. И если дело пойдет так, то мои мрачные расчеты, что он сойдет со стапелей лишь через пять долгих лет, окажутся ошибочными. И этой ошибке я буду рад больше всего на свете.

Нам было мало одного триумфа. Теперь предстояло создать целую линейку паровых машин, масштабировать механизмы, ломая голову над тем, как с наименьшей кровью внедрять их в пыльные цеха мануфактур и сырые, гиблые шахты. А для этого нужно было, не откладывая ни на день, закладывать фундаменты сразу двух новых заводов, профилированных исключительно на производство паровых двигателей различных типов. И это ложилось на мои плечи чугунной плитой.

– Помните, господа, – мой голос прозвучал глухо, перекрывая остывающее шипение котла, и обращался я, прежде всего, к стоявшему здесь же Абраму Петровичу Ганнибалу. – Создать первый образец – это великая слава. Это почет нашим инженерам и каждому, кто приложил к этому руку, даже если он просто подметал стружку с полов после тяжелой смены. Но теперь перед нами встает задача куда более страшная: это достижение не упустить. Не дать ему заржаветь в небрежности. Ты слышишь меня, крестник?

– Ваше Императорское Величество, внимательно слушаю вас и в полной мере осознаю, – чеканя слова, отозвался темнокожий русский офицер. На его темном, непроницаемом лице осела серая заводская сажа, делая его похожим на высеченную из камня статую.

Я объяснял это уже много раз, и не только ему, но с болезненным упорством продолжал бить в одну точку. Как там в русской пословице?

Культура производства – вот где таилась наша главная трагедия. Даже сейчас, несмотря на мое появление в этом времени, несмотря на вырванные с мясом победы и первые шаги, в Европе эта культура была вбита в подкорку вековыми традициями гильдий.

Мы же пытались заставить вчерашних крестьян измерять металл долями дюйма. Я отчаянно надеялся, что этот разрыв между нами и Западом сокращается. Что мы нащупали свой собственный, мучительный, но отличительный путь, взяв за основу их опыт.

Решения уже есть. Так, только за год иностранных специалистов стало вдвое больше прежнего. Учим своих. Короткие курсы на производствах уже прошли до тысячи человек. Плату за работу зафиксировали, чтобы не меньше; как и обязательное жилье для специалиста. Пробую создать условия для появления целого класса – квалифицированный работник. Получится? Не знаю, рассчитываю на это. Но то, что хуже не будет, чем в иной реальности, а только лучше – факт.

Но пока государство в моем лице – и в лице тех безжалостных людей, которых я ставил на ключевые должности – было вынуждено контролировать создание производств железной хваткой, вплоть до каждого гвоздя. Возможно, в будущем, изучая наши архивы, историки назовут этот надрывный период даже не «промышленной революцией», а термином из моего прошлого – «индустриализацией». Процессом, за неукоснительным исполнением которого мы смотрели через прорезь прицела.

– Нартов, ко мне. Ганнибал – тоже. Остальные пока свободны. Через полчаса всех приглашаю на трапезу, – устало, но твердо бросил я, обрывая повисшую в цеху тишину.

Мы покинули чадящий амбар и зашли в кабинет главного инженера. Это было просторное, аскетичное помещение, отремонтированное словно под копирку с моего собственного рабочего кабинета. Никакой лишней роскоши – только функциональность.

Вдоль стен высились глухие стеллажи, на которых покоились увесистые кожаные папки с чертежами, сметами и приказами по ведомству. Там же, на отдельных полках, хранились личные дела каждого из сотрудников завода. Тайная канцелярия с педантичной дотошностью вписывала туда не только гениальные озарения мастеров, но и любые их проступки, слабости и значимые связи.

Старая мастерская, всё ещё находившаяся напротив Зимнего дворца, где сейчас заправлял инженер Якубов, продолжала дымить трубами. Однако еще до отбытия моего в Киев, поближе к театру военных действий, стало очевидным: те старые помещения малы. Там невозможно было работать с имперским размахом. Как экспериментальная база, своего рода инженерное бюро – очень даже и просторно. А вот чтобы такие машины строить – нет.

Поэтому здесь, на месте снесенных ветхих времянок-складов, в рекордные сроки, по колено в весенней грязи, были возведены эти исполинские заводские корпуса. И стройка не останавливалась ни на минуту.

– Раскладывай! – приказал я Нартову, едва за нами закрылась дубовая дверь. – А пока… Помните, господа, что раз двигатель есть, то вам по весне показать мне пароход. Мы его еже чертили, обсуждали.

– В миниатюре уже построили, – сказал Нартов.

– Не перебивай меня! – жестко сказал я, но сразу же улыбнулся. – В мастерских – перебивай. Я же только мастер тут. Давай уже быстрее, растелай чертеж.

Нартов смутился, но ни у него, ни у Ганнибала не было сомнений… никто не стал уточнять, что именно я имел в виду. А на широкий стол легла масштабная схема будущего завода. На плотной бумаге были вычерчены длинные цеха, под крышами которых должны были протянуться единые трансмиссионные валы – бесконечные крутящиеся балки. Именно к ним с помощью системы ремней и цепей предстояло цеплять приводы, которые заставят работать десятки станков одновременно.

– Теперь у нас есть сердце, способное крутить эти станки, – я оперся кулаками о чертеж, вглядываясь в линии. – Давайте, господа. Пока у нас есть немного времени перед тем, как мы преломим хлеб, еще раз хладнокровно подумаем о штатном расписании наших будущих – лучших в мире – заводов. Посчитаем, сколько станков встанет в каждом цеху и какими они будут.

Я поднял глаза на своих соратников, и в кабинете повисла тяжелая, осознанная пауза.

– Первый завод, который мы запустим в таком виде с паровой тягой, разумеется, будет оружейным. Нам нужно кратно увеличивать производство нарезных ружей, – жестко закончил я, напоминая всем, ради чего на самом деле затевался этот прогресс. И мы, склонив головы над чертежами, втроем принялись за работу.

В который раз… И я чувствовал тягу повторять уже сказанное раз за разом, пока желаемое, а может и мечта, не воплотится в реальность. Иметь такие заводы! Да разве же за нами тогда кто угонится? Нет…

Самое страшное, о чем я беспокоился бессонными ночами, искренне, до боли в стиснутых зубах моля Бога дать мне дожить хоть еще немного – было даже не то, что в случае внезапной смерти я оставлю своих детей и внуков без отцовского попечительства. Как бы жестоко это ни звучало, судьба династии отступала на второй план перед судьбой Империи.

Я хотел увидеть последствия дел своих, производств своих. А это пройдет не раньше чем через десять лет. Может раньше, но фундаментальные изменения все равно не за день происходят. А я – старый человек.

В отношении армии я уже мог дышать чуть ровнее. Ясно видел, что те новые процессы, та жестокая, выверенная тактика, которая внедрялась кровью и потом, уже пустила глубокие корни. Она будет развиваться просто потому, что офицеры почувствовали вкус побед. В целом маховик военных реформ был запущен с такой чудовищной силой, что теперь остановить его специально было бы гораздо сложнее, чем если бы он затух сам по себе, оказавшись без моего надзора. Армия уже жила по новым законам.

Мы готовили в ближайшее время уже совещание по итогам военной реформы. И там все нелегко, но туман рассеивается, являя нам правильность уже принятых решений. Так что не отменят мои решения – они уже показывают рентабельность во всем, в том числе и экономическую.

Примерно так же, хотя и с легкой тенью тревоги, я рассуждал о судьбе флота. Та недавняя, ошеломляющая победа над британской эскадрой, тот поистине триумфальный приход взятых нашими моряками призов в порты, триумфальное возвращение части нашей армады во главе с генерал-адмиралом Крюйсом… Все это дало такой невероятный, пьянящий толчок к развитию флота, какого не добилась бы ни одна самая суровая административная мера. Морская болезнь, в хорошем смысле этого слова, охватила империю.

Появился Морской Фонд, куда многие скидывают деньги, чтобы строились корабли. Строится еще две крупных верфи в Кронштадте, одна в Риге, одна еще и Петербурге. Они способны строить линкоры. Уже пятная верфь начинает работать в Крыму. Я даже не знаю, а нужно ли нам столько… Но тут нельзя ничего делать против флота, например тормозить строительство кораблей. Меня не поймут, народ растеряется и смутится таким подходом.

А вот промышленный переворот… Тот самый рывок, который сейчас, в этих прокопченных стенах, еще не был понят абсолютно никем. Массовое производство штуцеров благодаря механическим нарезам стволов и другим машинам – как исключение.

Никто не думает о механизации в полной мере. Кроме, может быть, меня и узкого круга тех немногих людей, в головы которых я раскаленным железом вбивал его жизненную необходимость. Это была та хрупкая сфера, которая рухнет, задохнется и обратится в прах, как только затухну я.

Я не питал иллюзий. Я не был уверен, что мой наследник до конца впитал ту исступленную страсть к механике и макроэкономике, которая сжигала меня изнутри. Да, он знает азы. Как хороший, прилежный ученик, вызубривший урок. Но в нем нет искры к производству и механизмам. Он пока нисколько не новатор, чтобы иметь смелость ломать старое, вносить собственное, чтобы поистине, до дрожи в руках, болеть этим делом.

Даже там, в просвещенной Европе, промышленная революция еще только-только зарождалась, вызревая в умах одиночек. И потому прямо сейчас в наших руках был колоссальный, исторический шанс, который мы не имели права выпускать. Шанс не догнать их – шанс опередить время.

– Господа… все, больше не говорим… Пришло время делать! Закладывайте сразу четыре таких завода с паровым приводом. Я заплачу из своего личного кармана, – сказал я.

– Пять паровых макины? Сладите ли? – спросил Ганнибал, но не у меня, у Нартова.

– До весны будет дюжина. С такими артелями, да помощниками… и более можно, – сказал Нартов.

– Первый завод будет ставится по производство паровиков, – напомнил я.

– Сделаем, государь. Нынче все нам по плечу, – сказал Нартов, а Ганнибал закивал своей темной головой в знаке согласия с Главным инженером России.

Глава 14

В двухдневном переходе до Белграда, западнее условной валашско-сербской границы.

5 ноября 1726 года.

– Они предали нас! – голос Милоша Кобылича сорвался на хрип, полный первобытной, неподдельной ярости. Он с силой выбросил сжатый кулак в сторону невидимой границы. – Габсбурги, имперцы вновь отдают наш Белград на поругание османам! И не только Белград. Братья! Или сейчас, или уже никогда!

Внизу, у подножия, на склоне, на гребне, везде у холма, чьи пологие склоны образовывали подобие гигантского природного амфитеатра, творилось форменное безумие. Сотни уважаемых сербов, полевых командиров, старейшин и простых гайдуков гудели, словно растревоженный улей. Буря, бушевавшая сейчас и в душе лидера партизанского движения Милоша Кобылича, мечтающего о возрождении независимого Сербского королевства и Православного союза с Россией, зеркально отражалась в этой бурлящей, разъяренной толпе.

Далеко не все внизу были готовы сходу броситься в ту отчаянную, пахнущую порохом и кровью авантюру, к которой призывал их вождь. Однако в последнее время чувство растоптанного национального достоинства обострилось до предела.

Большинство мужчин и женщин сербских кровей, да и представители других, более малых народов Балканского полуострова, словно получили мощнейший разряд молнии. И этот разряд их не убил – он наполнил их вены кипящей энергией, жаждой возмездия и свободы. Ну и оружие… оно рекой потекло. Чаще всего старое русское, но это было все равно порой лучше, чем владели тыловые турки.

Так что успехи, да еще и русские наставники им способствовали, не заставили себя ждать. Целые небольшие городки брали партизаны, мстили туркам, тем, кто их поддерживал. Немало грязи в этом всем было. Но оставалось место и для исторической справедливости, для мести турецким поработителям.

Милош – человек, известный многим как личный друг русского царя Петра Алексеевича, и тот самый вожак, благодаря чьей стальной воле партизанское движение вообще обрело плоть и превратилось в грозную силу, – вдруг замолчал. Он тяжело дышал, глядя на море огней и лиц.

Он сказал всё, что мог, и теперь отчаянно пытался обуздать собственные эмоции. Горячему, рвущемуся из груди сердцу нужен был холодный, расчетливый разум. Если дать волю гневу, можно наговорить и наделать непоправимых глупостей. Собравшейся, напуганной предательством толпе нужно было дать выговориться, выплеснуть яд сомнений, чтобы затем окончательно и бесповоротно выбрать одну-единственную линию судьбы.

– Мы не можем действовать в отрыве от австрийцев! А они потерпели поражение! Нас много, если прятаться в лесах и бить трусливых охранников. Но не янычар, не других воинов османов, – наконец, прорезав общий гвалт, истерично выкрикнул кто-то из темноты. – Мы проиграем армии, даже если выигрывали до этого всех.

Этот голос озвучил главную страшилку, витающую в воздухе, и сформулировал вторую, трусливую альтернативу для партизан и самого существования Сербии – смириться и ждать.

Лицо Милоша исказилось. Он рванулся было к краю обрыва, набирая в грудь воздуха для гневной, уничтожающей отповеди…

– Мой друг, не надо, – тяжелая, как мельничный жернов, рука легла на плечо серба.

Русский полковник Корней Чеботарь мягко, но непреклонно одернул его.

Как же счастливы был Чеботарь, когда Стрельцов указал ему на такие вот возможности сотрудничества с сербскими партизанами и посоветовал уйти с перевалов, зима на которых была бы ужасной. А тут, даже в начале ноября, когда в Петербурге снег, было тепло, приятно.

Так и воевать можно. Чем собственно прибывший на собрание сербов Чеботарь и собирался заниматься.

– Не показывай, то ты взбешен. Ты уверен. Обо мне в последний счет скажешь… все будет, как нужно, как мы с тобой договорилось, – сказал Корней.

Кобылич – человек, свято веривший, что в его жилах течет кровь того самого славного Милоша Обилича, что распорол живот османскому султану на Косовом поле, – резко дернулся, но сдержался. Он медленно повернул голову и, встретившись со спокойным, пронизывающим взглядом русского офицера, едва заметно, коротко кивнул.

Серб слишком хорошо понимал: без участия того мощного русского отряда, что пока держался в тени и стоял в стороне от открытых боевых действий, вся эта затея обречена. Русские уже сошли с перевалов, устроив там такие мастерские завалы, что турецкие горные коммуникации оказались парализованы.

Думать о независимости без этих закаленных бойцов – чистое безумие, о чем уже не единожды шушукались на этом самом собрании.

Милош с болью смотрел на своих соотечественников, терзаемых страхом. Эх, если бы они только знали! Если бы им было ведомо, что две с половиной тысячи русских воинов, уже доказавших свою исключительную выучку и смертоносную военную удачу, затаились совсем рядом.

А если вспомнить про еще один летучий отряд в три сотни отборных русских рубак, которые сейчас стоят на границе Болгарии и Валахии… Можно было не сомневаться: когда придет срок, они порвут хлипкие турецкие заслоны на этой границе и стремительным форсированным маршем выйдут точно туда, куда нужно.

Но говорить вслух об участии русских войск в грядущей операции было категорически нельзя. Смертельно опасно. Пока…

– Но само твое присутствие здесь, рядом со мной на этом холме у всех на виду… Разве это не кричит о том, что Россия уже участвует или, по крайней мере, намерена твердо вмешаться в дела Сербии? – понизив голос, вполне резонно процедил Кобылич, повернувшись к Чеботарю.

– Да брось ты, мой друг! – хмыкнул полковник, не меняя позы. – Я тут один, без своей армии. Это не участие, государь мой, это всего лишь «глубокое сочувствие».

– Ну, положим, не один. Ты привел с собой две сотни ветеранов, которые в нашем отчаянном положении способны перевернуть горы. Особенно если учесть, как они вооружены и как по-русски обучены убивать, – не унимался Милош.

Он использовал этот тихий диалог, заполняя паузу, образовавшуюся из-за непрекращающихся, но уже постепенно затухающих споров на склоне холма.

– Давай договоримся так, – Чеботарь невозмутимо посмотрел в ночную темноту, задумчиво чеканя слова. – Никаких официальных заявлений мы пока не делали. Поэтому мы просто проходили мимо. Дай, думаем, заглянем на огонек к братьям. По-дружески. По православному обычаю. И я уже сказал, что сам объявлю о своем участии и моего отряда. Но только при безвыходной обстановке.

Полковник сделал паузу, его глаза хищно сузились.

– Будь по-твоему… Думаю, что да. Время пришло сказать. А то я так гляжу на этих жужжащих пчел… того и гляди они вовсе передумают и пойдут по домам. А ведь все уже свершилось и да… ты, того и не ведая, правильно сказал, что австрийцы предали.

Глаза серба расширились, он мгновенно уловил изменившийся тон.

– У тебя… У тебя появились доказательства того, что австрийцы ведут сепаратные переговоры с турками за нашей спиной⁈ – жадно, почти задыхаясь от нахлынувшего предчувствия, догадался Милош.

На обветренном лице русского полковника – человека, которого многие в Европе небезосновательно считали одним из немногих действительных и самых опасных друзей императора Петра, – медленно расплылась яркая, откровенно злорадная усмешка.

Сработали шпионские закладки – то ли хитроумного резидента Неплюева, то ли самого Шафирова. Уже не имело значения, кто именно из этих мастеров тайной дипломатии сплел ту невидимую паутину, которая сейчас исправно выдала свой улов. И это были не просто досужие салонные сплетни или пересказы чужих слов.

На руках у Чеботаря оказались несколько критически важных, воистину смертоносных документов. Бумаг, способных разорвать в кровавые клочья весь русско-австрийский союз. Эти перехваченные депеши вскрывали всю гнилую изнанку большой европейской политики – безжалостной игры, где целые народы разменивались как медные пятаки, стоит только отбросить иллюзии милосердия и показные вопросы рыцарской чести.

Чеботарь не стал сходу вываливать всё это на своего друга, хотя изнутри его буквально распирало от осознания масштаба добытой информации. Ведь даже суровому, закаленному воину, который и на пороге сорокалетия в глубине души остается азартным мальчишкой, порой нестерпимо хочется похвастаться триумфом – словно той самой деревянной сабелькой, которую ему в детстве выстрогал отец. Но полковник подавил этот порыв, выдав лишь сухую суть.

– У меня есть точная копия письменного предложения австрийской стороны туркам, – негромко, но веско произнес он, глядя сербу прямо в глаза. – О том, чтобы вернуть состояние дел, которое было до войны 1717 года. А значит, они точно отдают Белград. И не только его. Они сдают всё обратно Османской империи. И это начало переговоров. Значит турки, не будь дураками, точно выторгуют больше. Австрийцы просто уйдут, как отступают и все…

Серб проявил горькую догадливость. Черты его лица заострились в свете факелов.

– И именно поэтому сейчас австрийцы, вместо того чтобы насмерть закрепиться в Белграде, просто пакуют обозы, выходят из города и оставляют его туркам на разграбление? – глухо спросил он. – И договора с турками не будет, чтобы не нарушать условия Русско-Австрийского союза. Отступление… только вид, что воюют… Да… С таким подходом, который нужен Вене, турки могут еще многое стребовать. В России же это понимают?

Но это был не столько вопрос, сколько тяжелый приговор, уже содержавший в себе чудовищное утверждение.

Чеботарь лишь молча, тяжело кивнул.

– Мы не удержим Белград только своими силами! – вдруг, словно удар набатного колокола, прозвучал над поляной вердикт.

Это был итог долгого, изматывающего спора всех собравшихся на этот стихийный, похожий на казачий круг, ночной совет.

И подобная трезвая резолюция оказалась неожиданной. Выходило, что те пылкие подметные письма и листовки, которые массово и тайно распространялись на сербских землях в последнее время, конечно, возымели свое действие, разожгли кровь, но окончательно голов не вскружили. Ни тем тертым гайдукам, кто уже ушел в леса партизанить, ни сочувствующим горожанам, которые только думали примкнуть к этому массовому сопротивлению. Люди смотрели суровой правде в глаза.

– У нас сейчас достаточно злости и сил для того, чтобы продолжать свою борьбу в горах. И мы дождемся Россию, раз уж трусливая Австрия не способна держать удар! – продолжал говорить суровый, убеленный сединами старейшина.

Он вышел вперед из толпы, остановившись у самого подножия холма, где Милош Кобылич стоял плечом к плечу с русским эмиссаром.

Горькое разочарование, смешанное с отчаянной надеждой, поселилось в душе и явно отразилось на измученном лице предводителя сербов. Он ждал решения Корнея.

Чеботарь замер. Несколько долгих секунд он молчал, взвешивая каждое слово, ощущая, как на его плечи ложится груз исторической ответственности. А потом сделал решительный шаг вперед. Расправил широкие плечи, выпятил грудь. В багровых отблесках костров все собравшиеся увидели перед собой монолитный образ лихого, несгибаемого и абсолютно уверенного в своей правоте воина.

– Если Габсбурги бросили вас на растерзание и не в силах защитить сербскую землю, то это сделает Россия! Я помогу вам! – громовым голосом, перекрывающим шум ночного ветра, выкрикнул Чеботарь.

– А кто ты? – был выкрик со склона.

– Русский генерал, лично государем послан к вам в помощь. Я перевалы держал еще недавно, – отвечал русский эмиссар.

Наступила звенящая тишина. Тысячи глаз мгновенно скрестились на Корнее. И он, прошедший сквозь дым десятков сражений, пожалуй, впервые по-настоящему впечатлился такому пронзительному вниманию и той лавине эмоций, которую сейчас обрушили на него сербы. Они явно рассчитывали на это.

Они не просто надеялись – они жадно, как воздуха, ждали этих слов. Ведь в толпе уже давно ползли глухие слухи, ропот: почему русский посланник, пришедший, по их мнению, с немалым отрядом, всё еще стоит в стороне и отмалчивается?

А еще они уже знали. Даже если бы полковник Чеботарь изо всех сил хотел скрыть передвижения своих войск, слухами земля полнится. Люди шептались о том, что те самые героические русские, чей незримый дух вдохновлял тысячи сербов на сопротивление, сорвались с места. Что они лавиной спустились с болгарских перевалов, смели хлипкие заслоны турок и нанесли османам два невероятно болезненных поражения.

Вот куда ушли не знали. Значит, что сюда? Меняет ли это расклады? Не особо, все же у турок армия большая. Но это вдвое большая сила, чем без русских – союз сербских партизан и воинов Чеботаря. Того, о ком уже складывают легенды, что он многих и многих турок убил, чуть ли не лично.

На самом же деле это были лишь короткие, жестокие локальные стычки, где гарнизонам султана было просто нечего противопоставить двум с половиной тысячам спаянных железной дисциплиной, поверивших в свою неуязвимость русских профессионалов – настоящим волкам войны.

Но людская молва многократно раздувала масштаб. Народное воображение рисовало, что с гор спустилась целая стальная армия, не зная реальной, скромной численности русского летучего отряда, который уже успел покрыть себя мистической славой непобедимых демонов.

А некоторые из сербских купцов, побывавшие за последнее время в самом Константинополе, божились, что в столице Блистательной Порты начинается нездоровая суета и паника. Многие турки пребывали в суеверном ужасе, словно всерьез ожидая, что этот призрачный русский отряд вот-вот вынырнет из темноты и обрушится прямо на купола султанского дворца. И эта общая, разлитая в воздухе турецкая тревога, этот страх османов перед надвигающейся бурей несказанно радовали израненные, но не сломленные славянские души.

– Уже через два дня австрийские войска и чиновники покинут Белград и его окрестности! – голос Чеботаря звенел в ночном воздухе, безжалостно разрезая тишину над толпой. – По тайной договоренности с австрияками, турки войдут в город не раньше четвертого дня. У нас есть ровно двое суток. Двое суток на то, чтобы опередить их, стремительным маршем войти в город, занять ключевые позиции, воззвать ко всем неравнодушным сербам и дать кровавый отпор османам!

Из гудящей темноты вынырнул чей-то хриплый, полный отчаянного сомнения голос:

– Мы знаем, что у турок теперь есть ваше смертоносное оружие! Те самые штуцеры, которыми вы добываете себе победы. Как же мы сможем противостоять им, если они вооружены так же, как вы?

Чеботарь усмехнулся, и в багровых отсветах пламени эта улыбка показалась хищной, волчьей.

– Ты правильно сказал, славный воин: это наши штуцеры. А значит, лучше нас эту сталь никто не знает и никто не умеет с ней обращаться. В чужих руках это просто железка. Славно воевать и сеять смерть эти ружья могут только в русских руках!

Он обвел толпу суровым, пронизывающим взглядом, понизив голос так, что каждому пришлось затаить дыхание, чтобы услышать:

– Но знать вы должны еще одно. Если прямо сейчас вы сами, с нашей посильной помощью, не вырвете свою независимость – пусть и в тесном союзе с Российской империей, – то, клянусь, Господь Бог может больше никогда не предоставить вам такого шанса. Думайте, славные воины, как вам поступить! Решайте сейчас!