Текст книги "Империя (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Тюмрюк.

8 апреля 1685 года.

Смотрел на груды серебра, в основном не из монет, а по весу предметов, и думал… Нет, я уже точно знал, до последней копейки, куда потрачу эти огромные капиталы.

Грандиозная крепость и металлургические заводы в богатейшем углем и рудой регионе, который мои потомки назовут Донбассом. Там, на самой границе Дикого Поля и территорий, которые самонадеянно считают своими владениями донские казаки.

Этой крепости – быть. И она станет сердцем новой промышленной империи.

Возможно, историки грядущих веков будут долго и упорно ломать головы, гадая: каким таким чудом я умудрился заложить город-завод в голой степи, но ровно в том самом месте, где выгоднее всего добывать залегающий неглубоко каменный уголь? Ну и пусть гадают. Конечно, в открытую заявлять о том, что я гениально предвосхитил начало индустриальной эры и использование угля, не стоит. Сочтут за сумасшедшего или чернокнижника.

Впрочем, по тем секретным сведениям, которые удалось добыть во время Великого посольства (и которые сейчас еще должен систематизировать мой брат Степан, вот-вот возвращающийся из этой миссии), Англия уже начала переводить свое производство на уголь. Вынуждено, так как пожгли у себя на островах большую часть леса, но окажется, что они правы в переходе на каменный уголь.

Я, как человек, не понаслышке знающий историю, разбирающийся в макроэкономике, да еще и мыслящий категориями будущего времени, ясно видел три главные составляющие успеха британцев. Три кита, которые позволили островитянам в достаточно сжатые сроки перехватить пальму первенства в колониальной экспансии у голландцев и создать все предпосылки для глобального промышленного переворота.

Первое – это массовая текстильная промышленность. Второе – начало активного использования угля как важнейшего, дешевого энергетического ресурса для металлургии. Третье – мощное строительство океанского флота.

Ну, и был четвертый, теневой фактор. Безжалостное выкачивание средств из своих заморских колоний, помноженное на чудовищную по своим масштабам работорговлю.

Всё это, кроме последнего, могли сделать и мы. Даже в гораздо меньшей степени участвуя в океанской гонке, опираясь на свои колоссальные континентальные ресурсы. Но что касалось работорговли – увольте. Только этого мне не хватало. Чтобы века спустя представители других рас требовали от русских людей становиться на колени и платить покаянные контрибуции за прегрешения их предков? Нет уж.

Будь моя воля, я бы, напротив, развернул мощнейшую пиар-кампанию и в чванливой Европе, и по всему миру, всячески препятствуя торговле черным деревом. Нечего за счет рабского труда развивать заморские колонии, которые в будущем неизбежно перерастут в сильные, независимые государства, явно недружественные по отношению к моему Отечеству. Будем душить конкурентов моралью.

* * *

Вскоре тяжелый, бесконечный обоз, охраняемый двумя тысячами казаков и пятью сотнями моих отборных стрелков, с лязгом и скрипом выдвинулся в путь. И направился он… нет, не в спокойную Москву. Он шел в Бахмут. Бурлящий уже сейчас Бахмут, который некогда, в иной реальности, стал одной из точек опоры для восстания казаков на Дону.

Именно там, рядом с Бахмутскими соляными промыслами, в самом сердце Дикого поля, и будет строиться его новая, индустриальная столица. И называться она будет… А к чему мне, собственно, изобретать велосипед? Юзовка? Сталино? Рано. Назову этот будущий город просто, весомо и гордо – Донецком. Ему быть.

В самом Бахмуте, пропахшем едким дымом варниц и конским потом, меня встречали крайне напряженные, недовольные лица. Воздух здесь буквально искрил от ненависти.

Сотник бахмутского казачьего городка, Кондратий Афанасьевич Булавин – человек жесткий, с тяжелым, немигающим взглядом исподлобья, – явно не ожидал для себя ничего хорошего от моего внезапного прибытия. Я же приехал сюда именно из-за него. Точнее, из-за того конфликта, который мог запалить всю степь.

Мы сидели в душной, закопченной избе. Втроем. Решали проблему. Ну как решали? Скорее только накаляли страсти.

– Изюмские внаглую воспрещают мне и моим людям варить соль под Бахмутом! – басовитым, рокочущим от едва сдерживаемого гнева голосом рубил Булавин, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. – Угрожают порубать казаков!

– Так батюшка наш, покойный государь Алексей Михайлович, еще когда даровал мне это право! – немедленно взвился сидящий напротив своего оппонента полковник только недавно сформированного Изюмского слободского полка, Григорий Ерофеевич Донец-Захаржевский.

Холеный, надменный полковник ни на пядь не собирался уступать диковатому конкуренту права на бахмутскую соль – настоящее «белое золото» этого края. И привел он в Бахмут две сотни слободских изюмских казаков, чтобы по числу быть не меньше тех, что в городке сидел. Словно бы война идет между ними, право слово.

Я слушал их перепалку, барабаня пальцами по столешнице, и понимал: я прибыл как нельзя вовремя. Если их не развести по углам прямо сейчас, Булавин завтра поднимет на дыбы весь Дон.

По всей видимости, то, что нам удалось так стремительно взять под контроль Крым, сильно ускорило ход истории. Теперь эти степные земли стали куда более безопасными, а значит – невероятно перспективными. Огромные воинские контингенты, которые веками требовалось держать здесь исключительно для защиты приграничных крепостей от разорительных набегов ногайцев и крымцев, больше не высасывали из казны катастрофически много ресурсов.

Более того, открывались просто фантастические логистические горизонты.

Соль. В окрестностях Бахмута ее было не просто много. Ее здесь были невообразимые, хтонические залежи. Я-то прекрасно знал это: стоило бы копнуть землю чуть глубже, начать бить шахты, и эту соль можно будет рубить целыми подземными дворцами, так же массово, как уголь.

И теперь, когда степь замирили, эту соль можно было совершенно спокойно, без страха перед татарской стрелой, доставлять огромными обозами и на Дон, и выше – на Воронеж, а оттуда в Москву. И на Днепр. Раньше туда было не сунуться: там гуляли злые летучие отряды кочевников, вырезавшие купцов под корень.

А еще… эту же бахмутскую соль теперь можно было гнать прямо в покоренный Крым. Да, дилетантам в столице казалось бы, что легальной торговли в разоренном Крыму сейчас нет никакой. Но это было глубочайшим заблуждением.

Наместник государя в Крыму, Михаил Григорьевич Ромодановский, оказался мужиком хватким и прагматичным. Он вполне верно рассудил, что если он на время плотно закроет глаза и притворится слепым, то пользы для истощенного региона и государственной мошны будет несоизмеримо больше.

В результате приморская и морская контрабанда расцвела под его негласным покровительством таким буйным, роскошным цветом, что, как мне кажется, даже если бы мы прямо сейчас стали выстраивать торговлю через неповоротливые государственные приказы со всеми пошлинами, нам бы далеко не сразу удалось достичь таких астрономических объемов товарооборота. Экономика брала свое.

Оставалось только не дать этим двум горячим головам – Булавину и Донцу-Захаржевскому – утопить этот золотой поток в крови. Соль – товар, который в этом времени все еще недешевый, но предельно важный для выживания.

Впрочем, само это обстоятельство – повсеместное процветание контрабанды – меня, человека государственного, несколько удручало. Я из тех людей, которые, даже вопреки сиюминутному здравому смыслу, убеждены в одном: если действие какого-то чиновника или купца пусть даже и идет на пользу державе, но при этом он цинично попирает Закон, то ситуацию нужно ломать. Потому что по его примеру, почувствовав безнаказанность, многие перестанут прислушиваться к букве закона. И тогда может случиться непоправимое – империя рухнет в хаос коррупции и беззакония. Человека нужно заставлять следовать закону. Жестко.

Однако здесь, на южных рубежах, выходила суровая историческая коллизия. Если прямо сейчас начать действовать строго по букве закона, перекрыв кислород теневой торговле, то мы вообще не получим никаких дивидендов от нашего прорыва к Черному морю.

Сейчас, когда наши порты еще только строились, в море выходили не какие-то одинокие рыбацкие лоханки, а тяжелые, груженые товаром греческие и армянские кочи, ну или как называются их корабли.

Жаль, конечно, что русских купцов в этом рискованном деле пока не было видно. Эти опытные контрабандисты шли прямиком на Синоп или Трапезунд. Даже не заходя в порты, они вставали на рейде и ждали, когда под покровом ночи к ним подойдут турки или их же ушлые соплеменники, промышляющие на османской территории. Шла стремительная разгрузка и погрузка.

Шли торговые отношения. Звенело золото. Да, пусть эти отношения пока были абсолютно незаконными. Но придет время, и закон встанет здесь твердой ногой.

Так что вопрос с бахмутской солью был отнюдь не праздным. Теперь, когда степь свободна, эту соль можно было гнать огромными партиями даже в саму Османскую империю, в Картли или Кахетию. Да хоть на край света! Особенно, если учесть, что этой соли под Бахмутом действительно были бездонные горы.

– Бахмутский городок – это исконно земли Войска Донского! – уже в который раз, я сбился со счета, упрямо, словно бык, твердил свое Кондратий Булавин.

– Так и сиди в нем. А я соль варить стану вокруг, – не уступал Григорий Донец.

Я смотрел на него и вспоминал историю. Я знал про его будущее кровавое восстание. Знал о некрасовцах, которые тоже примут участие в его бунте, а потом, спасаясь от виселицы, станут предателями России и на протяжении долгих веков будут служить турецкому султану, воюя против Российской империи. Так что никакого особого пиетета перед этим человеком, который даже в народной памяти остался далеко не светлым и пушистым героем, у меня не было.

Это же про него в народе родилась страшная поговорка, означающая внезапную смерть: «Кондратий хватил». А вот о Стеньке Разине, к слову, народная молва говорила с куда большим уважением и тоской.

– Всё. Мне это надоело, – резко, как топором отрубил я, прерывая их нескончаемый, лающий спор.

Я медленно обвел взглядом закопченную избу.

– Послушал я вас, господа хорошие. И понял одну простую вещь: Державе нашей нужно забирать бахмутские солеварни себе в казну. Под государственную руку. Иначе между вами здесь скоро кровь рекой прольется.

Оба спорщика, которые только что с упоением выплескивали свою злобу и низменные эмоции друг на друга, вдруг осеклись. Они синхронно, с вытаращенными от изумления и ярости глазами, медленно повернулись в мою сторону.

– Ну а как вы прикажете мне поступать, господа полковники? – я криво, холодно усмехнулся.

Но на душе мне было отнюдь не до смеха. Я прекрасно помнил из учебников: в моей реальности поводом – или, как минимум, одной из главных причин – страшного бунта Кондратия Булавина стал именно отказ казаков выдавать беглых рекрутов, массово стекавшихся на Дон за вольницей. Москва требовала или вернуть людей, или компенсировать казне колоссальные расходы. Но детонатором, искрой, взорвавшей бочку с порохом, стала именно соль. Ценнейший стратегический ресурс этого времени. И именно Кондратий Афанасьевич Булавин, сотник бахмутский, громче всех кричал тогда против власти Петра Алексеевича, защищая свои соляные доходы.

– Так… не можно, – угрожающе, по-медвежьи прорычал Булавин, тяжело упираясь пудовыми кулаками в стол.

– А ты не рыкай на меня, сотник, – мой голос лязгнул металлом. – Я здесь в своем полном и неоспоримом праве. Праве, которым меня наделил сам Государь. Тот самый Государь, коему ты, Кондратий, как и всё Войско Донское, не так давно присягали и крест святой целовали.

Я говорил медленно, раздельно, при этом недвусмысленно, на виду у всех, положив ладонь на массивный эфес своей тяжелой шпаги. Спускать такое отношение к себе, к представителю царской власти, было нельзя категорически. Даже если я преследовал исключительно тонкие дипломатические цели, прощать открытую борзость смертельно опасно.

– А то – что⁈ – рявкнул Булавин, глаза его налились дурной кровью. Он явно и бесповоротно переходил красную черту.

Он начал медленно, тяжело вставать с дубовой лавки, намереваясь всей своей огромной тушей нависнуть надо мной и задавить авторитетом.

Но я оказался быстрее. Намного легче и стремительнее, чем этот неповоротливый степной медведь. Я вскочил на ноги, молниеносно выбросил правую руку вперед и стальной хваткой обхватил немалого размера бритый череп казака.

Резкий рывок вниз.

– Бам!

Глухой, страшный удар лобной кости Булавина о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по избе. Посуда жалобно звякнула.

Из сломанного носа сотника тут же обильно, толчками, хлынула густая темная кровь, заливая бороду и стол. Булавин, мгновенно потерявшись в пространстве от болевого шока, закатил глаза, пошатнулся и чуть было не рухнул кулём на грязный пол.

В последнюю секунду его брезгливо, но крепко подхватил под мышки Григорий Донец-Захаржевский.

Изюмский полковник аккуратно усадил обмякшего конкурента обратно на лавку и медленно поднял на меня взгляд.

– Ты с чего так круто-то, боярин? – не столько испуганно, сколько с явной, холодной опаской спросил он, глядя, как я спокойно вытираю испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный платок.

Белоснежный платок у казака! Нонсенс.

– Со мной так разговаривать нельзя. Никому, – я медленно, брезгливо вытирал испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный голландский платок, не сводя тяжелого взгляда с изюмского полковника. – И ты, Григорий Ерофеевич, как человек чести и присяги, подтвердишь: этот степной медведь вздумал лаяться на меня. Обзывал меня и самого Государя всякими похабными, воровскими словами. Понял ли ты меня, полковник?

Я сделал короткую, ледяную паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в хитроумный мозг Донца-Захаржевского.

– Подтвердишь – и быть тебе тогда главным слободским атаманом. Единоличным. Я напишу нужные слова Государю и боярам в Москву. Выведу тебя из-под черкасской руки.

Кнут и пряник – извечные антагонисты управления, но они всегда вынуждены ходить в паре. Одной лишь жестокостью и запугиванием людей можно добиться куда меньшего, чем если, помимо животного страха, давать им еще и что-то сладкое пожевать. Власть, земли, монополию.

– Как скажешь, генерал, – медленно, обдумывая каждое слово и уже прикидывая барыши, кивнул полковник. Глаза его алчно блеснули.

Я коротко кивнул в ответ и тут же, резко развернувшись, вышел за тяжелую дубовую дверь сеней.

Там я сразу встретился взглядом со своим сотником Глебом. Опытный рубака, он наверняка уже понял по интонациям, что именно происходит внутри, и ждал приказа. Звонкий, костяной удар буйной головы Булавина о дубовый стол был прекрасно слышен и через толстые доски закрытых дверей.

– «Желтый цвет», – коротко, вполголоса бросил я Глебу, немедленно возвращаясь и закрывая за собой дверь в переговорную.

Этот пароль из нашего нового тактического лексикона означал высшую степень боевой готовности. Еще не бой, но подготовка к нему. Мои стрелки должны были мгновенно, без шума и пыли, взять под полный контроль все ключевые точки бахмутского острога. Заблокировать казармы, перекрыть ворота, навести жерла легких пушек на майдан. И провести ряд других жестких мероприятий, которые в ту же секунду поставили бы потенциального противника – бахмутских казаков – в катастрофически неловкое положение, заставив их либо безропотно подчиниться, либо безнадежно и кроваво умереть.

– Григорий Ерофеевич, ты пойми меня правильно, – я вернулся к столу, пока мои гвардейцы, бесшумно скользнув в избу, деловито и жестко вязали сыромятными ремнями мычащего, приходящего в себя Булавина. – Я ведь не слепой. Я этого Булавина насквозь вижу, и не так давно за ним наблюдаю. Не для него писаны понятия государственного подчинения и ясной головы. Да будь у него сейчас под рукой хотя бы крепкий отряд в две тысячи сабель, так он бы уже завтра пошел на Черкасск – свои права силой заявлять на главную войсковую атаманскую булаву. А мне кровавые потрясения здесь, на южном фронтире, не нужны.

– Я понял тебя, боярин, – Донец-Захаржевский нервно сглотнул, глядя, как туго затягиваются узлы на запястьях его недавнего оппонента. – Но пойми и ты мою нужду! Я не хочу и не могу отдавать бахмутские соли казне, не имея с них солидного приработка. На что мне тогда крепости по Изюмской черте обустраивать? На что казаков слободских держать в найме на границе, чем их, окаянных, кормить? Сейчас-то провианта в достатке, я знаю, что ты лично тому зело поспособствовал, разгромив ногаев. Но что дальше будет? Люд прибывает, переселенцев с севера всё больше, сербов беглых тех же становится густо. Не будь у нас своей вольной соли – худо нам здесь придется. С голодухи взбунтуются.

Я лишь понимающе усмехнулся.

На самом деле, я прекрасно, до мельчайших экономических нюансов понимал, что именно хочет сделать хитрый полковник Донец. Да и что планировала сделать жадная старшина Булавина, которого мои люди прямо сейчас, пока я вел светскую беседу с изюмским полковником, спеленали веревками, как опасного зверя.

Есть в бескрайнем Диком поле один удивительный исторический феномен. Огромное, просто неисчислимое количество бродячего крупного рогатого скота. Диких бычков, несметных стад коз и овец. Удивительно, но попадались даже одичавшие свиньи, хотя их, по понятным причинам, выживало в степи гораздо меньше. Все же мусульманская ранее территория.

Всё дело в том, что испокон веков, века эдак с тринадцатого, со времен Батыя, в сторону Крыма или ногайских степей непрерывным потоком шли страшные, многотысячные полонянские обозы. Татары гнали ясырь – русских пленников. А вместе с людьми они гнали и колоссальные стада украденных домашних животных – коров, быков, лошадей.

Но степь велика. Если крупный татарский отряд гнал полон тысяч в десять православных душ, а самих конвоиров-татар было не больше тысячи, то за всем огромным, растянутым на версты живым морем уследить было физически невозможно. Многие пленники ночью резали путы и бежали в высокие камыши. Убегали в ночную степь и животные. Да, кто-то из скотины помирал от волков и бескокормицы, но природа берет свое – инстинкт выживания заставлял их сбиваться в новые, дикие стада и плодиться в высоких ковылях.

Это было сродни тому, как в далеких техасских прериях Америки когда-то гуляли огромные табуны диких мустангов – потомков тех самых коней, что сбежали от испанских конкистадоров.

И вот из-за этих небольших, но невероятно выносливых и расплодившихся степных коровок и одичавших бычков здесь, на юге, прямо сейчас могла начаться серьезная, промышленная охота.

Понятно, что доить их не получится – дикую корову придется чуть ли не заново приручать поколениями. Как тягловую силу, волов, чтобы распахивать тяжелый, целинный чернозем Дикого поля, их использовать можно, но это долго и трудно.

А вот на мясо… На мясо они пойдут просто идеально. Это бесплатный, подножный ресурс колоссальных объемов.

Но в условиях жаркого южного климата, чтобы не сгноить это мясо в первый же день, чтобы сделать из него стратегический продукт – солонину, способную кормить армию и флот годами… Вот для этого соли нужно было немерено. Горы соли.

Из-за нее, из-за этой бахмутской соли, Булавин и Донец готовы были прямо сейчас вцепиться друг другу в глотки. Это были не просто деньги, это была власть над продовольственным рынком всего Юга.

– Бах! Бах! Бах!

Снаружи, во дворе острога, хлестко ударили ружейные выстрелы. За ними послышались гортанные крики и лязг железа. Мои люди начали зачистку.

Глава 12

Бахмут.

17 апреля 1685 года.

Я медленно перевел взгляд на Булавина.

Сотник уже сидел, намертво привязанный сыромятными ремнями к тяжелому дубовому стулу. В его разбитом, окровавленном рту торчал грязный холщовый кляп. Глаза его вращались от бессильной ярости.

Я подошел вплотную и резким рывком выдернул тряпку из его рта.

– Уда… сучий потрох… – хрипло, выплевывая кровь и пузыри, прорычал Булавин, пытаясь дернуться навстречу.

– Бам!

Мой тяжелый, окованный железом кулак без замаха, коротко и страшно врезался в его и без того разбитое лицо. Хрустнул хрящ. Булавин мотнул головой и обмяк, сплевывая на грудь выбитые зубы.

– А теперь ты, Кондрашка, будешь молчать. И внимательно слушать меня, – я навис над ним, чеканя каждое слово. – Нарушать древние казацкие обычаи и рушить вашу вольницу я пока не буду. Но ты забылся, смерд. Ты не в своем праве лаяться на генерала, на боярина, на князя. Это, если что – все я. И уж тем более – на Государя Всероссийского.

– Я не поносил Государя! – с отчаянной, звериной злобой выплюнул Булавин, тяжело дыша через разбитый нос.

– Ведь было? – я медленно, не повышая голоса, обратился к изюмскому полковнику Донцу-Захаржевскому, не сводя при этом ледяного взгляда с сотника.

Донец ответил далеко не сразу. Он явно взвешивал риски, прикидывая, на кого выгоднее поставить в этой партии. Но государственная машина, представленная мной и лязгом оружия во дворе, перевесила степную солидарность. Он тяжело вздохнул и молча кивнул головой в знак согласия. Было.

– Вот… – я задумчиво потер подбородок.

Ситуация складывалась двоякая. Нарушать вековые казачьи традиции и обычаи вольницы, вести себя на Дону словно взбесившийся слон в посудной лавке, ломая все через колено, – тоже было нельзя. Это прямой путь к тотальной партизанской войне в тылу. Но у казаков, слава богу, имелись свои, древние и суровые механизмы для решения наиболее непримиримых, тупиковых споров. Механизмы, политые кровью поколений.

– Круг Божьего суда, – жестко произнес я, бросив эту фразу Булавину как перчатку. – Вызываю.

В просвещенной Европе это изящно назвали бы дуэлью чести. Здесь, в пыльном Бахмуте, это был просто Поединок насмерть. И сейчас, холодным рассудком анализируя расстановку сил, я понимал: это было единственным верным решением. Единственным способом избежать того, чтобы прямо сегодня на этих улицах не пролились реки русской крови.

Те бахмутские казаки, которые сейчас готовы были рубиться за Булавина, но которые в будущем могли бы сослужить добрую, великую службу России в грядущих войнах, не должны быть просто тупо истреблены моими драгунами в бессмысленной сече за солеварни.

Более того, если я просто, по-чиновничьи, прикажу повесить сотника на ближайшей осине, подобный беспредел не понравится даже лояльным старшинам навроде Акулова. Моментально найдутся буйные, горячие головы, которые тут же соберут Круг, сместят умеренных атаманов и выберут кого-нибудь еще более радикального и решительного, готового немедленно поднять полномасштабное восстание против Москвы.

А вот если я убью Булавина в честном, открытом поединке перед лицом всего войска… Да еще и если его предсмертное слово, его воля будут прилюдно сказаны перед тем, как скрестятся клинки, как и мое слово… Тогда эту взрывоопасную ситуацию с бахмутской солью можно будет разрешить относительным миром. И без лишней крови. Победитель забирает всё. Таков закон степи.

* * *

Уже через час на небольшом, вытоптанном до состояния камня майдане в самом центре бахмутского острога стоял я. Скинув тяжелый кафтан, я остался в просторной голландской рубахе. В правой руке тускло отсвечивала обнаженная тяжелая боевая шпага.

Напротив, метрах в десяти, тяжело сопел Булавин. Он разминал затекшие от веревок плечи и мрачно проверял центровку своей любимой, хищно изогнутой татарской сабли. Вокруг нас, образуя плотное, гудящее живое кольцо, стояли сотни хмурых, вооруженных до зубов казаков и мои закованные в броню стрелки, держащие фитили мушкетов тлеющими. Тишина стояла такая, что было слышно, как в степи свистит ветер.

– Слово мое на то даю! И дьяки нынче же в грамоты это запишут! – мой голос, усиленный акустикой майдана, разносился далеко над толпой. – Что если Господь Бог приберет меня сегодня, и я паду здесь от руки сотника Булавина, то милостиво прошу Государя и всех бояр московских причастных – не судить этого казака за мою смерть! Ибо я сам, по своей воле, так решил и на Божий суд вышел!

Я обвел взглядом плотные ряды казаков, чтобы мои слова впечатались в их память.

– И я… я тоже прошу Круг не винить боярина и генерала Стрельчина, ежели доведется мне нынче лечь в землю от его руки! – громко, басовито, несмотря на разбитый, распухший рот, выкрикнул Булавин. – И пусть тогда токмо он решает, как делить бахмутскую соль! На то воля Божья!

Толпа глухо, одобрительно зашумела. Вызов был принят по всем правилам. Если бы кто-то из старшины был категорически против самой идеи передать солеварни государству в случае поражения их лидера, то прямо сейчас, на Кругу, должны были прозвучать гневные слова протеста.

Но Круг молчал.

И пусть здесь, в плотных рядах, стояло немало людей, которые ни за какие коврижки не хотели добровольно отдавать золотую соляную жилу русскому царю… Но казаки слепо и истово верили в удачу, физическую мощь и феноменальные навыки рукопашного бойца Булавина. Потому и молчали, будучи абсолютно уверенными, что их сотник сейчас снесет голову заезжему генералу. Типа: сейчас наши городских гонять будут.

Точно такого же, зеркального возмущения не было и среди моих ветеранов-стрелков. Они, прошедшие со мной огонь и воду, верили в меня, пожалуй, в еще большей степени, чем казаки – в своего атамана.

Я тоже в себя верил. И, возможно, я бы не решился на столь безрассудный, с точки зрения кабинетного стратега, поступок, если бы сегодня рано утром мне не удалось негласно, из окна, понаблюдать за тем, как тренируется на заднем дворе Булавин.

Он был объективно хорошим бойцом. Самородком. Рубил лозу с оттягом, двигался мощно, как танк. И мне совершенно не хотелось принижать врожденные, впитанные с молоком матери боевые навыки степных казаков. Но вся эта стихийная, природная ярость неизбежно разбивалась о холодный, научный, системный подход европейской школы фехтования, которую я долгими годами вбивал в свои рефлексы.

Я твердо рассчитывал на то, что моя система боя, моя превосходная физическая форма, помноженная на то, что в последнее время я целенаправленно и много тренировался противодействовать именно скоростной, рубящей сабле своей достаточно тяжелой, универсальной шпагой, – всё это позволит мне одержать верх.

– Сходитесь! – гаркнул изюмский полковник, взмахнув перчаткой.

Первый удар, вопреки моим ожиданиям, был одиночным. Его попробовал нанести сам Булавин.

Я был почти уверен, что этот медведь с первых же секунд рванет напролом и начнет тупо, физически давить меня своей массой и градом тяжелых ударов. И, учитывая то, что у меня была объективно лучшая выносливость и поставленное дыхание, я планировал первое время просто уходить в глухую защиту, кружить по площади и выматывать, поддерживая этот яростный, но быстро сгорающий порыв казака.

Но нет. Булавин оказался хитрее.

С диким гиком он сделал замах саблей. Я просто, почти лениво, сделал мягкий скользящий шаг в сторону с линии атаки. Тяжелая татарская сталь со зловещим свистом рассекла пустой воздух в полуметре от моего лица. И после этого промаха мой противник вдруг резко сбросил темп и стал осторожничать, выцеливая меня исподлобья.

Но это он делал зря. Ой, зря.

Сабля – это оружие инерции. Она хороша против шпаги только в одном случае: если непрерывно, агрессивно бить с силой наотмашь, создавать «мельницу» и не давать возможности техничному шпажисту разорвать дистанцию или, наоборот, войти в ближний бой для нанесения мелких, быстрых колющих и режущих ударов. Остановившись, Булавин отдал мне инициативу.

Я не стал ждать второго приглашения.

Резко подался вперед и показал всем корпусом, что буду тяжело, грубо атаковать сверху вниз, словно рублю оглоблей или кавалерийским палашом. Булавин инстинктивно вскинул саблю в жесткий блок, готовясь принять удар на сильную часть клинка.

Но в последнее, неуловимое мгновение я резко докрутил кисть, меняя траекторию, и сделал молниеносный, змеиный выпад вниз. Острие моей тяжелой шпаги с хрустом подрезало выставленную чуть вперед опорную левую ногу казака.

Я подрезал сухожилие чуть выше пятки. Очень глубоко и невероятно должно быть болезненно.

Булавин охнул, лицо его исказила гримаса дикой боли. Он попытался перенести вес, но левая нога предсказуемо подогнулась. А темная, густая артериальная кровь уже начала обильно, толчками заливать истоптанную пыль майдана под его сапогом.

Не скажу, что в реальной жизни никогда не бывает таких красивых, долгих, звенящих сталью поединков, какие я некогда, в своей прошлой жизни в будущем, видел в исторических фильмах. Бывают. Но настолько редко, что это скорее красивая, театральная случайность, исключение, чем суровое жизненное правило.

Обычно настоящий бой на холодном оружии заканчивается практически сразу, в первые же секунды. Как только начинается. С первой же результативной атаки, с первой же ошибки одного из поединщиков. И Булавин свою ошибку только что совершил.

И уже можно было смело констатировать факт: я де-факто выиграл этот бой. Оставалось только хладнокровно, методично отходить по кругу, изматывать и без того истекающего кровью, хромающего врага, дожидаясь, пока он сам не рухнет от потери сил.

Но это был не наш путь. Тем более здесь, на майдане, перед сотнями суровых зрителей. Этим людям, вскормленным степной войной, нужна была не академичная, скучная тактика на измор. Им нужно было первобытное зрелище. И никто, ни одна живая душа в этом живом кольце не должна была потом сказать в кабаке, что генерал-боярин трусливо замордовал атамана, бегая от него по площади.

С диким, утробным ревом Булавин занес саблю высоко над головой. И ринулся на меня, словно бы в этот миг начисто перестал ощущать боль. Он буквально прыгал ко мне на одной, здоровой ноге, подламывая израненную левую. Но пер, как танк.

– Дзинь!

Тяжелый, оглушительный скрежет стали. Мне все же пришлось жестко, от плеча, принять и отвести своей тяжелой шпагой страшный, рубящий сабельный удар противника.

Отдача сушила кисть. Он был чертовски неплох! Булавин наседал, обрушивая на меня град ударов с такой бешеной, нечеловеческой частотой, что в какой-то короткий, страшный миг я едва не растерял самообладание и не ушел в глухую, паническую оборону.

Но нет… Спокойно.

Я делаю быстрый скользящий шаг назад. Булавин, увлекшись атакой, вынужден, чтобы достать меня, сделать еще один тяжелый, полный шаг вперед… и в этот момент он инстинктивно переносит вес, обращая внимание на простреливающую адскую боль в разрезанном сухожилии.

Именно этого микроскопического сбоя в его ритме я и ждал.