Текст книги "Империя (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Сие есть Царствие Великое, Богом хранимое, – глухо, словно из бездонной бочки, подал голос Патриарх, осеняя себя широким крестным знамением.

– Истинно так, Владыко! – с готовностью подхватил я, оборачиваясь к духовенству. – Но коль мы рубим окно в Европу и выходим на их политический двор, мы обязаны заявить о себе на их языке. Они не понимают слова «Царство». Для них это синоним варварской Азии. Вот что за царство Картли? Сколько его? Малое оно. А не мы ли Третий Рим⁈ Так отчего же Третьему Риму не именоваться Империей⁈

К маю, ко дню рождения Государя, я твердо решил преподнести Петру этот титул. И для себя я давно дал четкий ответ, зачем это нужно. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а в Европу со своими титулами не ходят, как и не ездят в Тулу со своим самоваром. Раз уж мы решили повернуть лицо на Запад, интегрироваться в их торговлю и союзы, мы должны заставить их использовать понятную им, но высшую терминологию.

Понятно, что царство – сильнее по своему первоначальному значению, чем империя. Кто такой император в Древнем Риме? Первоначально? Всего-то предводитель войск, региональный причем, провозглашенный. Царь – Цезарь. Вон мы австрияков цесарцами зовем.

Но титулатура меняется. И граф уже не чиновник в регионе, а герцог не всегда родственник короля.

Империя – это геополитическая заявка. Это удар кулаком по европейскому столу. Это провозглашение: «Москва – Третий Рим, мы – правопреемники истинной веры, и мы – сильнейшая держава континента». Так к чему скромничать?

В той, другой истории, которую я помнил, Россия стала Империей лишь после долгой и изматывающей Северной войны, после окончательной победы над шведами под Полтавой и Ништадтского мира.

Но здесь и сейчас всё было иначе! Мы уже покорили Крым! То, что век считалось невозможным, что казалось еще более сказочным, чем победа над шведами, свершилось – и одно это уже давало бесспорное право на имперский венец.

Мы прямо сейчас успешно бьем шведов – пусть пока не в полную силу, но методично и эффективно. А в папках военного ведомства уже лежат детальные планы новых военных операций.

Разве мы выглядим слабее Священной Римской империи – этого лоскутного, вечно грызущегося одеяла, которое чудом не рухнуло и не скоро вернет былой блеск? Да и на Востоке всё идет по плану. В Албазин вложены колоссальные ресурсы, китайцам будет устроена такая мясорубка, что грядущий всеобъемлющий договор с империей Цин будет продиктован нашими условиями.

– Не признают они Империю нашу в Европах, – скривил губы Матвеев, нервно теребя бороду. – Засмеют только.

– Так они и Царство наше за равное не признают! – жестко парировал я. – А Империю – признают. Никуда не денутся. А не поймут с первого раза – настучим по венценосным головам, вразумим пушками да штыками, пока не подпишут признание!

В иной истории европейцы тоже десятилетиями кривились, отказываясь называть русских царей императорами. Французы и вовсе упирались до последнего. Но признали же! Все до единого. Сила ломит солому.

– А Государь-то сам… что на сие думает?

Этот негромкий, хрипловатый голос прозвучал неожиданно.

Я резко повернул голову. Князь Юрий Алексеевич Долгоруков.

– Государь мыслит, что сие есть благо для России, – твердо ответил я, глядя в выцветшие, но умные глаза старого князя. – Но он никогда не станет об этом просить. Помазанник Божий не выторговывает себе титулы. Или мы, верные слуги и Боярская Дума, сами поднесем ему императорский венец от лица всей земли русской, или Империи не будет.

Я блефовал лишь отчасти. Петр Алексеевич, разумеется, знал обо всём. Такое тектоническое политическое сдвижение не могло готовиться без его негласного одобрения. Выйди мы с этой инициативой без подготовки – он бы просто открестился от нас, выставив дураками. Ему нужна была инициатива снизу. Монолитная просьба элит.

Долгоруков замолчал. Его пальцы, унизанные перстнями, медленно барабанили по резному подлокотнику кресла.

– Я за твою придумку, князь Егор Иванович, – вдруг веско и отчетливо произнес князь.

В палате повисла гробовая тишина. Я едва не поперхнулся воздухом от удивления.

Это было сродни грому среди ясного неба. Долгоруковы! После недавнего Стрелецкого бунта этот древний род катастрофически сдал позиции. Они не смогли вовремя сориентироваться, проявили нерешительность, хотя в первые дни бунта держали в руках серьезные рычаги влияния. После того провала клан Долгоруковых ушел в глухую тень, не отсвечивал и, казалось, смирился с ролью политических трупов.

Я вообще не брал в расчет ни самого Юрия Алексеевича, ни десяток других бояр-статистов, сидящих сейчас за этим столом. И вдруг – такая мощная, открытая поддержка. Спящий лев подал голос. И этот голос мог переломить ход всего совета.

Матвеев тяжело, исподлобья посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Долгорукова. В повисшей тишине было слышно, как потрескивают свечи.

Я читал эти взгляды как открытую книгу. С огромной долей вероятности я понимал, что сейчас происходит в голове царского фаворита. Матвеев пристально следил за событиями, разворачивающимися в Речи Посполитой, и прекрасно помнил печальный опыт Яна Казимира Сапеги, против которого в свое время ополчились почти все знатные магнатские роды.

Не станет Матвеев своего рода Сапегой? Не вызовет ли на себя недовольствие многих? А я?

В нашей Думе существовало то, что я про себя называл «боярским болотом» – большая часть заседающих здесь сановников на деле представляла собой безликих статистов. Но это было то самое стадо, которое, если дать ему внятный повод и сильного вожака, могло превратиться в сокрушительную силу.

И уж точно, если это сопротивление будет организованным, то нынешнему правящему триумвирату – Прозоровскому, Матвееву и Ромодановскому – придется несладко. Сохранение их власти окажется под большим вопросом.

И я был тем самым камнем, который, на какую чашу весов ни положи, гарантированно перевесит другую.

Мой политический вес взлетел до небес после недавней аудиенции. Государь остался крайне доволен тем, как я изящно и бескровно для русских людей замирил ногайцев, да еще и подвел под его руку строптивых черкесов. Мой проект с бахмутской солью Петр Алексеевич и вовсе оценил по достоинству, осознав масштаб грядущих барышей.

Выволочку он мне устроил только за одно – за то, что я своевольно учинил поединок, в котором запросто мог сложить голову, грубо нарушив царский указ о запрете дуэлей.

– Так то не дуэль была, Мин херц, то традиционный казачий круг! – глазом не моргнув, парировал я тогда.

И, не давая царю опомниться, тут же прочел ему целую лекцию по юриспруденции: что есть буква закона, а что – его дух, и какими именно формулировками следует оперировать при составлении уложений, чтобы исключить любое иное толкование, кроме заложенного законодателем.

И тут же мы взяли закон государя и разобрали его, выявляя все лазейки и несовершенство указа. Хороший урок прошел. Чаще нужно разбирать другие законы на предмет их дырявости и двоякости интерпретации. Нужно повышать юридическую сторону законотворчества.

Выкрутился. Государь лишь хмыкнул. Прямой награды в виде чинов или золота я тогда не получил, но то, что мне дали, было стократ ценнее. Под мое личное управление на два года отошли обширные государственные земли и часть личных вотчин Романовых. Условие было жестким: если я покажу там существенный рост сельского хозяйства и мануфактурного производства, то вся сверхприбыль останется мне.

И я покажу. Еще как покажу. Мой первый сахарный завод уже строился, технология экстракции из свеклы была более-менее отработана. А по соседству, чтобы добро не пропадало, возводились масштабные свиные дворы – свекловичный жмых был идеальным, почти бесплатным кормом. Экономика должна быть экономной, а производство – безотходным.

– Хорошо. Будь по-вашему, – голос Матвеева вырвал меня из размышлений. Он тяжело вздохнул, признавая поражение. – Но коронацией и провозглашением Императора займемся мы с Владыкой.

– За свой ли счет? – подначил я Матвеева.

– С тобой на паях, – усмехнулся Артамон Сергеевич, быстро найдясь.

Одновременно Матвеев посмотрел в мою сторону с явным, жгучим осуждением. В этом взгляде читалось: «Что ж ты, ирод, вынуждаешь меня такие радикальные решения принимать?».

Для меня это оставалось загадкой. Почему Матвеев – убежденный западник, человек, который первым сбросил ферязь, облачился в европейское платье и даже сбрил боярскую бороду, – так отчаянно противился титулу Императора? Ведь все факты кричали о том, что Россия уже переросла царские одежды!

– Если никто не против, – я выдержал паузу, позволив своему голосу зазвучать мягко, но веско, – то дозвольте от Русского торгово-промышленного компанейства даровать Государю новую корону.

Возражений не последовало. Особенно вздохнул с облегчением Матвеев. Конечно коронация будет за казенный счет. А казна после войн была не резиновой, и пышные торжества пугали его именно своими расходами.

А новая корона была необходима как воздух. Если древняя Шапка Мономаха была хороша для Великого князя Московского, но уже маловата для Царя, то для Императора требовалось нечто совершенно иное. Нечто такое, что ослепит своим великолепием и заставит подавиться завистью всех европейских послов.

– Вот и славно, – я скрестил пальцы в замок, обведя взглядом Думу. – Значит, пора немедля рассылать приглашения ко всем европейским дворам. Пусть пришлют знать высшего ранга. А за тем, кто прибудет, а кто нос поветру пустит, пускай Таннер проследит. Он сейчас как раз в Польше отирается, на коронации Августа.

Сложилось. В фундамент грядущей Империи был заложен еще один массивный, монолитный блок.

Причем это была не просто внутриполитическая победа. Это была изящная дипломатическая ловушка, проверка на вшивость наших потенциальных «европейских партнеров».

Они не могут не понимать политического веса этого события. По тому, кого именно они пришлют в Москву – принца крови, захудалого графа или вообще проигнорируют приглашение, – мы безошибочно определим их истинное отношение к России. И на основе этого выстроим свою будущую стратегию.

Я внутренне усмехнулся, предвкушая, как ужом на сковородке теперь будут вертеться австрийцы. Габсбурги спят и видят, как бы чужими руками раздуть пожар, всячески подговаривая малороссийских казаков на новый бунт против Москвы. При этом в открытую войну они вступать боятся.

Приглашение на коронацию Императора станет для них цугцвангом. Приехать и признать титул – значит усилить наши позиции. А если они осмелятся проигнорировать это приглашение… что ж, это будет равноценно официальному признанию себя враждебной страной.

А с врагами Третий Рим разговаривает уже совсем на другом языке. На языке пушек.

Иезуитства ради мелькнула мысль: а не послать ли официальное приглашение на имперскую коронацию еще и османскому султану? Тонкая, издевательская пощечина Блистательной Порте. При том, что моя разведка уже докладывала: некоторые отборные турецкие подразделения, стоявшие в Сербии, начали скрытную передислокацию в сторону Аккермана, готовясь форсировать Дунай в районе Журжи. Явно же в гости к нам заглянуть собираются. Что ж, пусть приезжают. Встретим.

Глава 16

Москва.

19 апреля 1685 года.

Часть бояр ушла. Статисты. Но побывать на таком судьбоносном совещании – уже в копилку. Всегда же можно сказать государю, или своим внукам, что и я там там был мед-пиво пил. Нет, как раз меда и пиво, но скорее вино и алкоголь моей мануфактуры, пить будут уже избранные.

Я качнулся в кресле и всем своим видом – легким постукиванием пальцев по столешнице, взглядом на напольные часы – стал показывать, что сильно спешу и предпочел бы уже покинуть это почтенное собрание.

– Спешишь куда, Егорий Иванович? – прищурился Матвеев, заметив мои маневры. – Не уделишь нам больше времени своего? Али заждалась зазноба какая?

– Пущай бы и побегал, – вновь неожиданно подал голос Долгоруков, выступая на моей стороне. – А то мы с тобой, Артамон Сергеевич, по молодости лет от дел не бегали?

– Всяко было, – глухо усмехнулся Матвеев.

Он по старой, многолетней боярской привычке потянулся рукой к подбородку, чтобы огладить бороду, но пальцы скользнули по гладко выбритой на европейский манер коже. Артамон Сергеевич раздраженно дернул щекой.

Я едва заметно улыбнулся. Что это? Два старых политических волка решили примириться у меня на глазах? Судя по всему, именно так. Впрочем, я не питал иллюзий, что это кардинально меняет политические расклады в государстве. Просто один из старейших, но при этом весьма знатных бояр официально примкнул к правящей коалиции. Или, по крайней мере, обозначил готовность это сделать. В византийских кулуарах московской политики в подобных полунамеках и случайных фразах скрывалась бездна смыслов.

– Не могу заставлять ждать польскую королеву и Ее Высочество Софью Алексеевну, – поднявшись, я чуть поклонился Думе. – Имею с ними важный разговор.

Это была правда. Конечно, на традиционных боярских застольях, одно из которых намечалось сегодня, тоже нужно было изредка присутствовать – ради связей и нужных слухов. Но дел навалилось столько, что я, как белка в колесе, пытался поспеть везде.

Помимо встречи с монаршими особами, мне еще предстояло проконтролировать, как взял бразды правления новый управляющий Русской торгово-промышленной компании. Человек он, бесспорно, опытный, акула купеческого мира, и вполне мог бы уже сейчас без надзора прибирать к рукам все дела своего отца, но я свято чтил золотое правило: «доверяй, но проверяй». С Собакиным, которого готовят к отправке со стрелецким отрядом на Дальний Восток, ведь правило сработало.

Выйдя на свежий воздух, я взлетел в седло своего аргамака. Окинул взглядом двор усадьбы Матвеева, где проходил совет, и в очередной раз хмыкнул, поразившись тому, насколько русское боярство, дорвавшись до новшеств, стало исступленно подражать европейцам.

Вон, прямо по центру двора, среди московских сугробов и мартовской грязи, высится мраморная статуя какого-то античного голого мужика у фонтана. А дворня сейчас остервенело пытается разбить вокруг нее «английский парк» с геометрически правильными газонами.

Выехав за ворота, я задумался. Какую же колоссальную площадь в Москве занимают усадьбы Матвеева, Долгорукова, да и моя собственная. Город безмерно растянут вширь, драгоценная полезная площадь занята бесконечными заборами, садами и конюшнями. Это было крайне непрактично с точки зрения логистики и урбанистики.

Но я одернул себя. Если сейчас попытаться провести реновацию – урезать боярские землевладения в столице ради строительства мануфактур или общественных заведений – поднимется такой шквал негодования, что я вмиг из героя-миротворца превращусь в изгоя и врага государства. Всему свое время. По-немногу нужно этим заниматься. Но не наступая боярам на пятки, не множить проблемы на пустом месте.

Встреча с двумя влиятельнейшими женщинами эпохи была назначена в московской резиденции Марии Казимиры Собеской.

Едва переступив порог ее дома, я замер. Вдовствующая польская королева превратила свои покои в нечто невообразимое. По сути, если не считать тех колоссальных культурно-исторических ценностей, что мы сейчас массово скупали в Европе в ходе Великого посольства, именно этот дом можно было считать первым в России настоящим музеем искусств.

Стены были плотно увешаны полотнами. Я наметанным взглядом выцепил несколько весьма недурных картин, которые можно было смело отнести к голландскому Возрождению, хотя имена авторов были мне не знакомы.

– Ваше Величество, – я учтиво склонился, целуя протянутую, все еще весьма изящную для женщины ее возраста руку Марии Казимиры.

Затем повернулся ко второй гостье:

– Ваше Высочество.

К русской царевне Софье Алексеевне политес требовал обращаться именно так.

Выпрямившись, я невольно задержал взгляд на Софье. Царевна была облачена в поразительное платье. Это был смелый, почти дерзкий симбиоз классического русского стиля и передовой европейской моды.

Я давно начал замечать этот зарождающийся тренд: столичные аристократки, способные позволить себе первоклассных портных, формировали совершенно новую эстетику – на стыке французской смелости, польской роскоши и русских традиционных элементов.

Наряд Софьи Алексеевны венчал изящный, стилизованный кокошник – сильно уменьшенный, расшитый жемчугом и не скрывающий, а подчеркивающий сложную европейскую прическу. Платье сидело почти по фигуре, но с легкой «изюминкой» старомосковского кроя рукавов.

«Нужно будет непременно выведать у нее, что за гениальный мастер пошил эту диковину, – мысленно сделал я зарубку в памяти. – Уверен, нечто подобное будет фантастически смотреться на моей красавице-жене».

– Вы заставили нас ждать, князь, – с легким, но обманчиво-мягким польским акцентом произнесла Мария Казимира, указывая мне на кресло напротив. – Надеюсь, судьбы мира, которые вы там решали с боярами, стоили нашего терпения?

– Князь…

Тонкий, почти хрустальный девичий голосок заставил меня обернуться. Передо мной, в безупречно исполненном, изящнейшем книксене замерло милое создание. Этому невозможно было просто научиться у танцмейстера – с такой врожденной грацией, с таким идеальным наклоном головы и плавным движением складок тяжелого шелка нужно было только родиться.

Сыновей здесь, в Москве, у Марии Казимиры Сабеской не было. Я знал, что они уже в школе Петровой с государем обучаться начали, ну и зачислены во Второй Преображенский полк поручиками оба.

Зато при ней находилась ее дочь – юная Тереза Кунегунда.

Я учтиво кивнул девочке, а мой мозг уже лихорадочно просчитывал ситуацию. Я прекрасно понимал, зачем старая польская интриганка устроила эту мизансцену. Мне не просто представили дочь, с ней-то я был уже знаком, – мне продемонстрировали товар лицом. Мария Казимира, лишившись варшавского трона, определенно вынашивала дерзкий план: усадить свою кровинку на трон московский, выдав ее за Петра Алексеевича.

Рассматривал ли я подобный вариант всерьез? Скорее нет. Хотя особого отчуждения или неприязни подобная идея у меня не вызывала. Девочка действительно мила, черты лица обещают в будущем редкую красоту, стать угадывается уже сейчас.

Но… тут вступала в права природа и вкусы самого Государя. Зная Петра, я понимал: для него критически важно, чтобы некоторые женские прелести были, скажем так, весьма выдающимися и пышными, а польская принцесса обещала вырасти скорее утонченной тростинкой.

Впрочем, я помнил ее по иной истории. Эта «тростинка» впоследствии железной рукой помогала мужу управлять Баварией. Она быстро нашла свою политическую нишу, никогда не путалась под ногами у супруга, вела поразительно активный образ жизни и обладала стальным стержнем. Идеальная жена для государственного мужа. Но для Петра ли?

– Дамы, – я мягко, но настойчиво прервал затянувшуюся паузу, поворачиваясь к Марии Казимире и царевне Софье Алексеевне. – Оставим политес. Время не терпит. Давайте детально обсудим те предложения, о которых мы ранее с вами лишь переписывались.

Я опустился в предложенное кресло с высокой резной спинкой. Задумали мы дело поистине небывалое, тектоническое. Вернее, как: я был обеими руками «за», но хитрость заключалась в том, что идею создать первое в России светское учебное заведение исключительно для девочек высказали «они сами». Своего рода Смольный институт благородных девиц, задолго до Екатерины Великой. Пусть он будет называться не Смольным, но самую суть и даже терминологию я намеревался сохранить.

– Нынешняя московская девица, князь, не ведает ни того, как в танце по залу пройти, ни как веер держать, ни, тем паче, как светскую беседу с мужем и его гостями вести, – начала наступление Мария Казимира. Ее польский и одновременно французский акцент придавал словам особую вкрадчивость. – Они дичатся европейского платья, словно это вериги!

– Да куда ж сие годится, Егорий Иванович! – тут же подхватила Софья. В отличие от утонченной полячки, русская царевна рубила сплеча, грубо и по-свойски. – Намедни на ассамблее глянула я на боярских дочек. Напялили корсажи немецкие, а носить не умеют! Спины горбят, дышат как загнанные лошади, а чуть наклонятся – так у них, прости Господи, сиськи из платья прямо в суп валятся! Срамота одна, а не Европа!

Я едва скрыл улыбку, прикрыв рот ладонью. Они с жаром убеждали меня в том, в чем я был убежден гораздо сильнее их обеих.

Но я позволял им играть эту роль. Я кивал, хмурился, делал вид, что сомневаюсь и лишь под тяжестью их неоспоримых аргументов сдаю позиции. Это была элементарная политическая страховка. Если Боярская Дума или, не дай Бог, сам Петр Алексеевич вдруг взбеленятся из-за столь радикального новшества, я с чистой совестью разведу руками: «Государь, бес попутал! Женщины одолели, умолили. Я лишь технически посодействовал».

Мне не хотелось в очередной раз выступать в роли единоличного Потрясателя Вселенной. И без того при моем непосредственном участии хребет традиционного Домостроя уже трещал по швам.

Я не был наивным идеалистом. Я понимал: нельзя за один день совершить гигантский скачок в эмансипации и поставить женщину в обществе наравне с мужчиной. Это было бы просто глупо, учитывая косность XVII века. Вытащи сейчас боярскую жену из терема, поставь посреди площади – она же ослепнет от солнца и забьется в истерике, не понимая, куда ей идти.

Как бы обидно это ни звучало для защитников женских прав из будущего, но пока для этих затворниц огромным прогрессом будет просто выйти из душного терема и начать гулять по двору собственной усадьбы. А уж потом – осторожно заглядывать за высокий забор. Царские приемы и ассамблеи наглядно показали: русское общество выглядит комично и нелепо, когда пытается слепо, без подготовки натянуть на себя европейские традиции.

Девочек нужно было системно учить. Элементарному этикету. Умению поддержать светский и дипломатический разговор. Умению со вкусом одеваться. И не выпячивать все свое естество, а вот так, как сейчас Софья, комбинировать, выглядеть элегантно, но скромно по европейским сисячным лекалам.

И, что я считал самым важным – нужно учить девиц управлению большим хозяйством на новый, просвещенный лад, чтобы именно они внедряли в вотчинах новые сельскохозяйственные культуры и мануфактуры. Ведь даже в самые дремучие времена Домостроя там, где мужчина надувал щеки и искренне верил, что держит всё под контролем, за его спиной торчали хитрые ушки истинной хозяйки положения – его жены. В будущем это не изменится, а лишь усугубится.

И еще… Мужчина, а он должен быть на службе, не способен физически уделять достаточно внимания хозяйству. Так что его жена, если будет понимать, что «хлебного дерева» не существует и что что с куста сорвать пряник нельзя – уже в копилку развития России.

– Убедили, дамы, – я тяжело вздохнул, словно сдаваясь, и хлопнул ладонями по коленям. Прошел ровно час наших жарких дебатов. – Академии благородных девиц – быть!

Лица обеих женщин просияли. Софья Алексеевна и Мария Казимира, как мы и условились в кулуарах, брали на себя всё финансовое бремя проекта, так что самый острый вопрос – казенные деньги – отсекался на корню. Более того, хваткая Софья через своих доверенных людей уже присмотрела потрясающую, просторную усадьбу с большим парком совсем недалеко от Китай-города. Место было идеальным.

– Осталось только облечь сие в красивую бумагу, составить прожект устава и подать Государеву оку на утверждение, – резюмировал я, поднимаясь с кресла.

Прощаясь, я еще раз искоса бросил взгляд вглубь залы. Девятилетняя Тереза Кунегунда сидела у огромного окна, в лучах послеполуденного солнца, и с подчеркнуто серьезным видом читала толстую книгу на французском языке.

«Старается девочка. Показывает себя, демонстрирует образованность», – с усмешкой оценил я потуги юной принцессы. А ведь у нее действительно есть кое-какие шансы примерить императорскую корону.

Петр еще молод. Года четыре-пять он будет тешиться мимолетными связями в Кукуе, строить корабли и особо не задумываться над серьезной женитьбой. Государству, бесспорно, нужен законный, железный Наследник. Но, глядя на эту читающую девочку, я вдруг подумал: а может, русскому государству не менее важно, чтобы его первый Император был просто по-человечески счастлив в браке? При мудрой жене браки счастливы чаще, чем когда жена дура.

Я уже взялся за витую бронзовую ручку дверей, собираясь откланяться, когда тяжелые створки вдруг резко, без стука распахнулись мне навстречу.

На пороге, тяжело дыша и сбивая ногами дорогие персидские ковры, стоял знакомый мне человек из команды Игната. Его мундир был забрызган весенней грязью, а лицо приобрело пепельно-серый оттенок. Игнорируя присутствие бывшей польской королевы и русской царевны, он впился в меня безумным взглядом.

– Ваше сиятельство… Князь! – выдохнул он, срывая с головы треуголку. – Дядька Игнат прислал за вами. Срочно!

– Что стряслось? – мой голос лязгнул, как взводимый курок.

Я наклонился к нему.

– Ваше сиятельство, шпиена обнаружили. Нет… перехватили два письма. Зело важные, как сказал дядька, – сказал служивый.

Мне все же показалось, что он перестарался с эмоциями и слишком уж резко отреагировал на письма и приказ Игната. Но все же… Шпионы… И многое же зависит от того, что в них.

* * *

Я сидел в полумраке кабинета, подсвеченного лишь неровным, подрагивающим пламенем восковых свечей, и вчитывался в перехваченное письмо. Периодически я переводил тяжелый взгляд на его точного близнеца, лежащего рядом на массивной дубовой столешнице, но написанного уже на немецком языке. Шуршание плотной бумаги казалось в тишине комнаты неестественно громким.

Я смотрел на эти аккуратные строчки и думал о своем невольном влиянии на современность. В частности, о том, насколько мое появление в этом мире подстегнуло развитие разведывательных систем и откровенного, профессионального шпионажа. Ведь в этом донесении, написанном шведской вязью и предназначавшемся для Стокгольма, указывались критически важные для нас сведения. Государственные тайны, которые я собирался хранить за семью печатями.

И теперь приходилось ломать голову: кто же мог проболтаться? Впрочем, судя по тексту, источник был не один. Кто-то неведомый искусно собирал разрозненные слухи по крупицам и владел совершенно нездешним, пугающе совершенным навыком анализа и систематизации получаемых сведений.

– Есть мысли, кто это? – тяжело вздохнув, я отложил письмо и посмотрел на Игната.

Старик стоял у окна, наполовину скрытый густыми тенями, опираясь двумя руками на свою кованую трость.

– Есть… – неохотно, словно выдавливая из себя слова, глухо отозвался он.

– Ну? – я в недоумении развел руками. – Кто?

– Дозволь мне, Егор Иванович, сперва самому проверить, – упрямо сжав губы, попросил Игнат. – Приведу к тебе на веревке татя.

Я откинулся на высокую спинку кресла, впившись в него пристальным взглядом.

– А сколько у тебя было в цифрах по испытанию на воинские и тайные науки? – прищурившись, спросил я.

Игнат заметно замялся, отведя глаза в сторону. Он промолчал, но я-то сам прекрасно помнил эту цифру. Четыре. По десятибалльной шкале.

В свое время я решил устроить жесткую, современную систему тестов для оценки своих людей. Она включала всё: теорию, бег, искусство маскировки, точность и скорострельность стрельбы, навыки выживания – все те дисциплины, что были важны для идеального универсального бойца.

За каждый навык выставлялся свой коэффициент, затем испытания суммировались, вычислялось среднее арифметическое. И у Игната, при всем его изворотливом уме, этот показатель равнялся четверке. Он никогда не был полевым силовиком. Хотя, справедливости ради, для примера мы прогоняли через полосу препятствий профессиональных солдат из иноземных полков, и у большинства из них показатель едва дотягивал до тройки. Вот такие высокие требования у нас. И снижать их я не собираюсь.

Но всё равно. Взять того же Ваньку Пулю, одного из моих молодых телохранителей. Его результат оказался почти идеальным, вплотную подбираясь к абсолютной десятке. Так кому в здравом уме я должен был поручить оперативную часть операции по поимке шведского, австрийского или бог его знает какого еще опытного шпиона?

– Ты мне дорог как организатор, – мягко, но с нажимом произнес я, подавшись вперед. – Как человек, который будет железным кулаком держать всех тех, кто нынче у нас обучается. С твоей больной ногой по подворотням не побегаешь. Стреляешь ты тоже неважно. Но зато ты думаешь. Видишь то, что скрыто от других, замечаешь мельчайшие детали. Вот твоя главная опора и то, чем ты должен заниматься – мозговой центр! А уж брать шпионов – пусть другие берут.

– Ты не понял, Егор Иванович, – покачал головой Игнат, шаркнув ногой по половице. – Я ведь не о том, чтобы его крутить да вязать. Мне его раскрыть нужно. А без того, чтобы лично с ним слово иметь, глаза в глаза, такое не выйдет.

– Вводи в работу Ваньку Пулю. Просмотрели мы парня, а он вон каким талантом оказался, – отрезал я.

Сказал это и невольно улыбнулся. Мое тестирование – казалось бы, сухие математические цифры, которые оно выдавало, вкупе с тщательно и грамотно подобранными испытаниями – выявило едва ли не с десяток уникальных ребят. Богата земля русская на самородков. Нужно только уметь их вычислять.

Со всеми ними я уже успел переговорить лично. Времени на это ушло немного. Есть в этой исторической эпохе одна удивительная особенность: здесь человека видишь насквозь и распознаешь его истинную суть буквально за несколько минут живого общения.

Всё дело в том, что в семнадцатом веке существует колоссальная, выразительная пропасть между человеком образованным и необразованным. Но где-то там, посередине, обитает особая каста. Парни, от природы наделенные звериной сообразительностью, пусть порой не умеющие ни считать, ни писать. Для меня именно они были тем материалом, который нужно развивать, образовывать. И тогда они с легкостью переплюнут любых хваленых спецов в тех навыках, которые сейчас жизненно необходимы мне и России.

Вот и Ванька. Девятнадцать годков от роду, грамоте не обучен, а прорвался в мою школу диверсантов в Соколиной усадьбе и всего за год выбился в полусотники. Считай, в прапорщики. Хотя официально он еще даже не был включен в тот реестр, который я каждые полгода подавал государю, чтобы легализовать своих людей.

Уже одно это значило очень многое. А я за текучкой дел и не уследил за его успехами. И Игнат не уследил. Помнится, ставший подполковником Касем что-то говорил мне о нем и еще об одном смышленом парнишке, но я тогда слишком спешил принять участие в Великом посольстве, закрутился и не придал значения.