Текст книги "Империя (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Что бы ты ни какие вопросы не задавал, но пусть Ванька Пуля лично возьмет этого шпиона, – твердо сказал я, возвращаясь к реальности.

Сказал – и тут же увидел, как дрогнули морщины на лице старика, как Игнат заметно расстроился, еще сильнее ссутулившись над своей тростью.

Пожилые люди – а уж я-то знал это наверняка, памятуя опыт прошлой жизни – всегда очень болезненно и остро переживают моменты, когда им кажется, что их отлучают от дел, списывают со счетов или забывают про них. Для Игната было исключительно, жизненно важно чувствовать свою необходимость, оставаться полезным там, где горячо – на самой передовой невидимой войны.

– Никто не вечен под луной, дядька Игнат, – мой голос смягчился. Я обошел массивный стол и встал у окна, глядя на затянутое тучами серое небо. – Но мы должны жить двумя материями. Всегда думать о том, что мы оставим своей Родине, своему Отечеству, но и не забывать о том, что оставим своим детям. Нас не станет – кто тогда таких шпионов ловить будет?

Игнат горько, надтреснуто усмехнулся. В гулкой тишине кабинета этот смешок прозвучал особенно тяжело.

– Легко тебе говорить… Да и смешно мне слушать, когда такой молодой, как ты, о смерти рассуждает. Это мне впору о ней думать. Это мой удел…

Я резко повернулся к нему. Пламя свечи в бронзовом шандале качнулось от моего движения, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, рваные тени.

– Не сосчитать, сколько раз было, когда я по самой грани жизни и смерти хаживал, – жестко ответил я, глядя прямо в его выцветшие глаза. – Тот, кто много делает, кто прорывается вперед, пробивая лбом стены, всегда встречает сопротивление. Это закон Божий, закон природы и человека. На наше Отечество надвигается буря, Игнат. Черная, безжалостная буря. И я должен быть внутри этой стихии, чтобы либо сгинуть в ней окончательно, либо помочь ее развеять.

Старик замер, вслушиваясь в эту звенящую убежденность, от которой, казалось, даже воздух в комнате стал плотнее.

– Да-а… Тебе бы книги писать, так сказал, – задумчиво, с легкой протяжностью произнес Игнат, качая седой головой.

– Так пишу уже! – искренне усмехнулся я, сбрасывая повисшее напряжение.

Я подошел к столу, кончиками пальцев коснувшись стопок исписанной бумаги. По крайней мере, я уже действительно пишу историю Государства Российского. Мне хотелось – нет, мне было стратегически необходимо – задать в этом отношении правильный вектор. Выставить нужные акценты так, чтобы историческая наука работала на державу, воспитывала поколения, а не била государству в спину. Это, наряду с газетами, важнейшая часть идеологии, без которой великому государству ну никак нельзя.

Так что, где и когда только появлялось свободное время, я по крупицам вспоминал всё, чему когда-то учился в школе, а затем и в академии. Прямо сейчас в Следственной комиссии работал целый отдел, занимавшийся сбором и изъятием из множества монастырей различных исторических источников. Масштаб этой кропотливой работы до сих пор по-настоящему удивлял меня самого.

К примеру, что было весьма странно и удивительно, в Троице-Сергиевой лавре нашлась так называемая Полоцкая летопись. По крайней мере, события до самого конца двенадцатого века там описывались настолько подробно, живо и кинематографично, что ничуть не уступали ни Киевской летописи, ни даже сводным текстам «Повести временных лет».

И таких спасенных из небытия, пахнущих древней пылью и воском документов было немало. Я, пользуясь своими знаниями из будущего, создавал своеобразный каркас, ту самую «рыбу». А «мясо» на эти кости наращивали уже мои писари, усердно скрипя перьями. Они искали подтверждения моим тезисам в источниковой базе, а иногда, случалось и такое, аргументированно их опровергали.

Главным моим, непреклонным требованием были обязательные сноски и ссылки на оригиналы. Без этого строгая наука превращалась в дешевую сказку. Тексты тщательно переписывались, дублировались, сверялись. Я даже выделил немалые личные деньги, чтобы наиболее важные исторические документы были отпечатаны в типографии тиражом не менее ста экземпляров каждый. А еще лучше – собрать их в единый, фундаментальный сборник.

Могу сказать одно, и сказать с абсолютной уверенностью (пока еще эта монументальная работа только шла): историю России не нужно выдумывать или приукрашивать, чтобы сделать ее славной. Она славная и есть. Да, зияли в ней некоторые спорные моменты, в которых я и сам еще до конца не разобрался – как, например, с монголо-татарским игом, и было ли оно вообще в том виде, как нам преподавали. Но в остальном – это бесконечная череда великих побед, свершений и грандиозных страниц. Хотя… еще больше там скрывалось подлых предательств соседей.

– Ладно, пошли пообедаем, – я хлопнул ладонью по дубовой столешнице, возвращаясь к делам насущным. – Дядька Никанор прибыл. Думаю, что вам обоим есть о чем поговорить, уже давно, небось, вместе не работали. Да и Аннушка сегодня расстаралась на славу, обед должен быть богатым.

Игнат, медленно поднимаясь со стула и перенося вес на костяную ручку трости, хитровато прищурился.

– А то у тебя, Егор Иванович, дети по полкам жрать просят, – усмехнулся он в седые усы. – Чай, уже не беднее иных именитых бояр стал. А если хорошенько потрусить мошну твою, так, может быть, и с самим Матвеевым сразился бы за первенство – кто из вас более золота в сундуках имеет.

Я лишь повел плечом, выходя вслед за ним в слабо освещенный коридор. Может быть. Всё может быть. Вот только если кто-то из этих вельмож держит свои несметные богатства в кубышках да гноит в подвалах, то я поступаю иначе. Конечно, я сформировал определенный запас прочности, чтобы уж точно мои дети с голоду никогда не помирали да не знали большой нужды. Но все остальные, до последней копейки, свободные деньги я безжалостно вкладываю в развитие заводов. Оправдываться за свое богатство мне не перед кем – оно кует будущее этой страны.

Глава 17

Соколиная усадьба.

20 апреля 1685 года

Разговор продолжался. Игнат, судя по всему, затаил обиду и мне было не приятно это понимать. Словно бы перед отцом хотелось оправдаться. И был бы кто другой передо мной, так гнал бы я все эти эмоции. Но с Игнатом расслабиться можно. Мне… никому иному из мужей. И то, думаю, что если бы я иначе относился к Анне, к своей любимой жене, то Игнат… А иметь такого во врагах опасно.

– А слыхал ты, что я Фатьянову, нынешнему главе нашего компанейства, давеча передал из своих личных денег ровно сто тысяч на обустройство сразу пяти новых заводов? – спросил я, чувствуя, как во мне просыпается совершенно нерациональное, глупое желание как-то оправдаться за свое колоссальное богатство.

В прошлой, навсегда отгоревшей жизни у меня не раз появлялась возможность кардинально улучшить свое благосостояние. Настолько, чтобы если и не купаться в роскоши, то, по крайней мере, иметь тугие пачки купюр на всех полках. Но там, в двадцатом веке, это всегда было сопряжено со сделкой с совестью: откровенным предательством самого себя и, пусть косвенным, но предательством Родины. Закрыть глаза там, где влиятельные люди попросили, взять взятку, подписать нужный акт…

На такое я пойти не мог. А вот в этой эпохе, обладая разумом, хладнокровием и знаниями человека из будущего, получалось зарабатывать много. Честно, не воруюя, но неприлично много. И отчего-то мне перед самим собой было стыдновато. Будто от пролетариата я откололся, обуржуился в край, превратившись в того самого капиталиста-эксплуататора. Есть во мне еще эманации большевика.

Мы неспешно спускались по широкой дубовой лестнице в столовую. Тусклый свет слюдяных окон ложился на тяжелые ступени, выхватывая из полумрака наши вытянутые тени.

– Ох, и доиграемся мы с этими заводами, что ставим ближе чем на сотню верст к землям Строгановых, – глухо, с мрачной предзнаменованностью посетовал Игнат, тяжело опираясь на перила.

Я резко остановился. Внутри тугой пружиной скрутилась холодная ярость.

– Вот именно в этом направлении ты и должен землю рыть, Игнат! Не за мелкими сошками бегать, кого мы в шпионаже подозреваем – на столичных топтунов молодых псов хватит. А ты должен землю грызть! Ты мне должен Строгановых с потрохами сдать! – процедил я, скрипнув зубами так, что желваки заходили на скулах. – И отомстить мы им обязаны за то, что наши люди пропали там, на Урале. Ведь убили их. А там глухомань: леса бескрайние да топи с камнем и горами, вот они всё на болота и дикого зверя списывают, мол, сгинули без вести!

Ситуация складывалась исключительно сложная. Да, объективно мы наступали именитому роду Строгановых прямо на пятки, вторгаясь в их вотчину. Но ведь делали-то мы общее дело, государственное, промышленность поднимали! И если бы Строгановы сами не начали эту подлую, необъявленную войну исподтишка, то я бы и не подумал готовиться к ответным силовым акциям.

Кто именно напал и кто дотла спалил две деревеньки, что срубили возле строящегося завода Никиты Алтуфьева? Доказать это юридически вряд ли получится. Хотя оперативные сведения уже имелись. Один из пойманных поджигателей, трясясь от ужаса в подвале, скулил и рассказывал, что приезжали от «большого человека» люди в дорогих кафтанах. Привезли много серебра и щедро раздали его местным племенам, чтобы эти несмышленые дикари взяли факелы и пустили красного петуха. За горсть монет да за стадо коров продали чужие жизни.

Нужно быть полным, непроходимым идиотом, чтобы не сложить два и два: кто именно в том диком регионе обладает достаточным влиянием, чтобы выдать стадо коров и мешки денег ради уничтожения конкурента? Завода, который возводился в полутора сотнях верст от той границы, что по кадастровому реестру считалась строгановской. Фамилия этих подлецов витала в воздухе, густым пеплом оседая на моих бумагах.

Строгановы искренне считали, что земли по государеву кадастру – это лишь ядро, база их могущества. А сама их власть и право карать должны простираться куда дальше: и на восток, в Сибирь, и на юг. Но меня их амбиции волновать не должны. Мне нужен металл.

Правда, защита строек теперь обходилась астрономически дорого. Пришлось спешно перебрасывать на Урал четыре сотни крепких, обстрелянных охранников, да еще и вооружать полсотни из них новыми, дальнобойными винтовками нашего производства. Теперь им было чем не просто отбиться от нанятых поджигателей или людоловов, которые «совершенно случайно» объявились в тех краях, но и, при необходимости, нанести сокрушительный ответный удар.

Мы уже подошли к резным дверям столовой, из-за которых доносился густой аромат жареного мяса. Игнат вдруг выбросил вперед руку с узловатыми пальцами, преграждая мне путь.

– Может, пора уже, Егор Иванович, кровь пустить немного Строгановым? – тихо, но с пугающей сталью в голосе спросил старик, заглядывая мне прямо в глаза.

Я тяжело вздохнул, въедливо всматриваясь в изборожденное глубокими морщинами лицо мудрого особиста.

– Уничтожать Строгановых, дядька Игнат, нужно красиво. По закону и с политическим изяществом. Ты же пойми: если мы сейчас в открытую обрушим на них свое оружие, то остальные бояре в Думе мгновенно решат, что при любом малейшем споре я и их родовые усадьбы жечь начну. Совладаем ли мы супротив всего боярства разом? – я выдержал паузу, наблюдая, как меняется взгляд Игната. – Вот, вижу, что сам понимаешь – не совладаем. Да и не нужна нам сейчас внутренняя гражданская война. Ты же посмотри, что в Речи Посполитой по соседству творится! Заигрались в шляхетские вольности, повоевали между собой на радость врагам. Ослабили державу свою настолько, что сейчас, если бы мы только захотели, просто вошли бы маршем и забрали все те земли, что испокон веков русскими звались и зовутся поныне. Без единого выстрела почти забрали бы.

– Пока мы, как дьяки приказные, собираем доказательства их преступлений, они безнаказанно жгут наши деревни! – Игнат сегодня был на редкость упертым, воинственным, словно старый боевой пес, почуявший запах крови. – Да и собрано у нас уже немало! Там на добрый десяток колов посадить можно, и четвертование на площади для острастки назначить!

Я покачал головой, берясь за прохладное медное кольцо на двери столовой.

– Ну, допустим, вышибем мы Строгановых. Физически уничтожим. И что дальше? В тот же день огромный поток доходов в казну России иссякнет. Встанут солеварни, замрет пушной промысел. Да, я прекрасно понимаю, что львиную долю богатств они забирают себе, но государственная машина без их поставок сейчас забуксует…

– Да я разумею я… Но вот чую, что промедление токмо крови и прибавит, – сказал Игнат, когда мы уже вошли в столовую.

– Дядька Игнат, ты это чего о крови за столом да при мне? – обрушилась на него моя женушка.

– Прости, Аннушка… Бесы старого попутали.

– То-то… Садитесь, снедать будем, да говорить о все добром. А то вы о крови, да о крови… – Анна посмотрела на меня. – Все по королевам да царевнам шастаете…

Игнат тут же попробовал оправдаться:

– Я не…

– Да при чем тут ты… – Анна смотрела мне прямо в глаза.

– Хорошо… – догадался я куда клонит жена. – И тебе доброе занятие найду, голуба моя.

Я рассмеялся. Уж больно не шла такая напускная злость моей жене. Видно было, что играет, но так… сама засмеяться хочет. Вот тут и прорвался из нас смех.

* * *

Москва.

23 апреля 1685 года

Аптекарь Хендрик фон Ларге только что вернулся в свой дом после очередного выезда. По официальной версии, он посещал терем боярина Бориса Прозоровского, дабы лечить от неведомого, но очень тягостного недуга его супругу. Могло бы показаться и такое…

И нет, скучающая боярыня вовсе не искала в лице статного аптекаря иноземного любовника, пока ее муж пропадал с Великим посольством и готовился отбыть в Варшаву на коронацию польского монарха. Такая откровенно греховная мысль даже не смела закрасться в голову воспитанной в строгих традициях женщине.

Однако некая тайна, прочная и пикантная, все-таки связывала набирающего вес в Немецкой слободе аптекаря и жену главы русского дипломатического ведомства.

Фон Ларге был мастером иных иллюзий: он предоставлял знатным московским дамам эксклюзивные косметические услуги. В его тяжелом кожаном саквояже прятались чудесные мази и кремы с ароматом розовой воды, которые возвращали коже бархатистость и разглаживали морщины. А свинцовые белила, которыми из-под полы приторговывал Хендрик, и вовсе считались лучшими во всей Москве – они ложились на лицо идеальным, фарфоровым слоем.

Но в этом ремесле крылся один важнейший психологический нюанс, которым виртуозно пользовался расчетливый шпион. Дело в том, что русские знатные женщины, чья жизнь веками ограничивалась лишь взглядом в слюдяное окошко терема, до крайности стеснялись ухода за собой. Наносить помаду, румяна или белила – пусть последние и были в ходу еще при государе Алексее Михайловиче – считалось делом постыдным, граничащим с грехом гордыни и блуда.

Женщина, искренне верящая, что совершает нечто преступное перед Богом и обществом, готова пойти на всё, лишь бы ее маленький секрет не покинул стен будуара. В обмен на молчание аптекаря и новую баночку ароматной мази боярыни с легкостью выбалтывали всё, что знали. Они без тени сомнений пересказывали, а иногда и прямо зачитывали Хендрику те письма, что слали им из Европы высокопоставленные мужья. Могли в красках пересказать дорожные байки, привезенные доверенным человеком Прозоровского, который месяц назад вернулся из Великого посольства с караваном ценностей и обозом нанятых иноземных мастеров.

Чаще всего это была пустая светская шелуха, не несущая в себе никакой государственной тайны. Но Хендрик фон Ларге обладал ледяным, математическим умом. Он умел собирать мозаику, вычленять крупицы нужной информации из потока бабьей болтовни, сопоставлять разрозненные факты и делать поразительно точные выводы.

Так, например, ему не составило никакого труда высчитать, сколько именно тысяч метров бинтов, сколько хирургических пил и походных медицинских сумок заказала русская казна. Суммируя данные о том, сколько лазаретов прямо сейчас спешно оборудуется на западном направлении, шпион пришел к железному выводу: в России тайно формируется огромная армия численностью не менее чем в шестьдесят тысяч штыков. Позже эту пугающую цифру косвенно подтвердили и московские душегубы с Хитровки, которым Хендрик через подставных лиц щедро платил золотом за слухи из преступного мира.

Вся эта кропотливая аналитика позволила фон Ларге буквально на днях отправить своим кураторам сразу два зашифрованных донесения. Хендрик был кадровым шведским шпионом. Заброшенный в Москву два года назад, он до сих пор не проявлял себя ни единым резким движением. Он плел свою паутину тайно, невероятно аккуратно, миллиметр за миллиметром сплетая сеть информаторов, втираясь в безграничное доверие к женам старых бояр и супругам новых русских офицеров – в первую очередь, гвардейцев Преображенского и Семеновского полков.

Не так давно фон Ларге узнал, что в Москве раскрыли и схватили австрийских шпионов. Поначалу он даже удивился, как сам не вычислил этих коллег по ремеслу ранее. Впрочем, ответ нашелся быстро, и он заставил Хендрика презрительно усмехнуться: эти венские болваны просто тянули деньги из казны императора Священной Римской империи, но по факту почти ничем не занимались.

Да и сложно заниматься настоящей агентурной работой, когда по Немецкой слободе, как голодные волкодавы, постоянно рыскают ищейки генерала Стрельчина. А уж после недавнего, очередного покушения на генерала, его люди и вовсе перетряхнули всю Слободу. Контрразведка Стрельчина пропускала иностранцев через мелкое сито, безжалостно вычищая любых подозрительных лиц и неблагонадежных специалистов. Выжить в таких условиях мог только настоящий профессионал.

Тяжелые мысли шпиона прервал тихий стук.

В этот момент алхимик и лекарь фон Ларге, склонившись над мензурками, с ювелирной точностью составлял очередную настойку для обезболивания на основе очищенного опиума. Средство обходилось астрономически дорого. Но тот, кто корчится от невыносимой боли, всегда поймет истинную ценность мутной капли на дне флакона, напрочь забыв о ценности отданных за нее золотых монет.

– Войдите! – спокойно, без единой дрожи в голосе крикнул Хендрик.

Тем не менее, его правая рука плавно скользнула под столешницу. Там, в специальном скрытом креплении, покоился заряженный двуствольный пистолет с тяжелыми свинцовыми пулями. Стволы были направлены аккурат в сторону стула для посетителей. Фон Ларге рассчитал всё так, чтобы при малейшей угрозе выстрелить не глядя, прямо сквозь дерево стола, разворотить врагу живот и мгновенно уйти тайными путями отхода, которые всегда были наготове.

Дверь со скрипом отворилась. В комнату, больше похожую на колдовскую лабораторию, озаренную тусклым светом свечей и пропахшую спиртом и травами, шагнул новый помощник фон Ларге. Это был щуплый австрийский фармацевт родом из Вены – один из тех «трофеев», что прибыли в Москву вместе с генералом Стрельчиным после того, как его войска безжалостно разграбили юг Австрии.

Первоначально Хендрик рассчитывал, что этот щуплый австриец станет для него идеальным связующим звеном со Священной Римской империей, куда предприимчивый фон Ларге тоже планировал выгодно продавать свои аналитические выкладки. Но на деле всё пошло не так.

С одной стороны, венский фармацевт казался человеком абсолютно аполитичным и даже не тяготился тем, что был вынужден покинуть родину в качестве трофея. С другой – по твердому убеждению Хендрика, игравшего роль саксонца, помощник был просто патологически слаб и нерешителен. Иметь дело с таким ничтожеством означало лишь плодить ненужные опасности. Трус непременно выдаст и себя, и шведского резидента при первом же мало-мальски серьезном допросе в тайном приказе.

– Что у тебя? – сухо спросил Хендрик, не отрывая взгляда от мензурок. – Беги! – неожиданно твердым, лишенным привычной подобострастности голосом бросил «австриец». Хендрик замер: – Что? – Беги! Аптеку уже окружают. – Но как? Ты же… – Тебе многое казалось. Я уже давно понял, кто ты на самом деле.

Хендрик фон Ларге, мнивший себя гением осмотрительности, умнейшим человеком, которому под силу на равных состязаться в дьявольской хитрости с самим генералом Стрельчиным и его цепными псами, на мгновение впал в жесточайший когнитивный диссонанс.

– Дзынь!

Дорогая стеклянная склянка с опиумной настойкой выскользнула из ослабевших пальцев шведского шпиона и разлетелась вдребезги об пол, наполняя комнату резким, дурманящим запахом. Этот звук мгновенно привел его в чувство. Тело сработало на рефлексах: рука метнулась под столешницу, сжав теплую рукоять двуствольного пистолета… Вот только дула были направлены совсем не туда, где сейчас стоял его помощник.

– Я разрядил этот пистолет, – холодно констатировал лже-австриец. – А те шифрованные бумаги, что ты прячешь за двойной стенкой в дальнем сундуке, я еще утром забрал себе. Не делай резких движений. Просто беги!

– Но кто ты такой⁈ – прохрипел пришедший в себя фон Ларге, всем телом подбираясь для отчаянного, смертельного броска.

– Я не австриец. И сколько бы ты ни удивлялся тому, почему я не проливаю слез над разоренной русскими Австрией… Я был там. Я знаю, что русские принесли им только благо, но австрийцы, как всегда, оказались неблагодарными скотами. Я – венгр. И слава Аллаху, да пребудет Он вечно на небесах, мне глубоко плевать на Вену. Беги! Уходи тайным ходом. А я найду тебя позже и, возможно, в дальнейшем призову на службу.

Хендрик неверяще уставился на своего помощника. На человека, который еще вчера казался ему забитым, трусливым фармацевтом. И тут шведа прошиб холодный пот озарения. Он вдруг отчетливо понял: это не он выбрал себе послушного австрийца-подмастерье. Это венгр, принявший ислам, хладнокровно выбрал Хендрика.

Помощник присосался к шведской резидентуре, как ненасытная пиявка. Месяцами он незаметно ковырялся в бумагах своего «учителя» как в собственных, перехватывая все потоки информации. И всё самое ценное, аккуратно, через проверенных восточных торговцев, переправлял в Османскую империю.

Магомед Сулеймани – именно под таким именем этого человека знали кураторы в Стамбуле – плавно поднял руку, направляя дуло изящного кремневого пистолета прямо в грудь фон Ларге. Времени на уговоры не оставалось. Если этот заносчивый швед не хочет бежать сейчас, значит, его нужно прикончить на месте. Теперь Хендрик знал слишком много. Риск того, что он расколется в подвалах Стрельчина, кратно перевешивал всю возможную пользу от его агентурной сети в будущем.

– Всё! Я ухожу! – сдаваясь, поднял пустые руки Хендрик, пятясь к потайной двери за шкафом.

И в эту секунду с оглушительным звоном разлетелось стекло.

В распахнувшееся окно залетел странный, наглухо запаянный керамический кругляш. Еще не коснувшись дубового пола, он разорвался с невообразимым, чудовищным грохотом. Предельно тонкие стенки первой экспериментальной шумовой гранаты брызнули во все стороны мелкой крошкой. Они могли лишь слегка оцарапать открытую кожу, но поражающим фактором было не это. В замкнутом пространстве лаборатории громовой удар по ушам и ослепительная вспышка мгновенно дезориентировали всех.

Сулеймани сдавленно вскрикнул, выронив пистолет, и схватился за кровоточащие уши. Хендрик фон Ларге кулем рухнул со стула, поймав тяжелейшую контузию: перед глазами всё плыло, а в голове непрерывно выл колокол.