Текст книги "Русский флаг (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 8

Жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе.

Л. Толстой

Петербург

25 августа 1734 года

Август в Петербурге выдался еще более дождливым, чем даже обычно. Хотя, казалось бы, что такое невозможно. Улицы были устланы бревнами, на которые стелили настилы. Только так можно было ходить, не боясь утопнуть в воде по колено, а бывали лужи и более глубокие. Ходили слухи, что может случиться наводнение.

Хотя особого уныния в городе не было. Казалось, что правление Анны Иоанновны славное, Россия побеждает. Вон и в Данциге именно Российская империя играет главную роль в урегулировании польской проблемы. Правда Франция представлена лишь каким-то там Шетарди. Но в остальном, Австрия, Пруссия прислали своих министров.

Год, опять же, случился вполне урожайный. Великого голода не случится. Впрочем, об этом в столице Российской империи не так, чтобы и думали. Скоро новая война и нужно сделать то, что не удалось самому Петру Великому. Нужно побеждать Османскую империю!

Но была одна юная особа в столице Российской империи, которая запуталась в своих эмоциях. И, как и многие девушки ее возраста, Анна Леопольдовна не переставала рыдать в подушку. Не разобравшись в эмоциях, чувствах, предавая им исключительную важность для своей жизни, девушка пробовала найти ответы, но были лишь слезы.

В её голове, в её сердце было столько боли, что девушка перестала есть, улыбаться, постоянно казалась усталой и не выспавшейся. А ещё оттого было больнее, что Анна Леопольдовна так и не поняла, за кого больше она беспокоится, о ком болит её душа. Девушка ненавидела себя за то, что не так давно раскрылась Морицу Линару, позволила ему сделать… и нынче уже не девица.

А дальше как? Будущий муж… Так о нем Анна Леопольдовна и вовсе не печалится. Пусть знает, что у нее были мужчины. Из-за политики молчать станет. А на мнение Антона Брауншвейгского великой княжне было плевать.

В комнату к Анне Леопольдовне вошла ее лучшая подруга. Та, с которой великая княжна даже спать ложиться вместе, чтобы перед сном наговориться о своем, о девичьем. Впрочем, одна из них уже не была девицей [скорее все же так было, и не стоит приписывать иные причины факту совместных ночевок двух девушек].

Юлию Менгден позвала преслуга. Они уже знали, что нужно делать, когда великая княжна в особых чувствах, когда мало ест и сама государыня могла бы осерчать за то, что Анна Леопольдовна выглядет болезненно. Впрочем, не так часто тетушка интересуется своей племянницей. Вероятно, что когда Анна Леопольдовна родит наследника российского престола, так и вовсе перестанет быть кому-то интересной.

– Отчего вы, Ваше Высочество, так убиваетесь? Ну не девица уже, так кому от этого плохо? Тот, в жёны кому вас прочат, так ему всё едино. Не боитесь, и не поймёт ничего. Или тут замешано лицо иное? – одновременно уныло и утешающе говорила Юлия Магнусовна Менгден.

Она утешала великую княжну, делала то, что нужно, но в этот раз Юлиана имела и собственные переживания, чувства, которые не могла скрыть. Правда Анна Леопольдовна была столь увлечена собой, что не замечала чувств иных людей.

– Они не выходят у меня из головы… Тот гвардеец, ну никак, Юлиана, и что же мне делать тогда? Я превратилась в порочную особу? С Линаром видеться не хочу, но была с ним. А как вспомню о том капитане гвардии… Сердце щемит. Он же мне такие вирши прислал…

– А еще он был с Елизаветой Петровной, – зло пробурчала Юлиана.

– А я с Морицем! – выкрикнула Анна Леопольдовна.

Юлия Менгден не смогла полностью утопить внутри себя все те эмоции, которые бушевали в этой пятнадцатилетней девочке. Она была безмерно рада тому, что наметился разлад между Карлом Морицем Линаром и Великой княжной Анной Леопольдовной.

Юлия, всё же чаще её называли Юлианой, была влюблена в саксонца Линара до беспамятства. У неё не было такой близости с послом Саксонии в Российской империи, какая уже случилась у Анны Леопольдовны. И Юлиана искренне завидовала своей подруге.

Однако, как и многие девочки в её возрасте, которые ещё не смогли понять, сколь на самом деле сложной бывает любовь, особенно когда она безответная, Юлиана верила, что именно она является хозяйкой сердца статного и мужественного саксонца, который своими речами может смутить любую юную особу.

– Ваше Высочество, Катрин… но жаждать возлечь с этим гвардейцем – это… слишком порочно, вызывающе. Вы и вовсе после смерти Вашей матери изменились… – попыталась было отчитать свою подругу Юлия Менгден.

– Замолчи! А то поссоримся! Я вот думаю… – Анна Леопольдовна поднялась с софы и стала вальяжно, будто выкидывая ножку в строевом шаге, взяв ручки в замок на спине, обходить кругом свою подругу, сидящую в кресле практически посередине комнаты.

Уже сам факт, что Великая княжна встала с софы, что она даже посмотрела в сторону фруктов и мяса, которые менялись в её покоях каждые два часа, но она ничего не ела, говорил о том, что Анна Леопольдовна приходит в себя.

– Ты в обязательном порядке выйдешь замуж за этого капитана. Я даже попрошу графа Бирона устроить такой брак, – Анна Леопольдовна усмехнулась своему блистательному решению.

– Но… он мне неприятен! – возмутилась Юлия.

– Зато мне весьма приятен, – усмехнулась Анна Леопольдовна.

– Нет! – выкрикнула Юлиана. – А как же господин Ленар?

Анна Леопольдовна строго посмотрела на свою подругу, являя тот редкий властный взгляд.

– Уйди прочь. И не вспоминай Морица никогда, если я не позволю! – сказала Великая княжна и махнула рукой в сторону двери. – Этот Александр Лукич Норов – человек Бирона. Придётся мне к графу пойти на поклон. И, если и он одобрит… Вот тебе и пара будет!

Анна Леопольдовна поняла, что сказала глупость. Граф уж точно не одобрит того, чтобы будущая мать будущего наследника Российского престола начала менять своих любовников, уподобляясь Елизавете Петровне.

Вместе с тем Анна Леопольдовна посчитала нужным узнать о том, где сейчас находится саксонский посол. Всё-таки её сердце всё ещё терзалось между двумя мужчинами, окончательно не отдавая ни одному из них предпочтения. Хотя Норов всё-таки постепенно отвоёвывает сердце Анны Леопольдовны.

* * *

Граф Эрнст Иоганн Бирон, уже отсчитывал дни, когда станет герцогом, вынуждено разгребал корреспонденцию русской императрицы. Он выбирал из большого вороха писем, докладов, посланий, дипломатических нот, реляций и прочего то, что, по мнению графа, было бы полезно узнать государыне.

Именно таким образом Бирону и удавалось формировать определённые взгляды у государыни. Если что-то часто мелькает перед глазами, о чём говорится в письмах и посланиях, то и считаться будет единственно правильным. А иную точку зрения на какую-то из проблем можно и вовсе Анне Иоанновне не показывать.

Ну и жалобщики, куда же без них. Можно было допустить какую-то жалобу, ну уж точно не ту, которая могла бы навредить или Бирону, или людям, которые с ним связаны. Именно такая возможность и составляла основу власти Эрнста Иоганна Бирона.

Однако душа Эрнста Иоганна сейчас была не на месте. И сегодня утром он выполнял свою работу без какого-либо энтузиазма, просто беря небольшую стопку бумаг, чтобы сразу после завтрака зачитать их государыне.

Дело в том, что из императорских конюшен, расположенных в Москве, и которыми он заведовал, где граф потребовал провести эксперимент, связанный с искусственным осеменением лошадей, пришли предварительные результаты. Скорее всего, удалось от одного жеребца понести сразу пятерым кобылам. Причём, от того же жеребца в самое ближайшее время можно ждать оплодотворения ещё дюжины кобыл. Жеребец тот был необычайно мощным, высоким. Такой вполне мог бы быть отличным конём для кирасира.

Теперь в голове лучшего конюха России роились мысли, как можно быстро наладить производство лошадей, ускорив эти процессы вдвое.

Эрнст Иоганн Бирон нехотя взял со стола очередной доклад императрице от Андрея Ивановича Остермана, который занимается подготовкой мирного соглашения по итогам последней Польской войны. Однако, в отличии от других бумаг, граф вскрыл ножом конверт.

Граф Бирон прекрасно понимал, какие распоряжения дала императрица Остерману. Если у этого хитреца, Андрея Ивановича, получится провернуть дело с присоединением Курляндии к Российской империи, то именно Бирону предстоит стать герцогом. Так что можно ещё раз, уже седьмой, перечитать письмо из императорских конюшен в Москве или хотя бы один раз почитать, что пишет Андрей Иванович Остерман о делах внешней русской политики. С трудом, но Бирон сделал выбор все же в пользу доклада Остермана.

– Два миллиона рублей… – прочитав сообщение от Остермана, задумчиво сказал Бирон, плюхнувшись всем своим немалым телом в кресло. – И где мне их взять?

Андрей Иванович Остерман пишет, что ему удалось провести политическую победу, и он договорился, что поляки официально откажутся от своих прав на курляндские земли. Однако взамен они потребовали деньги, причём немалые, и в некотором роде сопоставимые с теми, что были взяты Россией у Станислава Лещинского. Ну или с теми, что Россия взяла с города Данцига, чтобы не разорять его.

Казалось, можно было бы просто отдать те ещё до конца нерастраченные деньги, что находились на особом счету в казначействе. Те сундуки с золотом. Но государыня на такое может и не пойти. Уже запланировано строительство сразу трёх линейных кораблей, двух фрегатов, в целом морскому ведомству было обещано увеличение финансирования примерно на тридцать процентов, в то время как армии – на пятнадцать.

Иоганн Бирон потёр виски, будто с подобными телодвижениями вдруг неожиданно придёт решение поставленной задачи. У графа нет столько денег. У него, по сути, и собственных-то средств практически нет. Они ему будто бы и не нужны вовсе, главное, чтобы финансировались все проекты Бирона. Так что здесь даже не пахло дворцами Меншикова, сокровищами Долгоруковых.

Однако, услышав волокиту за дверью, Бирон быстро скинул под стол всю документацию, чтобы никто не застал графа за таким интимным делом, как читать чужие письма.

– Граф, я должна знать, что происходит. И где посол Линар? И где ныне находится гвардейский капитан Норов? Я хотела бы принять некоторое участие в его судьбе. И не кажется ли вам весьма забавным и уместным женить Норова на девице Юлиане Менгден? – ворвавшись, словно вихрь, в покои, которые занимал в Летнем дворце Бирон, Анна Леопольдовна в абсолютно несвойственной ей манере требовала, говорила чётко и уверенно.

Эрнст Иоганн даже забыл о том, сколь много благ ему сулит предложение капитана Норова по вопросам разведения лошадей. Подобные изменения в характере той женщины, в чьи задачи входило только лишь рождение ребёнка, – это не просто черта подросткового возраста. Это может повлиять, причём, очень сильно, на все будущие расклады в престолонаследии.

Так что Бирон внимательно рассматривал Анну Леопольдовну, будто не узнавая ее, ища подвох.

«Вот так, девочка стала проявлять свой норов?» – думал Бирон. – «Проявлять норов из-за Норова».

Граф даже позволил себе усмехнуться забавной игрой слов.

– Ваше Высочество, подобное могло бы быть несколько… неуместно, – после некоторой паузы сказал Бирон. – Ну и почему вы хотите женить Норова? Неуместно же вельикой княжнье заниматься вопросами устройства брака какого-то гвардейского офицера, пусть и геройского.

– Не смейте указывать мне, как поступать и что делать! – взбеленилась Анна.

– Хорошо, не буду, ваше высочество, – растерянно сказал граф.

И Бирон 0ещё раз подумал. Понятно, что Анна Леопольдовна хотела бы видеть рядом с собой этого гвардейца. Понятно было и другое, что получилось прекратить ее связь с саксонцем Линаром. Что, безусловно успех и нужное для престола дело. И как раз-таки посол сейчас является одной из ключевых фигур, которая способствует приобретению Бироном титула герцога.

Мориц Линар уже написал Августу III письмо, в котором рекомендовал углубить дружбу с Россией посредством передачи оной в качестве подарка Курляндию за участие в судьбе нынешнего польского короля.

– Я обещаю вам, Ваше Высочество, что подумаю над этим, – с задумчивым видом сказал Бирон.

Если Норов продолжит так же шагать и совершать поступки, о которых будут говорить при дворе, то стоило бы через женитьбу привязать Норова к себе. А то Елизавета Петровна уже в который раз отказывает графу в любовной встрече. Вот только девицу нужно подобрать более тщательно, и явно не из ближайшего окружения Анны Леопольдовны.

* * *

Сакмарская крепость

25 августа 1734 года

Казачий атаман Степан Данилович Старшинов был на вид грозным мужиком. Ростом невелик, но в косая сажень в плечах, мощная шея была чуть заметна, но являлась прочным фундаментом для надстройки, большой головы. Брутальности казаку предавал шрам на левой щеке, делающий мимику атамана, будто бы он постоянно ухмыляется.

– Так говоришь, капитан, что башкиры те наймиты, ватажники? – в который раз переспрашивал Степан Старшинов.

– Так и есть. Не верил словам моим? – говорил я.

– Отчего же не верить, коли сам о том знаю, – сказал атаман и придвинулся на лавке по мне ближе. – Знаю ужо я, что поссорить башкир хотят. Они тако же… негодники, магометане. Но у меня был с ними уговор. Нынче же прислали своих людей, что будут боронить свои вольности, кабы я не мешал им в том.

– И что ты? – я подобрался.

Мало ли… Если атаман в сговоре с башкирами, то для меня и моего отряда Сакмарская крепость может стать ловушкой.

– А что я? Мое дело службу нести. Вот и буду в крепости сидеть, да не пущать. И все… Экспедиция неровен час уйдет, а нам с башкирами жить, – отвечал атаман.

– Не выйдет так. Но отчего же ты, атаман, в Петербург не напишешь, что твориться здесь? – удивлялся я, на что казак только ухмыльнулся.

Учитывая дефект на его лице, ухмылка была похожа на звериный оскал.

Не хочет атаман лезть в те дела, что ему невыгодны. Ссориться с Татищевым не хотят.

Да! Я уже понял, что к чему и откуда появился тот отряд, что напал на меня. Все идет к тому, что разжигается война с башкирами. Понятно и зачем это делается. Земля… Причем достаточно богатая. Торговля так же играет свою роль. Верят тут, что стоит только полностью подчинить башкир, котом кайсаков, киргиз, Самарканд…

Как-то много выходит кого нужно подчинить, чтобы выйти на Индию. А там еще и пуштуны, много иных народов, Тибет и горы. Дороги на Индию найдутся и это был бы просто отличный план. Но для этого нужно брать под плотный контроль многие земли.

Ресурсов при этом сжечь просто немерено. Афганские земли только чего будут стоить! А это время, пусть уже и полностью с доминированием Европы, но с недостаточно развитой медициной и санитарией, чтобы за тридевять земель водить армии. Хотя, даже такая логика не значит, что нельзя думать в этом направлении. Кто будет иметь торговлю с Китаем и Индией – тот и будет управлять миром. Ну или будет одной из сильнейших держав.

– Ешь, пей, капитан! Расскажи мне, как там, в Петербургу живут. Но после… Не враг я тебе, ну и не друг.

– Боишься, атаман?

Казак зло зыркнул на меня. Его рука машинально ударила по ляжке, где должна была висеть сабля. Но и я показывал свою решимость.

– Будет тебе… Это вам, дворянам, на эти… дуэли вызывать. Тут иная ценность жизни. Она не большая, но оттого все еще больше жить хотят. Если я пойду против заводчиков императорских, то неровен час буду объявлен бунтовщиком. Так что я не трогаю, меня не трогают. Мир тут шаткий. Кто пойдет супротив другого, начнется… Не нужно сие этим местам.

– А уже не происходит то, о чем ты говоришь? – спросил я.

– Да, но я в стороне, в крепости, на довольствии повышенном. Воно и десять пушек обещали, пороху прислали…

Я не стал больше подымать эту тему. Выгодно атаману такая ситуация, когда на его и его крепость обратили внимание, вот он и пользуется. А мне-то что делать? Я же не могу, как казаки, сиднем сидеть в Сакмарской крепости, да подсчитывать, что там власти присылают вкусного, да ценного.

– Кто нынче у башкир решает? – спросил я у атамана.

– Неужто решил поговорить с ними? – усмехнулся Степан Данилович Старшинов.

Но казак увидел мою решительность и отсутствие и намека на шутку. Да, я всерьез думал над тем, чтобы пойти и поговорить с башкирами. Нужно узнать, почему они начинают бунтовать, на какие уступки центральной власти пойдут. Я, как посмотрю, если этого не сделаю, то будет разговаривать только оружие.

От автора:

Законченная серия. Попаданец в лихие 90-е становится участником «боев без правил», но спортивной карьере мешает криминал. СКИДКА на всю серию: /work/289565

Глава 9

'Безумству храбрых поем мы песню,

Безумство храбрых – вот мудрость жизни'. Максим Горький

Сакмарская крепость

27 августа 1734 года

Сегодня впервые повеяло концом лета. Это когда не только чуть похолодало. И слух, и зрение, и все чувства сообщают, что природа увядает, неприятно пахнет упадком и славным, но прошлым, предвещая морозное будущее.

Каждая пора года для меня имеет собственный аромат. И осень несёт из этих ароматов самый неприятный. Будто бы все хорошее прошло, лето угасает, а впереди – одни морозы. Вот почему зимой много праздников: без веселья не перенести нам смерть природы.

Для меня это именно так. Но я знаю, что есть люди-оптимисты, которые любят зиму, даже ждут ее с нетерпением. Наверное, в прошлой моей жизни таковых было куда как больше, чем сейчас. Ибо зима… Это страшно, если нет центрального отопления, если коммунальщики не чистят дороги, если нет магазинов в шаговой доступности и автомобилей с печками.

А ещё курьеров с термосумками и на скутерах, чтоб их так.

Так что зимой в этом времени не только умирает природа – почти все замирает, в том числе и политика, чтобы с самого начала весны выстрелить новыми явлениями, вызовами, решениями, которые назрели во время долгих вечеров в замкнутом пространстве в своих домах. И думаю, что те явления, коими выстрелит по весне башкирская земля, не понравятся многим.

Уже сейчас понятно, какой взрыв готовится. Какой очередной вызов для России, а еще и консервация проектов. Ведь только через более чем сто лет Российская империя продолжила бы свое движение в Азию, при этом потеряв возможности, что есть сегодня.

В силах ли я что-то изменить? Ну так, а для чего я здесь? Девичьи чресла мять? Хотя, не спорю, это любопытное занятие мне тоже оказывается весьма приятным.

– Это сущее безумие! – сказал прапорщик Саватеев и в отрицании покачал головой.

Я же в тот момент обратил свой взор на Подобайлова. Теперь была его очередь высказаться по поводу моего решения.

– Как вы сказали, господин капитан: смелость города берёт. Я всегда за смелость – против трусости. Но нынче… сие же словно к зверю лютому в нору залезть, – последовал ответ и от поручика Подобайлова.

Я кивнул ему, принимая его точку зрения, и теперь уже посмотрел в сторону Данилова.

– А я так думаю, что идти нужно. Если есть такая возможность, что можно исправить и предупредить войну, то это нужно, необходимо делать! Но я с вами, господин капитан, – решительно сказал Антон Иванович Данилов, привлекая на себя всеобщее внимание.

На самом деле я знал, что почти все офицеры моей роты договорились и пробовали меня отвадить от такого мероприятия, как посещение старейшин башкир. Наверное, с Даниловым они не успели стакнуться. Да и я постоянно держу его при себе. Так до сих пор не решил, что с этим офицером делать. Вот и влияю на него мнение, пробую перевоспитать и решить, где пригодится Антон Иванович дальше. А если не оставит свою затею, то… Придется принимать жесткие решения.

Ведь затея эта была мало того, что опасна и лиха, так ещё контрпродуктивна. А уж упрямства и лихости ему было не занимать – на троих хватит.

Дело в том, что Данилов вознамерился убить Эрнста Иоганна Бирона. Вот для чего он и пробрался в гвардию, чтобы быть ближе к графу.

Именно Бирона Данилов считает самой уязвимой точкой, по которой можно ударить, чтобы отомстить за все те неурядицы, которые зацепили Антона Ивановича Данилова, когда он поддерживал Долгоруковых и был, по сути, одним из перспективных выдвиженцев Ивана Долгорукова. Уже долгое время он нёс эту тайну, этот замысел.

И вот теперь, следуя слову, данному после нашей с ним дуэли, Данилов мне всё, как на духу, рассказал. Признался и в том, что сомневается, ведь дело это каторгой пахнет или виселицей, а он не хочет подставлять своих друзей, к коим, вроде как, и меня причисляет.

Но, мало ли…

И что характерно: и Саватеев, и Смолин догадываются, что Данилов просто так не мог пойти в гвардию, но молчат, предпочитая не выдавать боевого товарища. Теперь о его преступном замысле знаю и я.

Но сейчас мы далеко от Петербурга, от Бирона и других людей, которых можно вот так огульно обвинить в своих же неурядицах. И Данилов может сослужить важную службу. А там дальше я уже посмотрю, кто это так хитро подставляет этого офицера под удар, давя ему на больное.

Ведь не сам, не сам Данилов такое придумал.

Он сам в этом не признаётся, но я уже понял, что у него есть некий куратор, который, вроде как, и не руководит, но очень тонко направляет Данилова в нужную сторону. Вопрос только, в нужную сторону для кого? А кому выгодно свержение Бирона… Неужели это Остерман держит козырь в рукаве, в виде считай что сумасшедшего, по меньшей мере, фанатично страдающего этой идеей офицера?

Но теперь и я знаю, что происходит. И понимаю, что Данилов своими выпадами может и на мне крест поставить. Интересно, что и он это понимает, и все равно туда же… Бирона убить, а лучше и еще кого-то… Может, пусть бы Остермана? Интересный ход, что Данилов своего же куратора, это если я правильно догадался, убирает.

Однако нынче дело не терпит.

– Прапорщик Саватеев, у вас под командованием оставшийся отряд. Отведите всех в Уфу. Со мной пойдёт лишь отряд Данилова и мой личный плутонг во главе с сержантом Кашиным, – поднялся я с лавки, показывая всем, что разговор на этом закончен и решение принято.

– Но как же так? Господин капитан? – сделал последнюю попытку меня уговорить Саватеев.

Я строго посмотрел на прапорщика и спешно покинул помещение, любезно предоставленное атаманом Старшиновым для военного совета моей роты. А вот все остальные офицеры остались сидеть за большим столом, способным уместить даже и сто человек.

Дело было даже не в том, что они стремились доесть остатки еды, любезно предоставленные принимающей стороной, за то, что казакам будет любезно предоставлено несколько золотых монет. Офицеры теперь сидели да думали, не могли ли показаться трусами. Ведь они уговаривали меня от смелого, пусть по-своему безрассудного поступка.

Но я не считал их трусами. Тем более, что я уже прекрасно видел офицеров и в бою, и на учениях. Да и имеется у меня жизненный опыт, чтобы рассмотреть за более чем полтора месяца общения в человеке и бриллиант, и гниль.

Нужно ускориться. Скоро зима – и все, я буду скован холодом, ветрами в степи. И где искать кочевья башкир? А пока они еще ходят по степи, и можно выследить даже по съеденной траве и кострищам, куда и когда пошла та или иная орда.

Из всего того, что я узнал о происходящем в башкирских землях, я понял три важнейших вещи, которые просто не позволят сторонам будущего конфликта договориться без решительных действий.

Первое: в Российской империи просто не знают о башкирах либо ничего, либо почти ничего. И потому слишком грубо давят на веру. Как по мне, так с ней нужно быть аккуратнее. Ведь это и быт, и образ жизни, и отношение к смерти. Никто толком даже не понимает, как они станут воевать. При этом некоторые башкирские отряды участвовали в Азовской кампании Петра Великого. Потом было уже одно восстание. Башкир считают… Ну, словно бы неумехами, слабаками. Ой, как ошибаются!

Даже в Нижнем Новгороде, в Казани и в Самаре (хоть уже и меньше) говорят о том, что башкиры – вовсе неразумные люди, что они не умеют воевать, что это просто кочевой сброд. И тут, мол, нужно только волевое решение, чтобы вся эта огромная масса людей в едином порыве согласилась на любые требования Российской империи.

Между тем, у башкир даже стали появляться огнестрельные ружья, как и отряды, способные с ними воевать. Степняки, конечно же, далеко не мастаки в линейном бою, и вряд ли вовсе такой бой используют. А вот, как лучники – они отменные воины, всадники тоже, используют порою пики, против которых, если только нет дистанционного оружия, воевать сложно. Правда, в основном всё равно пользуются саблями.

Вторая причина в том, что подданство Российской империи башкирам пока что не принесло ничего, кроме дополнительных проблем. Вступая в союз, партию или компанию, мы ждём некого профита. И они наверняка рассчитывали на то, что Россия сможет вразумить других соседей башкир, и те не будут наступать и всё больше и больше отбирать кочевья у башкир.

Абулхаир-хан, правитель Младшего жуса казахов, сделал свой «ход конём». Он прикрылся подданством Российской империи и продолжил экспансию на башкирские земли. Башкиры, соответственно, недовольны этим обстоятельством, как и почти что бездействием Российской империи. И Оренбургская экспедиция началась без переговоров с башкирскими старейшинами.

Башкиры даже не знают, чего хотят русские, которые стали наводнять Степь. Им не объяснили. И даже если и хотели бы завоевать, то почему никакой информационной подготовки нет? Недоработка.

Нельзя сказать, что казахи злые, а башкиры, мол, добрые. Отнюдь: в степи творился хаос, и каждый нападал на каждого. И Младшему жусу казахов также пришлось немало терпеть от набегов и башкир, и калмыков.

Вот бы усадить всех за стол переговоров да выслушать стороны, понять, чем живут одни, какие претензии имеют к другим. Ну, а уж кто не захочет мирно договариваться… в расход.

Или на первых порах аманатов взять, чтобы все старейшины отдали своих старших сыновей на воспитание в Петербург. А там обучить и воспитать так… Что эти сыновья вернулись и были преданы России.

– И всё же, господин капитан, вы уверены, что нужно идти к башкирам? Некоторые сомневаются, обладаете ли вы на это полномочиями? И не является ли это… простите, такой вот формой самоубийства, – вот что сказал Данилов, когда на следующий день после военного совета мы уже проверяли готовность к выходу.

Я выразительно поднял бровь и помолчал, прежде чем ответить.

– Вы, Антон Иванович, не заговаривайтесь! И помните, что я командую ротой. Я старший офицер-гвардеец, как бы и не на тысячу верст вокруг. Что же до того, идти или нет… Если этого не сделать, не попробовать как-то изменить положение дел, то уже весной начнётся такое… поверьте мне, начнётся война всех со всеми. Ведь и теперь видно, что все стороны обозлены до предела. Лишь только то, что нужно несколько месяцев для подготовки, а потом наступят холода, и предоставляет нам время до весны, – отвечал я.

Понятное дело, что я действительно заключать какие-то договора – тут он прав. Но считаю своим долгом донести до Петербурга истинную картину происходящего здесь.

А для начала – хотя бы своим верным офицерам.

– На Оренбургскую экспедицию потрачены большие средства. И если войны с башкирами продлятся ещё и десять, и больше лет, то строить здесь заводы можно будет, может быть, только через столетие. А заводы России нужны. Они – наш залог побед и богатств, – продолжал я терпеливо объяснять свою позицию Антону Ивановичу Данилову.

Я чувствовал некое желание перевоспитать этого офицера. Он ведь фехтовальщик отменный, и как командир – уверенный и решительный. И если удастся его отвадить от навязчивых идей мести, то можно будет говорить, что русская армия приобрела отличного военного.

Уже к полудню мы выдвинулись из Сакмарской крепости. Причём большая часть отряда отправилась в Уфу, а я пошёл на юго-восток. Где именно располагается хоть кто-нибудь из башкирских старейшин, которые могут принимать решения если не за всех башкир, то за значительную их часть, не знал ни я, ни даже те башкиры, которые сидели в крепости и могли бы хоть что-то сказать о своих предводителях.

Может быть, они не хотели ничего говорить, и нужно было спрашивать более настойчиво, как говорят, с пристрастием. Но атаман Степан Данилович Старшинов чётко взял линию нейтралитета и не желал хоть как-то подставлять вверенный ему оборонный объект под удар степняков.

И подобное поведение ещё требовало бы своей оценки на предмет преступления. Только и я вёл себя хитро, не выговаривал казакам, понимая, что одним только намёком на то, что считаю атамана преступником, могу положить весь свой отряд. Меня просто не выпустят из крепости. Не хотят принимать жесткие решения, потому и не выпустят [в реальной истории Сакмарская крепость открыла ворота Емельяну Пугачеву].

Ну а, если бы послали какой-нибудь полк, чтобы вразумить казацкого атамана, то он уйдёт на Яик. Да и оттуда он пойдёт дальше, в Сибирь. Хватает в необъятной России мест, где мог бы укрыться казачий отряд, который потом был бы прощён лишь только за то, что в каком-то уголке огромной России есть те, которые называют себя русскими.

* * *

Исфахан

30 августа 1734 года

Русскому человеку не так легко переживать жару. Тем более, когда это – самое настоящее непрекращающееся пекло. Впрочем, если этот русский долгое время прожил в Испании, то он будет чуть лучше подготовлен к персидской жаре. Но с русского посла все едино пот лился ручьем. Так что можно было и поскользнуться на мраморной плитке во дворце падишаха.

Сергей Дмитриевич Голицын, страдающий от жары и от взмокшей одежды, все же старался подражать в манере общения персидским вельможам, но так и не смог выстроить и выучить мимику приветливого и угодливого лица. Да и сложно это сделать, когда чувствуешь и физический дискомфорт, и даже унижение.

Великий правитель Ирана, Надир-шах, основательно подошёл к вопросу подготовки встречи с новым русским послом, коим и был Сергей Дмитриевич Голицын. Русского одновременно и унижали, и показывали к нему благосклонность.

Представителя интересов Петербурга в персидском Исфахане то держали у ворот дворца падишаха по несколько часов, не предоставляя ему даже воды или подушки, чтобы сесть, то, напротив, осыпали почестями, посылая девушек, достойных быть в гареме падишаха, и обильные и разнообразные кушанья.

И у Голицына кругом шла голова: всё-таки его здесь оскорбляют или достойно принимают? Понятное дело, что персидский шах так показывает русскому послу, что не считает Россию державой, которая могла бы стать старшим партнёром для Ирана. Ибо с послом страны, которую считаешь великой, так себя не ведут.