Текст книги "Религер. Последний довод"

Автор книги: Денис Бурмистров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 15

«– Нелепо выглядят ваши потуги спорить о недоступных вам ценностях!

– У меня, в отличие от вас, есть хотя бы понятие о предмете спора»

Ток-шоу «Две стороны», 1998 год

Мотор джипа тихо урчал, словно огромный довольный кот. В салон, сквозь невидимые щели, сочилось отмеренное установками тепло, воздух наполнялся легким запахом лайма.

Но пока в салоне все равно пахло кровью и порохом.

В машине было темно, лишь блики уличных фонарей отражались от пластика панели и кожи сидений, превращали лицо сидящего внутри Волкова в восковую маску.

Одноглазый, откинувшись на спинку заднего сиденья, наблюдал за домом рамаи. Возле палисадника за последние полчаса скопилось три машины – приехали представители Доминиона и полиция. Последней подкатила, хрустя старыми рессорами, карета «скорой помощи». Среди неторопливо расхаживающих фигур то и дело угадывался Колеров, беседующий с законниками.

Водительская дверь щелкнула, в салон ворвался сырой холодный воздух и шум разговоров. Сиденье скрипнуло под фигурой севшего Николая, легкий хлопок вновь отрезал салон от внешнего мира.

Волков повернул голову и перевел взгляд на острый профиль Иванова, резкими линиями выделяющийся на фоне лобового стекла. Такой профиль хорошо высекать из гранита холодных, северных скал.

– Что с тобой происходит, Егор? – худая рука поправила зеркало заднего вида, в нем блеснули внимательные глаза. – Ты должен мне объяснить.

Волков привычно поправил повязку, опустил голову. Разговаривать не хотелось. Хотелось забиться в угол и остаться в одиночестве. Тело налилось тяжестью, каждый звук отдавался в голове тупой болью.

Исполняющий заиграл желваками, пальцы сильнее сжали руль. Но голос остался сухим, уставшим.

– Я вижу, как ты удаляешься от нас, Егор. Я вижу, что наши постулаты и законы становятся для тебя пустым звуком. Ты перестал молиться, больше не беседуешь с братьями об Отце. Ты перестал верить?

Волков тяжело вздохнул.

– Николай, давай поговорим завтра. Я…

– Молчать! – взвился Иванов, ударив ладонями по рулю. Он резко повернулся к Волкову, пришпиливая того гневным взглядом. Все спокойствие как рукой сняло – таким разъяренным Исполнителя не видел еще никто.

– Что ты о себе возомнил? – голос Иванова резал уши, пробирал до костей. – Как ты смеешь так себя вести? Ты не в игрушки играешь, религер!

Егор лишь отвернулся к окну. Спать хотелось ужасно.

Иванов втянул воздух раздутыми ноздрями, вновь сел в кресле прямо, одернул одежду.

– Я давно наблюдаю за тобой, заметил начинающую гнить душу. Ты все еще не отпустил погибших жену и дочь. Наша вера учит, что смерти нет, что смерть лишь переход на иной уровень бытия. Но ты так сильно погряз в собственном страдании, так упиваешься им, что просто не хочешь их отпускать.

Иванов бросил взгляд в зеркало. Волков смотрел в окно, сжав челюсти и насупившись.

– Трагедия, бесспорно, сильно изменила твою жизнь. Но все есть в плане Отца, в орнаменте его Нитей. Несчастье открыло тебе путь к вере, к Истине. Тебя выделили из иных верующих, наделили Искрой, дали силы и возможность продолжать жить. Но ты, вместо того, чтобы служением возвышать память о близких, предаешься пьянству, распутству и черной тоске. Тем самым оскорбляешь и их, и нашу веру и устои.

Иванов внимательно смотрел на отражение Волкова. Егор молчал.

– Ты совершаешь непростительные ошибки, которые стоят жизни нашим братьям. Я считаю, что в сегодняшней гибели Влада есть немалая доля и твоей вины. Владея информацией, ты не поделился ею ни с кем. Зная, что рамаи уже делали попытки принести человеческую жертву, ты мог бы предупредить Гаврилова, уведомить меня. Но ты не сделал этого. Ты как наркоман, упиваешься этой войной, позабыв обо всем. Словно это последнее, что тебя тревожит. Или единственное, что тревожит вообще.

Егор молчал, сжимая и разжимая кулаки. Слова Иванова сдвинули в голове, из которой еще не до конца вышел хмель, непрочную стену, из-за которой, словно слизни, поползли тяжелые мысли. Захотелось сдохнуть.

– Ты понимаешь, что, если не одумаешься, мне придется объявить о твоем отлучении? Ты осознаешь, что в тебе погасят Искру? Никто никогда не отпустит действующего религера на все четыре стороны.

– Да, тебе бы этого хотелось, – зло процедил Волков.

– Как ты смеешь!

– Вот давай не будем делать вид, что у нас с тобой все было ровно и раньше! – повысил голос Егор. – Я еще помню, как ты голосовал за то, чтобы погасить мою Искру. Тогда, после случая с Калиной.

– То совершил непростительную ошибку, – жестко сказал Иванов. – Мы тогда чудом не потеряли половину территорий. Почти год работы, пять информаторов, сорванные переговоры – все в один миг отправилось в тартарары. Мне нужно было голосовать за твое поощрение? Религер не должен и не может так ошибаться!

– А я и не оправдываюсь. Мне с этим приходится жить. Вот только ты с тех пор начал копать под меня. Копать упорно и целеустремленно. Даже пытался найти моего информатора, лишь бы подобраться поближе. Думаешь, я не в курсе, что на меня уже целое досье собрано?

Иванов стойко выдержал тираду. Ответил почти примирительно.

– Я так работаю, Егор. Я делаю выводы из ошибок и стараюсь обезопаситься впредь. Только в кино снаряд дважды не падает в одну воронку. В жизни как раз наоборот и ты знаешь об этом. Обжигаются те, кто играет с огнем. Тонут те, кто лезет в воду. Те, кто предал раз, предадут и второй. И если тобой однажды уже воспользовался враг, то я должен знать, когда он попытается сделать это вновь.

Волков промолчал, пряча взгляд под сдвинутыми бровями.

После короткой паузы голос Иванова сделался мягче, стал почти отеческим.

– Я не враг тебе, Егор, я действительно хочу понять, что с тобой происходит. Меня беспокоит твое состояние и образ жизни. Ты – хороший человек, умелый воин. Но я уже не знаю, как достучаться до тебя. Я каждый день молюсь о спасении твоей души, чтобы вера укрепила твой дух и дала сил бороться с тем червем, что грызет изнутри. Но прежде ты сам должен помочь себе. Пока этого не произойдет, пока я не увижу изменений в положительную сторону, я не могу позволить тебе представлять интересы нашей веры. Я снимаю тебя с работы в поле. Завтра придешь за новым назначением. Мера временная, но я не имею права рисковать.

Иванов хлопнул ладонью по ободу руля, давая понять, что его решение окончательно.

Егор склонил голову, пятерней пригладил волосы. Задумчиво пожевал губы, обдумывая услышанное. Наконец, решительно взялся за ручку двери, потянул. Дверь с легким щелчком раскрылась.

Иванов даже не повернулся.

Выставив одну ногу наружу и почти выйдя из машины, Волков вдруг остановился и мрачно произнес в сторону:

– Просто был ближе всех.

– Что? – переспросил Николай.

– Когда погибли жена и дочь, храм мистириан оказался просто ближе всех. Просто по пути. Всего лишь.

Он не стал дожидаться реплики Иванова, вылез из салона, поднял воротник и пошел в темноту, вниз по улице. Прочь от пыхтящих машин, от шумных людей, от разоренного дома рамаи.

Шел долго, минуя квартал за кварталом. Его никто не догнал, никто не позвонил. Прячущиеся в подворотнях хулиганы настороженным взглядом провожали высокую фигуру религера, своим чутьем определяя не жертву, но хищника. Предпочитали не связываться. Одинокие ночные прохожие, чуть завидев бредущего одноглазого мужчину с недобрым лицом, спешили перейти на другую сторону улицы.

Ботинки и низ брюк промокли, пятна грязи покрыли полы пальто. Один раз религера окатила грязной водой из лужи лихо пронесшаяся мимо машина, с ревом скрывшись за поворотом.

Но Волкову было плевать. Мыслями он был далеко от своего бренного тела.

Егор шел, мерно переставляя ноги, пустым взглядом смотрел перед собой. Стыд и отвращение к себе скользкими змеями переплетались с усталостью и тоской. Холодный клубок занимал всю сущность религера, превращал мысли в кашу из образов, воспоминаний и утраченных желаний…

…Ее звали Алина. Они познакомились в университете, на третьем курсе – стройная, кудрявая девушка с веснушками на задорно вздернутом носу появилась в группе в начале года, перевелась с другого факультета. Тогда Егор, не обратил на нее особенного внимания – девушка оказалась тихоней и не попадала в круг интересов бесшабашного заводилы с вечно смеющимися глазами. Студенческая жизнь неслась ярким болидом непохожих друг на друга дней и бессонных ночей, была полна мимолетных и ни к чему не обязывающих связей, пьяных вечеринок и авантюрных походов. Время от времени Егор замечал Алину то у друга на праздновании дня рождения, то в числе болельщиц за университетскую футбольную команду, где он играл. Рано познавший женское внимание и считающий себя экспертом в отношениях, он сразу понял, что нравится Алине, такое было сложно не заметить. Но считал непорядочным воспользоваться подвернувшейся ситуацией, благо и без нее было кому погреть постель. Да и, по сути, они почти никогда не разговаривали, ведь не считать же беседами дружный гогот в компании или песни под гитару у костра.

Все изменилось к середине пятого курса. Очередная безумная идея, теперь уже и не вспомнить, кого именно, обернулась для Волкова серьезной травмой – взятый напрокат дельтаплан не послушался руля и на полной скорости унес Егора в лесопосадки. Результатом падения стала травма позвоночника, переломы ног, руки и сотрясение мозга. Врачи сказали, что еще легко отделался.

Лежа в палате даже без возможности почесаться, сутками считая трещины на потолке, Волков впервые испытал разочарование в людях.

Он всегда считал себя душой компании. Всегда считал, что у него десяток друзей, верных и преданных. Которые всегда поддержат и будут рядом, что бы ни случилось.

Так и было первые две недели. Со свистом и апельсинами, веселою гурьбой заваливались они в палату. Травили анекдоты и со смехом убегали от выгоняющей их медсестры. Волков болезненно хихикал из-под гипса, охая от простреливающей спину боли.

Но потом посетителей становилось все меньше и меньше, им быстро надоедало сидеть у неподвижного Волкова. Надвигалось время диплома, да и собственная молодая жизнь не стояла на месте. К тому же, Егор больше не был шальным чертенком – бледный, не вкусно пахнущий медикаментами, в скучной пижаме и без новостей, он не вязался с привычным образом.

Молодость не любит больных. Особенно осатанелых от тоски и обиды друзей, на полгода прикованных к коридорам больницы.

Так Волков остался за бортом. И когда волна из шелухи схлынула, осталась лишь Алина.

Она всегда приходила одна, приносила фрукты и интересные книги. Она долго не засиживалась, не обременяла неловким молчанием. Ее не становилось слишком много, как иной раз друзей, она не пропадала на месяцы, как те же друзья. Она просто была рядом, и это длилось все те полгода, которые он провел в больнице.

Они стали по-настоящему близки. И теперь любовь была взаимной.

После окончания университета жизнь лихо закружила обоих, но им словно суждено было остаться вместе – они не разъехались по миру, не бросили друг друга в угоду новым знакомым. Они стали частью жизни друг друга, большой и важной частью. Поэтому никто не удивился, когда Егор и Алина съехались вместе и сыграли свадьбу. Вскоре на свет появилась дочь, Ксения.

Конечно, нельзя сказать, что все было сплошь радужно. Были и ссоры, и ругань. Но основной проблемой стало другое.

Работа у Волкова была хорошей. Отличный коллектив, повезло с начальником и зарплатой. Впереди маячил заманчивый карьерный рост. Вот только был один нюанс – частые командировки, рабочие встречи и, как следствие, обязательные посиделки со спонсорами и партнерами, включающие в себя обильное количества спиртного.

К последнему у Егора открылась нехорошая слабость. Пить он никогда не умел, а тут еще проявилось и другое свойство организма – ему было сложно остановиться. В итоге он чувствовал себя плохо практически после каждого застолья. Приходилось опохмеляться, но «лечение» зачастую перерастало в еще одну пьянку.

Алина была мудра – она никогда не закатывала истерик. Егору и самому было неудобно перед ней, он каждый раз зарекался больше не пить. Но в очередной раз приезжали новые нужные люди, которые «могли не понять», и все происходило вновь.

Однажды он застал Алину тихо плачущей на кухне. И повел себя неправильно – сначала успокаивал, оправдывался, а потом начал злиться и в итоге наорал. Ушел курить на улицу, хлопнул дверью так, что проснулась Ксения и долго плакала.

Потом были извинения, цветы, обещания. Недолгий период спокойной жизни.

Любовь никуда не делась, но теперь в ней поселилось недоверие.

Очередной срыв, уже из-за проблем на работе. Страну сотрясал кризис, бизнес разваливался, постоянный стресс давил на нервы. Участились ссоры дома, разговоры на повышенных тонах больше не казались чем-то ненормальным.

В какой-то день, после тяжелейших переговоров, завершившихся как обычно, Егор пришел домой посреди ночи в сильном подпитии. Вел себя как свинья, соображая плохо. Вновь ругань, детский плач. Волков пьяно взъярился, разломал шкаф. Сообщил, что пойдет за бутылкой водки. Алина ответила, что если он уйдет, то они с Ксенией уедут к маме. Навсегда. Егор пьяно хмыкнул и пошел в магазин, шатаясь и спотыкаясь о ступени.

Когда вернулся, квартира была пуста. Две бутылки весело позвякивали в кармане, и он продолжил начатое. Хватило лишь на одну бутылку – вырубился на полу кухни.

Утром не сразу понял, почему часто и много звонят телефоны, почему кто-то настойчиво стучит в дверь.

О гибели дочери и жены в автокатастрофе ему сообщила голосом, от которого крошится сталь, теща. Сказала, чтобы он никогда больше не показывался возле ее дома. Говорила еще много чего, но Егор уже не слушал. Он впал в ступор.

Что было потом он помнил плохо. Туман, тьма, отчаяние, боль. Бессонница, потеря чувства реальности и времени. Лютая, оглушающая ненависть к самому себе. Желание искупить хоть как-то, хоть чем-то.

Зашел в первый же храм, начал молиться. Пьяно, глупо, фальшиво. На крайней стадии отчаяния вогнал нож себе в грудь.

Умер.

И воскрес религером. Обрел веру в искупление. Не сразу, после курса реабилитации в психоневрологической клинике. Первое осознание того, что с Алиной и дочкой все действительно кончено, пришло именно там. Таблетки помогли выбраться из черной депрессии, куда норовил скатиться пациент Волков, но вот смысл к жизни дали беседы с навещающими братьями-мистирианами, которые взяли под свое крыло новую Искру. Они подарили Отца, надежду и войну.

Ради этого Егор остался жить. Верить. Надеяться. Драться и убивать.

Только вот эйфория имеет свойство проходить. Фальшивые идеалы рано или поздно покажут неокрашенный задник.

С тех самых пор его последней преградой пути к полному падению стоит так и не открытая вторая бутылка водки. Стоит на пороге детской, куда он не заглядывал уже очень давно. Как напоминание, как веха, как открытая могила.

Если дело дойдет до нее, то это будет конец…

Фигура религера появилась в конце улицы, заметно загребая еле передвигающимися ногами холодные лужи. Грязное пальто, черный росчерк повязки на глазу, заострившееся лицо с впалыми щеками. Мор, сошедший с картины Дюрера. Уже не воин, но все еще смерть.

Только вот сразу видно, что мыслями он где-то не здесь, далеко. Не заметит нападения из темноты, не успеет избежать выстрела.

Промокший человек в дождевике приподнялся на носках, стараясь разглядеть затаившегося напротив подъезда товарища. Тот должен был стоять в глубине беседки, на подстраховке.

Человек близоруко сощурился, но никого не смог разглядеть.

Что ж, скорее всего тоже заметил приближающегося религера, приготовился. С этими воинами веры ошибиться нельзя!

Человек сунул руку в карман и с внутренней дрожью обхватил рифленую рукоять пистолета. Поиграл предохранителем, тихо щелкая узким флажком.

Он не мог видеть выросшую сзади тень человека в низко надвинутом капюшоне. Вжикнула стальная струна, и человек в дождевике засипел, задергал ногами, пытаясь скрюченными пальцами оттянуть в сторону впившуюся в шею удавку. Недолгие секунды тихой борьбы – и еще теплый труп недавнего киллера присоединился к бездыханному телу своего товарища.

Волков прошел мимо кустов, в котором миг назад все и произошло, даже не повернув головы. Поднялся по ступенькам, открыл дверь подъезда и скрылся в полумраке.

Бритоголовый быстро помолился за него, огляделся, в поисках возможных ночных гуляк, и направился убирать за собой мертвецов.

Феникс не любил, когда Феликс оставлял следы возле его дома.

Глава 16

«– Истинная вера не знает компромиссов…»

Ведун сварты Селезень

Утром события минувшие казались далекими и нереальными, особенно, если детали подернуты алкогольной дымкой. Из памяти всплывали лишь отголоски переживаний и притупленные ноты эмоций, они уже не имели того значения, которое им присваивалось накануне.

И это было еще одной причиной, по которой Егор вновь начал пить – каждый новый день приносил лишь разочарования, о которых хотелось поскорее забыть. Особенно если причиной этих разочарований являлся он сам.

Вот и сейчас, Волков нагло игнорировал указание Исполняющего о запрете на «оперативную» работу. Что, в общем-то, было серьезным нарушением – ячейка не несла ответственности за действия такого религера, а значит, не обеспечивала прикрытием и защитой. Убранный в резерв, пусть и временно, он не имел права вызывать на Поединок, а все последствия своих действий расхлебывал лично.

Естественно, так полагалось. Но повсеместно эти правила попирались и нарушались – никто в здравом уме не откажется от своей Искры и не скажет слова против прошедшего в свою пользу Поединка. Хотя потом, приватно, сделает такое вливание, что мало не покажется – в боевых отрядах никогда не терпели неподчинения и демонстративного вольнодумства. Бывали случаи, когда религеры в наказание за ослушание на год-два уходили в монастыри и скиты, отмаливая прощение.

Но также Волков знал и то, что сильным, опытным религерам многое прощалось – кто же уберет, пусть и на короткий срок, одну из весомых фигур с игрового поля? Потому считал, что слова Иванова можно «не расслышать».

Тем более, что он просто физически не мог сидеть в резиденции, ему было душно под опекой Исполняющего.

Сокол чах без полета.

Одноглазый прильнул губами к пластиковому горлышку бутылки с кефиром, кадык туго заходил вверх-вниз, сопровождая кислую, густую жидкость. Сделав несколько длинных, смачных глотков, Волков оторвался от прохладного напитка, вытер рот тыльной стороной ладони. Сытно рыгнул.

Спешащий мимо прохожий сделал вид, что ничего не заметил. Впрочем, как обычно делают все при виде плохо одетого, несвеже выглядящего человека, курящего в кулак и пьющего из горлышка кефир, сидя на железном ограждении у дороги.

Ради дела Егор решил сегодня изображать хамло, тем более, что внутреннее состояние вполне соответствовало внешнему образу.

Напротив, по другую сторону широкого тротуара, за стеной из зевак преимущественно молодежного возраста, в кругу для уличных проповедников вещал эксцентрично одетый мужчина. В черном блестящем цилиндре, во фраке с длинными до самой земли фалдами, но вместе с тем в рваных джинсах, растянутой футболке галлюциногенного цвета, в высоких ботинках на толстой подошве и беспалых перчатках. С правильными чертами лица – такие нравятся девушкам, с целеустремленным взглядом разноцветных – серым и голубым – глаз, с сильным голосом, заставляющим слушать и ловить каждое слово. Это мог быть и рок-музыкант, и кинозвезда, но ни тем, ни другим не являлся – перед Волковым стоял, экспрессивно размахивая руками, религер тифонитов Язва.

Несмотря на яркую и даже аляповатую внешность, говорил тифонит красиво, душевно. Он обличал безликую Систему, говорил о личной свободе и о светлом духе бунтарства, об анархии и срывании покровов, о самопознании и саморазвитии. Вворачивал крылатые фразы модных авторов и слоганы, типа: «Не позволяйте им делать с собой это!». Он, словно актер на сцене в виде очерченного белой краской круга, устраивал представление для все больше и больше увязающих в его речах парней и девушек. Не забывая, впрочем, раздавать стильные черные с серебряным флаеры-приглашения в темпл – храм тифонитов. Видимо, там должен состояться концерт какой-то альтернативной группы.

Если ордалиане и исилиты являлись традициями и классикой, то тифониты были рок-н-роллом. По крайней мере, внешне.

Егор почти допил литровую бутылку кефира, когда Язва, наконец, сделал перерыв, подарил каждому из слушателей по скидочной карте на услуги темпла, и вышел из круга, закуривая длинную тонкую сигариллу. Заметил Егора, который ухмыляясь, пялился на эксцентричную фигуру.

– Здорово, Феникс, – Язва приблизился к нему, широко улыбнулся улыбкой телеведущего. От него донесся запах дорогого парфюма и аромат ванили, источаемый тлеющими листьями табака. – По мою черную душу?

– Здорово, Язва, – откликнулся Егор. – К тебе, но не за душой.

– А и верно, нет у меня ее, если верить ордалианам, – тифонит элегантно коснулся пальцами полы цилиндра, подмигивая проходящей мимо девушке. – Ух, горячая какая! Приходи на мою службу, милая, я покажу тебе небо в алмазах!

Девушка кокетливо засмеялась, активнее закачала бедрами, удаляясь.

– Ты подметки прямо на ходу режешь, – восхитился Егор.

– Ну а что ты хотел, Феникс, – Язва подпрыгнул и взгромоздился рядом с мистирианином на трубе ограждения. – С человечками общаться надо, а не как ваши крикуны, только пугать или нагонять скуку. Религия, батенька, это шоу-бизнес.

– Ой, вот только не начинай!

– А чего начинать-то? Вон, далеко за примером ходить не буду – что вы у амонариев устроили на открытии храма? Правильно, хороший скандал. Человечки это любят, у них от этого слюна вырабатывается. За сей гешефт поимели вы с них пару десятков новых сподвижников. Не абы что, но на хлебушек намазать можно.

– Ты тут, смотрю, тоже много накосил, – Волков кивнул в сторону нескольких юношей и девушек, которые, перешептываясь, смотрели на Язву жадными, блестящими глазами, ожидая продолжения проповеди.

– Дурень ты, Феникс, – без обиняков выдал тифонит, попыхивая сигариллой. – Пока вы бабулек окучиваете, да по «зомбоящику» проповеди домохозяйкам читаете, мы хватаем самое ценное – детей. За ними будущее, за ними. Даже если они у нас не задержатся надолго, даже если уйдут через неделю, те мысли, которые мы зароним в них, рано или поздно принесут свои плоды. И что тогда? Тогда пойдете вы с вашими догмами и иконами куда подальше. А знаешь, почему они к нам тянутся?

Волков безразлично пожал плечами.

– Потому что чувствуют – мы с ними на одном языке говорим. Мы даем им то, чего они хотят. Мы им не врем, как ваши церковники и шаманы. Вот у вас свечи в храме продают?

– Свечи бесплатные.

– Ой, не жужжи мне! Обзываете это пожертвованием, а все один хрен. И человечек знает, что вы его обманываете. Знает, но делает вид, что так и надо. Но в глубине, – Язва ткнул себя пальцем в грудь. – В глубине человечек начинает презирать себя и вас за то, что вы его развели как лоха.

– А у вас не так?

– Не так, – убежденно ответил тифонит. – У нас все честно – вот свечи, а вот цены на них. Человечек пришел, увидел ценник. Не стесняясь, с гордостью, достал свой лопатник и отслюнявил столько, сколько посчитал нужным. Понимаешь разницу? В голове человечков нашего времени хорошо срабатывает схема, что если за деньги ему что-то дают, значит, он это купил, а значит, смог себе позволить. И потому никакого диссонанса. Эпоха меняется, Феникс, вы уже не чувствуете толпу. Ваши священники пытаются мелькать то на ток-шоу, то в сериалах. Но при этом, не желают понимать тенденций шоу-бизнеса, остаются унылыми и никому непонятными. Человечки хотят праздника, чтобы бабахало и грохотало. Чтобы не думать, а лишь смотреть, раскрыв рты. Они готовы платить за то, чтобы праздник длился как можно дольше. И мы им это предоставляем. В полном объеме.

– Вы всех называете человечками? – перевел ход беседы Егор.

– А как их еще называть? – удивился Язва. – Чтобы из человечка стать человеком нужно над собой работать, развиваться. Мы им показываем путь, а дальше они сами. Хотят платить, называться человечками и пребывать в вечном карнавале – нам не жалко. Хотят учиться, самосовершенствоваться, подниматься над быдлом и становиться настоящими тифонитами – мы только этого и ждали. Нам угодны все, Феникс. И даже ты.

– Все, завязывай мне мозг выедать, – отмахнулся от усевшегося на любимого конька Язвы Егор. – Я к тебе по делу…

– Гражданин проповедник, вернитесь, пожалуйста, в обозначенный круг, – раздалось вдруг рядом.

Рядом с религерами, постукивая антенной рации по своей толстой шее, стоял тучный полицейский с профессионально-скучающим лицом. Невысокий чин, потертая форма, выпирающее вперед пузо. Из-за плеча выглядывает еще один, совсем молодой, с чистыми погонами и пока еще худой.

– Здравствуйте, патрульный, – неожиданно вежливо и вкрадчиво произнес Язва. – Сегодня снова ваша смена?

Но от внимания Волкова не ускользнуло, какой взгляд бросил тифонит на внимательно наблюдающих за происходящим подростков, как в глазах поборника анархической веры блеснул озорной огонек.

Не к добру.

– Гражданин проповедник, – заученно повторил полицейский. – Вы покинули специально указанную зону и мне придется оштрафовать вас.

– Что ж, видимо мои прошлые дары в вашу мошну оказались недостаточно долгосрочными, – тифонит делано нахмурился, чуть отступил назад. – Но, право, я не занимался просветительской деятельностью вне круга. Я лишь общался с товарищем.

Он широким жестом указал на Егора. Тот был хмур – меньше всего ему сейчас было нужно светиться таким образом.

– Все платят и ты плати, клоун, – вырвалось у молодого полицейского. Старший лишь шикнул.

– Ах, вот оно как, – повысил голос Язва, что его стали слышать и сочувствующие. – Что ж, какие могут быть ограничения для поистине свободного человека?

Он быстро наклонился к Волкову и жарко затараторил:

– Смотри и учись, как нужно привлекать публику.

Дальнейшее случилось так быстро, что даже Волков опешил.

Цилиндр полетел в одну сторону, фрак в другую. Одним отточенным движение профессионального стриптизера Язва сорвал с себя джинсы, оказавшиеся на липучках, футболку и остался в чем мать родила. Одежда полетела в ошеломленных полицейских, а тифонит, под изумленный вздох молодежи заорал:

– Бог свободен! Будь подобен богу!

И уже Егору:

– Если я еще нужен – беги!

И припустил вниз по улице, громко хохоча. Ему в следу хлопали и свистели.

– Лови второго! – рявкнул своему напарнику старший полицейский, выпутываясь из-под фрака, и молодой бросился на Волкова.

Егор легко увернулся и, в голос, матеря удаляющуюся голую фигуру, бросился вдогонку за тифонитом.

Язва, словно ледокол, рассекал шарахающуюся толпу надвое. Он бежал легко, судя по фигуре, пребывал в хорошей физической форме. Между лопаток ходуном ходила наколотая стрела – в нее и вперился взглядом Волков, стараясь не отстать. Нагнал религера он лишь через пару кварталов, когда уже из сил остались лишь вложенные наставниками способности. Сердце гулко колотилось, губы пересохли, в желудке неприятно подпрыгивал кефир.

Очередная женщина взвизгнула, когда голый мужик вынырнул из-за угла. Ее спутник попытался ударить шустрого нудиста. Тот ускорился и скрылся в проулке. Туда же, секунду спустя, забежал и Егор.

Тифонит, видимо, посчитал, что достаточно оторвался от возможного преследования, деловито одевался у припаркованного во дворе автомобиля – неброской серебристой иномарки. Вокруг – глухие стены нежилых домов, два ржавых помойных бака, пустая скамейка под унылым деревом. И ни одного человека.

– Так это чего, спектакль был? – спросил Волков, когда смог отдышаться. – Вы в сговоре что – ли?

– С патрульным Палкиным? Нет, конечно, – Язва запрыгал, застегивая джинсы. – Я просто знал, что он сегодня опять пойдет мзду собирать. Он обычно с лоточников в переходе налоги снимает, иной раз к проповедникам цепляется. Грозит Доминиону сдать за нарушение закона о публичной религиозной деятельности. А это каждый раз разбираться, ждать, унижаться. Так что я просто использовал ситуацию в своих целях. Впрочем, как всегда. Так чего хотел то, если не Поединка?

– Ага. Так хотел, что вспотел, – огрызнулся Волков. Вытащил пачку сигарет, жадно закурил. – Вы, я знаю, со знаками балуетесь, верно?

– С какими? – не понял Язва. Он, высунув язык, застегивал пуговицы на рубашке.

– С графической силой. Звезда Талема и прочее.

– А, это… Не, я не фанат подобного подхода. Это для нелюдимых шаманов и ненормальных человечков.

– Да ладно. Тифониты всегда славились подобными вещами.

– Ну, тифонит тифониту рознь, – Язва накинул легкую куртку, захлопнул дверь машины. Сейчас он совсем не походил на того шута, которым предстал меньше получаса назад, стал похож на преуспевающего молодого повесу.

– Ты все никак понять не можешь, – сказал он. – Что мы, последователи Тифы, мы – разные. Мы развиваемся каждый по собственному пути, кто как может. Не гнушаясь ничем, никакими знаниями, потому как все – опыт. Каждый опыт делает нас лучше и выше над остальными…

– Язва, я знаю, что у тебя степень по философии, поэтому не нужно меня грузить, – одноглазый вновь вынужден был пресечь спич словоохотливого религера. – У меня, правда, немного времени. Так пользовали графику или нет?

– Пользовали, – согласился тифонит. – Я сам несколько раз практиковал. Тебя конкретно-то что интересует?

– Конкретно? Ну, буду конкретно, – Волков перегнал сигарету в другой угол рта, сощурился от дыма. – Возможно ли с помощью этих графических знаков, допустим, приобрести Дар?

Тифонит задумался, озадаченно покусывая губы. Потом хитро сощурился и с улыбкой сказал:

– Э, какой хитрый мистирианин. Я тебе не справочная, если что. Мне, конечно, на все эти ваши детские игры в суровых крестоносцев класть с прибором, но правила игры я знаю. И помогать за даром тому, кто завтра может меня и ножичком по горлышку, как-то не горю желанием.

– Да ладно тебе, Язва, – отмахнулся Егор. – Нужен ты мне больно. Мне и моим ножичкам.

– Ага, это ты Зубру скажи, которого в прошлом году кормить червей отправил.

– Вы же его сожгли?

– Да какая разница!

– Он был плохим тифонитом. А ты – хороший. Сам же сказал, что вы каждый за себя.

– Короче, – остановил Волкова Язва, – Услуга за услугу.

– Я не хочу оказывать услугу тифониту! – возмутился Егор.

– Ну ты жук! – хохотнул религер. – Ладно, давай так – я тебе информацию, честно, без надувательства. А ты мне небольшую услугу.

– Небольшую?

– Я бы даже сказал незначительную. Дай подержать свои ножи.