Текст книги "Настройщик"

Автор книги: Дэниел Мейсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

А он ответил:

– Нет, – и прибавил вежливо: – Я только настраивал концертный «Эрард» для этого события, – и тут же понял, что не стоило этого говорить.

– Пардон, концертный, что? – переспросила она, и он ничего не смог с собой поделать и начал:

– «Эрард» – это марка рояля. У них там «Эрард» 1854 года выпуска, один из лучших в Лондоне, совершенно чудесный инструмент, я уже настраивал его с год назад, для бала потребовалась лишь небольшая подстройка. – Кажется, ее это вполне удовлетворило, она замолчала, наступила тишина, которая обычно предшествует смене предмета разговора, но миссис Ремингтон вдруг добавила невинным голосом:

– «Эрард»... а что, кажется, на таком рояле играет доктор Кэррол?

Даже теперь положение еще можно было спасти, например, если бы миссис Даферти успела вступить в беседу, ей не терпелось расспросить гостя о том, что он думает о бирманском климате и услышать в ответ, что он считает его ужасным. Или если бы майор Даферти заговорил о последнем нападении дакоитов в районе Таунггия. Или если бы миссис Ремингтон продолжила тему балов, которая еще далеко не была исчерпана – ей все еще хотелось узнать, была ли на карнавале ее подруга миссис Бисси. Но полковник Вест, сидящий слева от майора Даферти, который молчал на протяжении всего обеда, неожиданно пробормотал, впрочем, вполне различимо:

– Этот мусор стоило утопить в реке!

Эдгар повернулся от миссис Ремингтон к полковнику.

– Простите, что вы сказали?

– Только то, что сказал. Мне бы очень хотелось, ради пользы Ее Величества, чтобы этот дьявольский инструмент оказался на дне Иравади или пошел бы на растопку, – за столом воцарилась тишина, и капитан Нэш-Бернэм, который был занят другим разговором, проговорил:

– Полковник, ради бога, мы уже обсуждали все это раньше.

– Не надо учить меня, о чем мне говорить, капитан. Дакоиты погубили пятерых моих людей из-за этого рояля.

Капитан положил свой столовый прибор на скатерть:

– Полковник, мы вас все очень уважаем и весьма сожалеем о случившемся. Я знал одного из убитых. Но я считаю, что рояль – это несколько другое, а мистер Дрейк здесь у нас в гостях.

– Вы хотите мне объяснить, что произошло, капитан?

– Конечно, нет, сэр. Я только надеюсь, что мы можем обсудить все это как-нибудь в другой раз.

Полковник повернулся к Эдгару.

– Подкрепление, предназначенное моему посту, задержалось на два дня, потому что они должны были сопровождать это пианино. Вам рассказывали об этом в Военном министерстве, мистер Дрейк?

– Нет, – Эдгар почувствовал, как участился его пульс, голова закружилась. Перед его мысленным взором промелькнули картины охоты в Рангуне. «Об этом они мне тоже не рассказывали», – подумал он.

– Пожалуйста, полковник, мистеру Дрейку сообщили все необходимое.

– Он вообще не должен был приезжать в Бирму. Это нелепость!

За столом стало тихо. Все повернулись к спорящим. Капитан Нэш-Бернэм стиснул зубы и покраснел. Он схватил салфетку, лежавшую у него на коленях, и аккуратно положил ее на стол.

– Полковник, благодарю вас за обед, – произнес он, поднимаясь. – Мистер Дрейк, если вы не против, по-моему, нам нужно идти. У нас... есть еще дела.

Эдгар оглядел присутствующих:

– Да, да, конечно, само собой, капитан, – он отодвинулся от стола. Послышался разочарованный шепот. «А мы хотели расспросить про бал, – бормотали леди. – Он такой приятный мужчина. Они вечно приплетут везде свою войну и политику». Нэш-Бернэм прошел вдоль стола и опустил ладонь на плечо настройщика.

– Мистер Дрейк.

– Благодарю... благодарю всех за прекрасный обед, – он встал и махнул в воздухе рукой – это был жест смущенного прощания.

У дверей лучший исполнитель на табле во всей Верхней Бирме протянул капитану Нэш-Бернэму его саблю, тот хмуро посмотрел на него.

На улице мимо них прошла женщина, неся на голове огромную корзину. Капитан Нэш-Бернэм сердито поддевал землю носком сапога.

– Мистер Дрейк, я очень сожалею. Я же знал, что он там будет. Мне не стоило приводить вас. Это моя ошибка.

– Пожалуйста, капитан, вы ни в чем не виноваты. – Они пошли по улице. – Я просто ничего не знал об этом человеке.

– Я знаю, что вы не знали. Но не в этом дело.

– Но он сказал...

– Я знаю, что он сказал, но подкрепление должно было быть направлено на Рубиновые Копи, к его патрулю, только через неделю. И рояль здесь совершенно ни при чем. Доктор Кэррол доставил его в Маэ Луин самостоятельно. Но я не мог ему возражать. Я его подчиненный. Покинуть обед раньше времени – и без того достаточное выражение неповиновения.

Эдгар молчал.

Простите, что я рассердился, мистер Дрейк, – сказал капитан. – Я принимаю замечания по поводу доктора Кэррола слишком близко к сердцу. Пора бы уже к этому привыкнуть. Многие офицеры здесь очень завистливы или же им хочется войны. Непрочный мир – плохое время для продвижения по службе. Доктор... – Он повернулся и прямо взглянул на Эдгара, – я бы сказал, что доктор и его музыка берегут нас от вторжения. Однако мне не стоило впутывать в это дело вас.

«По-моему, я уже сам во все впутался», – подумал настройщик, но промолчал. Так они шли молча, пока не дошли до его квартиры.

10

Капитан Нэш-Бернэм вернулся вечером. Он прошел через весь дом и, насвистывая, вышел в маленький дворик, где и нашел Эдгара: тот поедал горький салат из порубленных чайных листьев и сушеных бобов, который приготовила ему Кхин Мио.

– Ага, мистер Дрейк! Я смотрю, изучаете местную кухню, – он погладил ладонями живот, затянутый в белый жилет.

– Да, капитан. Рад снова видеть вас. Хочу попросить у вас прощения, весь день я переживал по поводу сегодняшнего приема. Мне кажется, я должен был...

– Хватит об этом, мистер Дрейк, – оборвал его капитан. На этот раз вместо сабли он был вооружен тростью, которой сейчас постукивал по земле. Капитан непринужденно улыбнулся: – Я уже говорил вам днем, все очень скоро об этом забудут. Пожалуйста, забудьте и вы, – его улыбка была обезоруживающей.

– Вы уверены? Может быть, мне стоит послать официальные извинения?

– За что? Если кому-то это и грозит неприятностями, то только мне, но я не переживаю. Мы часто спорим. Однако нельзя позволить, чтобы это испортило нам вечер. Ма Кхин Мио, мне кажется, сегодня вечером мы должны показать мистеру Дрейку пве.

– Это было бы замечательно, – отозвалась Кхин Мио. – А мистеру Дрейку, – она повернулась к нему, – очень повезло, сейчас самый сезон пве. Я думаю, сегодня вечером в Мандалае их будет не меньше двадцати.

– Великолепно, – произнес капитан, хлопнув себя по ноге, и поднялся: – Значит, пойдемте! Вы готовы, мистер Дрейк?

– Конечно, капитан, – сказал Дрейк, почувствовав облегчение, что капитан находится в добром расположении духа. – Но можно вас спросить, а что такое пве?

– О, пве! – рассмеялся Нэш Бернэм. – Что такое пве? Вам предстоит великолепное развлечение. Бирманский уличный театр, но это мало что объясняет. Это надо видеть собственными глазами. Можем отправиться прямо сейчас?

– Конечно. Но уже поздно, разве представления еще не закончились?

– Наоборот, они только начинаются.

– Пве, – начал капитан еще прежде, чем они вышли из дома, – это уникальное бирманское явление, я бы даже сказал, мандалайское, это наивысшее проявление искусства. Есть много поводов устроить пве: рождение и смерть, наречение именем, день, когда бирманским девочкам прокалывают уши, когда посвящают молодых людей в монахи или когда, напротив, они возвращаются из монастыря в мир, когда освящают пагоду. Есть даже нерелигиозные поводы: когда кому-нибудь особенно везет, когда кто-то построил дом или просто выкопал колодец, это бывает и по случаю хорошего урожая, и боксерского поединка, и запуска фейерверка. Все, что только может прийти в голову. Хоть что-нибудь произойдет, и можно устроить пве.

Они шли по дороге по направлению к каналу, где сегодня утром Эдгар уже побывал с Кхин Мио.

– На самом деле, – сказал капитан, – я удивился, что мы не видели ни одного пве сегодня утром, когда ехали по городу. Вероятно, возница знал, где они проходят, и специально старался объезжать их. Люди нередко устраивают пве прямо посреди дороги, полностью перекрывая движение. Это, кстати, одна из проблем, которую мы унаследовали от бирманского правительства. Во время сухого сезона в городе одновременно может происходить не одна дюжина пве. А в такие ночи, как сегодня, при ясном небе, они особенно популярны.

Повернув за угол, они увидели на улице огни, кругом суетились люди.

– Вот и одно из них! – воскликнула Кхин Мио, и Нэш-Бернэм добавил:

– Да, нам везет, на самом деле везет. У нас тут говорят про англичан, в Бирме они делятся на две категории: те, которым нравится пве, и те, которые на дух его не переносят. Я влюбился в это искусство в самый первый вечер своего пребывания здесь. Тогда я не смог заснуть от возбуждения и, отправившись бродить по улицам, наткнулся на йоктхе пве, кукольное представление.

Подойдя ближе к огням, Эдгар разглядел обширную людскую толпу, которая расположилась на циновках прямо посередине улицы. Люди окружили кольцом пустое пространство и какую-то крытую соломой конструкцию. Посередине пустого участка был воткнут шест. Вокруг шеста горели огни в расставленных концентрическими кругами глиняных сосудах, освещавшие лица зрителей, стоявших в первом ряду.

Эдгар, капитан и Кхин Мао встали рядом с устроившимися на земле зрителями, которые с интересом поглядели на вновь прибывших. Кругом гудели голоса, какой-то человек что-то громко прокричал в сторону большого дома, перед которым стоял навес, Кхин Мио ответила ему.

– Они хотят, чтобы мы остались, – обратилась она к своим спутникам.

– Спроси у него, что за представление будет, – сказал Нэш-Бернэм.

– Это история Неми Зат.

– Великолепно! – Капитан стукнул тростью о землю, выражая тем самым удовольствие. – Скажи ему, что мы останемся, но что мы хотим показать нашему гостю йоктхе пве, поэтому не сможем посмотреть все до конца.

Кхин Мио снова что-то сказала бирманцу.

– Он понимает, – заверила она англичан.

Появилась служанка с двумя стульями и поставила их возле собравшейся толпы. Нэш-Бернэм заговорил с ней она принесла еще один стул, который капитан предложил Кхин Мио. Наконец они уселись.

– Кажется, они еще не начали, – сказал капитан. – Смотрите, вы можете увидеть, как танцоры наносят грим, – он показал на группу женщин, стоявших у мангового дерева и покрывающих лица танакха.

Из толпы выбежал маленький мальчик и в самом центра круга поджег от огня в одном из горшков сигару.

– Это круглое пространство – сцена, – пояснил Нэш-Бернэм, – Бирманцы называют ее пве-ванг...

– Пве-ваинг, – поправила Кхин Мио.

– Простите, пве-ваинг. А вот этот сук в центре – пан-бин. Правильно, Ма Кхин Мио? – Она улыбнулась, а он продолжал: – Бирманцы иногда говорят, что он символизирует лес, но мне почему-то кажется, что часто он служит лишь для того, чтобы удерживать зрителей на местах. В любом случае, большая часть танцев происходит на пве-ваинг.

– А глиняные горшки, – спросил Эдгар, – они имеют какое-то значение?

– Насколько мне известно, нет. Они освещают сцену, если лунного света оказывается недостаточно, и обеспечивают огнем тех, кто хочет прикурить, – он рассмеялся.

– А каков сюжет спектакля?

– О, он может быть самым разным. Существует много разновидностей пве. То, что мы увидим здесь, – это ахлу пве, пве, которое финансировал богатый человек в честь религиозного праздника или поступления сына в монастырь. Обычно такие представления – самые лучшие, потому что богач может пригласить самых лучших актеров. Есть пве, которые заказывают в складчину: кто-нибудь собирает взносы с соседей и платит устроителям пве; существуют также: а-йеин пве – танцевальное представление; кийгийн пве бесплатное представление, которое устраивает актер или труппа с целью рекламы. И конечно же, йоктхе пве – спектакль с марионетками, его я обещаю показать вам сегодня ночью. Надеюсь, вы еще не совсем запутались, пожалуйста, поправьте меня, если я буду делать ошибки, Ма Кхин Мио...

– У вас прекрасно получается, капитан.

– ...есть еще зат пве – религиозные пьесы, представляющие истории из жизни Будды. Их столько, сколько воплощений было у Будды: пятьсот десять. Хотя обычно разыгрываются лишь десять из них – так называемые Затгий Себве, спектакли о том, как Будда преодолел тот или иной смертный грех. Именно это нам сегодня и покажут. Неми Зат – это пятая...

– Четвертая.

– Благодарю вас, Кхин Мио, четвертая Затгий Себве. Кхин Мио, может быть, вы объясните сюжет?

– Нет, капитан, мне очень нравится слушать, как вы рассказываете.

– Ладно, но тогда мне придется особенно внимательно следить за своим повествованием... Надеюсь, вам не скучно, мистер Дрейк?

– Нет, вовсе нет.

– Мы не задержимся здесь больше чем на час. Пве будет продолжаться до самого восхода. Для полного завершения пьесы может понадобиться дня четыре... В любом случае, вам стоит узнать сюжет, всем остальным здесь он уже знаком, каждый раз повторяется одна и та же история, – капитан помолчал, раздумывая, – в ней рассказывается о принце Неми, одном из воплощений Будды, он был наследником старинной династии бирманских королей. В юности принц Неми был так благочестив, что духи разрешили ему посетить небеса. Я с трудом могу представить благоговение, с которым принц Неми и его приближенные взирали на спускающуюся с неба колесницу, они пали пред ней ниц, дрожа от страха. Едва принц взошел на колесницу, она исчезла, на небосклоне осталась лишь одинокая луна. Колесница забрала Неми на небо, где живут наты – духи, в которые верят бирманцы. Здесь даже правоверные буддисты верят, что они живут повсюду. Затем Неми отправили в Нга-йе – подземный мир, где обитают змеи, которых называют нагами. Наконец он с неохотой вернулся в наш мир, чтобы поделиться с остальными рассказами о виденных чудесах. Финал, однако, вполне печален. Короли в старости, при приближении смерти, уходили из дома в пустыню, чтобы умереть в одиночестве. И точно так же в один из дней Неми, как и все его предки, отправился в горы и там скончался.

Наступила тишина. Эдгар видел, как танцовщицы упаковывают коробочки с танакха и поправляют свои тхамейн.

– Это, наверное, моя любимая история, – сказал Нэш-Бернэм. – Иногда мне кажется, что я люблю ее так потому, что вижу в ней себя самого, свой собственный опыт... Хотя, конечно, разница есть.

– И в чем же? – полюбопытствовал Эдгар.

– Когда я вернулся с небесных равнин и из Нга-йе, никто не поверил моему рассказу.

Ночь была жаркой, но Эдгар чувствовал, как его трясет. Люди вокруг них притихли, будто все они слушали капитана. Но тут вышла на сцену одна из танцовщиц.

Эдгара сразу же поразила ее красота, ее темные глаза, оттененные жирными линиями танакха. Она была стройна и выглядела лет на четырнадцать. Девушка стояла в центре пве-ваинг в ожидании. Эдгар увидел группу музыкантов, расположившихся с другой стороны площадки пве, сначала он их не заметил. Это был маленький ансамбль, состоящий из ударных, цимбал, трубы, какого-то бамбукового инструмента, который Эдгар не смог узнать, и струнного инструмента, такого же, как он видел в Рангуне. Он назывался саунг, как сказала ему Кхин Мио, у него было двенадцать струн, натянутых на деревянную основу, похожую на лодку. Они начали играть, вначале приглушенно, звуки плыли, напоминая тихое скольжение по воде, пока не вступил человек с бамбуковым инструментом.

– Боже мой, – прошептал Эдгар. – Какой звук.

– А-ах, – проговорил капитан Нэш-Бернэм, – мне стоило догадаться, что вы меломан.

– Нет, не так... то есть, простите, конечно, да, но я никогда не слышал такого звучания, такого плача. – И хотя сейчас звучали все инструменты, капитан точно знал, что имеет в виду настройщик:

– Он называется хне, это что-то вроде бирманского варианта гобоя.

– Эта мелодия похожа на погребальную песнь.

Девушка на сцене начала танцевать, вначале совершая медленные движения. Встав на колени, она изгибала корпус, наклоняясь из стороны в сторону и с каждым наклоном поднимая руки все выше, а затем постепенно начинала плавно покачивать ими. Или, лучше сказать, они сами стали плавно покачиваться, потому что в свете светильников казалось, что ее руки плывут отдельно от плеч, словно опровергая законы анатомии, согласно которым руки должны присоединяться к плечам в сложном сплетении костей и связок, мышц и сосудов. Просто ни один анатом никогда не видал а-йеин пве.

Музыка все еще звучала медленно, как бы текла, выплывая из темноты пве-ваинг на открытое пространство, накатываясь на танцующую девушку. Она танцевала почти полчаса, и только когда перестала, Эдгар вышел из состояния транса. Он повернулся к капитану, но не смог найти подходящих слов.

– Прелестно, мистер Дрейк, правда же?

– Я... У меня нет слов, ей-богу. Меня словно загипнотизировали .

– Так и есть. Вообще, танцоры не всегда бывают настолько хороши. По движениям локтевых суставов видно, что ее учили танцевать с самого юного возраста.

– Как?

– У нее очень подвижные суставы. Когда родители девочки решают, что она должна стать меймма йеин, танцовщицей, они вытягивают ей локтевые суставы специальными растяжками.

– Это ужасно.

– Вовсе нет, – проговорила сидевшая слева от него Кхин Мио. Она протянула вперед руку, в локте она изящно сгибалась назад, создавая линию, похожую на очертания саунга.

– Вы танцуете? – спросил Эдгар.

– Танцевала когда-то, в молодости, – рассмеялась Кхин Мио. – А теперь стираю одежду англичан, чтобы не потерять гибкость.

Место девушки на сцене занял арлекиноподобный персонаж.

– Это любьет, шут, – прошептал Нэш-Бернэм.

Толпа смотрела на разрисованного человека в одеждах, унизанных колокольчиками и цветами. Он что-то говорил возбужденным голосом, жестикулируя, издавал трубящие звуки, имитируя оркестр, танцевал, совершал прыжки через голову.

Кхин Мио посмеивалась, прикрывая рот рукой.

– О чем он говорит? – спросил у нее Эдгар.

– Он шутит по поводу заказчика пве. Не знаю, будет ли вам это понятно. Вы можете пояснить, капитан?

– Нет, я сам с трудом понимаю: он использует слишком много жаргонных словечек, так ведь, Кхин Мио? К тому же бирманский юмор... я провел здесь двенадцать лет, и все равно его суть от меня ускользает. Кхин Мио не хочет вам объяснять, вероятно, потому, что это довольно грубо, – при этих словах она отвела взгляд, и Эдгар увидел, как Кхин Мио коснулась рукой губ, пряча улыбку.

Они некоторое время смотрели на любьета, и Эдгар начал испытывать нетерпение. Многие также перестали следить за происходящим на сцене. Некоторые достали из корзин продукты и приступили к трапезе. Другие свернулись на циновках и даже заснули. Любьет время от времени заходил в толпу, выхватывая у людей сигары изо рта, утаскивая съестное. Один раз он подошел даже к Эдгару, потрепал его по волосам и что-то крикнул зрителям. Кхин Мио рассмеялась.

– А теперь что он сказал? – спросил Эдгар. В ответ на его вопрос Кхин Мио снова рассмеялась.

– О, мне слишком стыдно это повторять, мистер Дрейк, – ее глаза поблескивали в пляшущем свете глиняных светильников.

Любьет вернулся в центр сцены и продолжал болтать. Наконец Нэш-Бернэм повернулся к Кхин Мио:

– Ма Кхин Мио, может быть, стоит пойти поискать йоктхе пве?

Она кивнула и сказала что-то уже напившемуся хозяину, который, подпрыгивая и шатаясь, подошел, чтобы пожать руки англичанам.

– Он говорит, приходите завтра вечером, – сказала Кхин Мио.

Они покинули пве и отправились дальше бродить по улицам. Освещения никакого не было, и, если бы не луна, их окружала бы полная тьма.

– Он не сказал вам, где мы можем увидеть йоктхе пве? – спросил капитан.

– Он сказал, что одно сейчас происходит рядом с рынком, сегодня уже идет третья ночь. Там играют Уетхандайя Зат.

– Хммм, – одобрительно промычал капитан.

Они шли в полной тишине по темным улицам. По сравнению с местами, где происходило шумное пве, на улицах было тихо и пустынно. За исключением бродячих собак, которых капитан отгонял своей тростью, никого не было видно. Только у дверей невидимых в потемках домов двигались огоньки от сигар, похожие на светлячков. В какой-то момент Эдгару показалось, что Кхин Мио что-то напевает. Он посмотрел на нее, ее белая блузка слегка трепетала на ветру. Почувствовав его взгляд, она обернулась.

– Что вы поете? – спросил он.

– Простите? – по ее губам скользнула легкая улыбка.

– Ничего-ничего, – проговорил он. – Наверное, это просто ветер.

Когда они добрались до того места, где проходило йоктхе пве, луна была уже высоко в небе и их тени почти спрятались у них под ногами. Пьеса началась уже довольно давно, над приподнятой бамбуковой платформой длиной почти в тридцать футов плясала пара марионеток. Откуда-то слышалась песня, хотя певца видно не было. Не все зрители выражали свою заинтересованность в происходящем, многие дети, свернувшись на циновках, спали, некоторые взрослые о чем-то беседовали друг с другом. Эдгара и его спутников приветствовал какой-то тучный мужчина, который указал им, как это и было прошлый раз, на два стула. И, так же как и в прошлый раз, капитан потребовал третий.

Мужчина долго разговаривал о чем-то с Кхин Мио. Эдгар устремил свой взор на сцену. На одном краю подмостков декорация изображала город, здесь были изящный дворец, пагода. Здесь танцевали две искусно одетые куклы. На другом конце, почти темном, он смог разглядеть какие-то прутики и веточки, видимо, это был лес. Капитан рядом с ним одобрительно кивал. Наконец Кхин Мио закончила разговор с хозяином, и они сели.

– Вам сегодня очень повезло, мистер Дрейк, – сказала она. – Принцессу играет Маунг Тха Зан. Он, наверное, самый знаменитый исполнитель этой роли во всем Мандалае. Раньше он выступал вместе со знаменитым Маунг Тха Бьяу, самым великим кукольником, – иногда люди из Мергуи говорят, когда происходит что-нибудь чудесное: «Тха Бьяу Хе»... О, Маунг Тха Зан не столь искусен, как был Маунг Тха Бьяу, но он так замечательно поет. Послушайте, скоро они начнут исполнять нго-гьин.

Эдгар не успел спросить, что это значит, потому что в этот момент из-за сцены раздалось жалобное, печальное пение, похожее на плач. Он затаил дыхание. Это был тот самый звук, который он слышал той ночью, когда пароход остановился на реке, и уже успел об этом забыть.

– Нго-гьин – песнь-оплакивание, – сказал стоявший рядом с ним Нэш-Бернэм. – Ее принц скоро покинет ее, и она поет о своей несчастной судьбе. Мне до сих пор не верится, что мужчина может так петь.

Но и женским голос не был. «Сопрано, но не женское, – даже подумал Эдгар, – какое-то нечеловеческое». Он не понимал бирманских слов, но смысл этой песни был ему понятен. «Язык потери универсален», – подумал он. Вместе со звуками человеческого голоса в ночной воздух лилось нечто иное, завиваясь, танцуя вместе с дымом от светильников и тая в небе. Блестки на костюме куклы-принцессы сверкали, как звездочки, и он подумал, что поет, кажется, сама кукла, а не кукловод. Под самой сценой мальчик, держащий свечи, освещающие кукол, медленно направился к другой стороне подмостков, принцесса и ее город постепенно скрылись во мраке, а лес, наоборот, стал ясно виден.

Песня уже давно закончилась, они долго не смогли заговорить. Началась следующая сцена, но Эдгар больше туда не смотрел, он поднял голову и глядел на небо.

– Это последнее перевоплощение Будды перед Сиддхартхой, – пояснил капитан Нэш-Бернэм, – он оставляет все, чем владел, даже свою супругу и детей, и уходит жить в лес.

– В этой истории вы тоже видите себя, капитан? – поинтересовался Эдгар, повернувшись к нему.

Капитан покачал головой.

– Нет, мне не пришлось оставить все, – ответил он и, помолчав, добавил: – Но есть и такие, кому пришлось.

– Энтони Кэррол, – тихо проговорил настройщик.

– А может быть, и другие, – добавила Кхин Мио.