Текст книги "Путь Дракона"

Автор книги: Дэниел Абрахам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Доусон

Кавинполь казался Доусону Каллиаму уродливым. Город торчал враскорячку над рекой Удер, уперев ноги в берега, заставленные серо-красными домами. Питались здесь луком и рыбой, выловленной в водах, куда выходили сточные канавы. Из-за морозов, многократно сменявшихся оттепелью, на мостовых тут и там зияли лужи полумерзлой грязи, в которых оскальзывались кони. И в центре этого великолепия, отделенное от города высокой стеной, красовалось хваленое поместье лорда Тернигана, больше похожее на заурядный сад с лужайками. В любой другой год Доусон, без сомнения, предпочел бы остаться дома с Кларой и любым из приехавших на зиму сыновей, чем тащиться в Кавинполь ради королевской охоты.

Нынешней зимой, правда, охота была иная. Прирученные олени и выращенные в курятнике перепела нисколько Доусона не привлекали, зато частных бесед с королем здесь добиться куда проще, особенно если сам король их желает.

– Проклятие, Каллиам. Я пытаюсь сохранить мир, а ты убиваешь людей на улицах?

Потолок королевской приемной, выгнутый сводом и изрядно закопченный, терялся высоко в тени, огромные окна из стекла и железа хвастливо глядели на город. Вычурно-безвкусная архитектура была призвана олицетворять славу и силу – под девизом «Или величие, или комфорт, но одно из двух».

Доусон взглянул на друга детства. Нынешняя зима заложила горькие складки в углах монарших губ и убелила виски первым инеем – а может, Доусон просто не позволял себе раньше замечать, как стареет и слабеет король. Усыпанные каменьями одежды Симеона – и даже сам венец – казались более легковесными, чем осенью, словно власть и величие стали пустой формой, как сухой кувшин без воды.

Доусон знал, что и Симеон, и этикет сейчас требовали лишь одного ответа: «Простите, сир».

– Каждый раз, когда в Кемниполе забивают свинью, проливается кровь куда более благородная, – ответил Доусон. – То были головорезы Иссандриана.

– Есть свидетельства?

– Доказать, конечно, не могу, но мы оба знаем правду. Если не Иссандриан, то Маас, разница невелика. Будь они обычными уличными громилами, тебе не пришло бы в голову меня отчитывать.

Повисло молчание. Симеон поднялся, подошвы сапог шаркнули по каменному полу. Дрогнули гобелены – королевские охранники несли молчаливую стражу. Доусон предпочел бы остаться с королем наедине: стражники, конечно, всего лишь слуги, но они ведь люди…

– Ваше величество, – официально произнес он, – по-моему, вы недооцениваете верность ваших подданных, в том числе мою собственную. Я всю зиму провел в частных беседах с высокородными вельможами Антеи. Сторонников у вас гораздо больше, чем у Иссандриана с его сворой.

– Иссандриан и его свора – тоже мои подданные, – проронил Симеон. – Я мог бы возразить, что сеять смятение – значит действовать против меня.

– Мы – за тебя, Симеон. Те, с кем я говорил, объединились во имя короля. И я мечтаю только об одном – чтобы ты был с нами.

– Если я объявлю войну нескольким аристократам лишь потому, что у них сейчас есть сила…

– Разве я об этом? Симеон, я потратил месяцы на лесть и обещания всем, кто имеет хоть какое-то влияние на Тернигана. Он готов отозвать Клинна из Ванайев и ждет лишь твоего согласия.

– Если я сейчас встану на чью-то сторону, дело кончится кровопролитием.

– А если не встанешь, то королевство ждет вечный мир и счастье? Не смеши.

– Драконы…

– Драконы погибли не из-за войны. А из-за того, что войну никто не возглавил. Семье нужен отец, королевству – король. Ты должен быть во главе событий, а если нет – люди выберут другого вождя. И вот тогда-то останется одно: путь дракона.

Симеон покачал головой, и в его глазах отразилось пламя камина. За окнами кружил зимний ветер, поднимая снежинки, похожие на частички пепла.

– Семье нужен отец, – повторил король то ли с удивлением, то ли с горечью. – Когда Элеора умирала, я обещал позаботиться о нашем сыне. Не о принце – о сыне.

– Как ни крути, Астер принц.

– Не будь он принцем, он все равно был бы моим сыном. У тебя есть дети. Ты меня понимаешь.

– У меня три сына и дочь. Барриат – капитан корабля на службе у лорда Скестинина, Викариан учится на священника, Джорей сейчас в Ванайях. Элисия три года назад вышла замуж за старшего сына лорда Аннерина, с тех пор я о ней почти не слышал. И никто из них, Симеон, не заставил меня исполниться робости. – Помолчав, Доусон добавил мягче: – А с тобой что произошло?

Симеон усмехнулся:

– Я стал королем. Пока мы играли во власть на дворцовых лужайках и на полях битвы, все было прекрасно. Потом отец умер, игры кончились. Клика Иссандриана – не единственная моя забота. Халлскар опять стал привечать бандитов. В Нордкосте грядет очередная война за наследство, и Астерилхолд поддерживает обе стороны. Из Эстинфорда присылают слишком мало налогов – то ли кто-то ворует, то ли у фермеров непорядок. А ведь Астеру скоро этим управлять.

– Не так уж скоро. Мы немолоды, но сил нам пока хватит. А выход тебе известен не хуже, чем мне. Найди людей, которым можешь довериться, и доверься.

– Взамен Иссандриана с его кликой предлагаешь себя с сообщниками? – холодно спросил король.

– Да. Именно так.

– Лучше держись в стороне. Пусть затеянное Иссандрианом развалится изнутри.

– Не развалится.

Король Симеон взглянул на Доусона – в глазах мелькнул то ли гнев, то ли радость, то ли отчаяние. Доусон медленно опустился на одно колено в знак подчинения королю, однако вздернутый подбородок и расправленные плечи таили в себе вызов. «Вот моя верность. Заслужи ее».

– Тебе пора идти, старина, – вымолвил король. – Я должен отдохнуть перед пиром. И подумать.

Доусон встал, молча поклонился и вышел.

Несуразный замок лорда Тернигана целыми столетиями возводили бесчисленные зодчие, явно враждовавшие друг с другом во взглядах на архитектуру. В результате получился лабиринт. Неожиданно возникали на пути дворики и площади, бесконечно петляли переходы и галереи, огибая давно разрушенные препятствия, – только и жди кинжального удара из темного закоулка.

Королевский прислужник накинул на Доусона черный шерстяной плащ, уложил на плечах складки и поклонился. Барон вышел во двор, направляясь к отведенным ему покоям, Винсен Коу шагал следом. Доусон не проронил ни слова, егерь тоже молчал, лишь поскрипывала в такт шагам кожа перевязи. Они пересекли двор, миновали череду навесных галерей и перешли через ровный широкий мост, с которого их чуть не снесло ветром, как воробьев в ненастье. Доусон намеренно выбирал неудобные – то есть менее людные, а то и вовсе пустынные – пути: если Иссандриан и Маас хотят его смерти, незачем облегчать им задачу.

Терниган по доброте отвел Каллиаму отдельный дом, некогда принадлежавший королевской фаворитке. От каменных стен веяло грубой чувственностью, сады вокруг, наверняка буйно цветущие по весне, сейчас топорщились голыми ветками. Однако в случае опасности дом давал надежное убежище, чего Доусон не мог не оценить.

Сбросив в передней плащ и отпустив телохранителя, барон вошел в полутьму натопленных комнат, где витал запах мятного чая и слышался женский плач.

На краткий миг ему почудилось было, что плачет Клара, однако голос жены Доусон знал слишком хорошо – плакал сейчас кто-то другой. Он пошел на звук, потом расслышал и утешающий голос Клары, доносящийся из будуара давно почившей фаворитки. Клара сидела на низком диване, ее кузина Фелия – баронесса Эббинбау и жена ненавистного Фелдина Мааса – на полу, припав головой к коленям кузины. Встретив взгляд мужа, Клара тут же покачала головой, не прерывая утешительных речей, и Доусон, отступив, направился в кабинет: выкурить трубку, выпить виски и заняться поэмой, которую начал сочинять совсем недавно. Клара появилась только через час и без лишних церемоний уселась к нему на колени.

– Бедняжка Фелия, – вздохнула она.

– Домашние неурядицы? – Доусон погладил жену по волосам. Она забрала у него трубку и глубоко затянулась.

– У ее мужа неприятности из-за моего мужа.

– Ее муж пытается убить твоего.

– Знаю, но не напоминать же ей об этом, когда она вся в слезах. И кроме того – ведь ты выигрываешь? Вряд ли она умоляла бы о пощаде, не будь Эббинбау под угрозой.

– Она умоляла о пощаде?

– Ну, не прямо в таких выражениях, – ответила Клара, слезая с колен Доусона и даже не пытаясь отдать трубку. – Но не будь угрозы, она бы и рта не раскрыла. Впрочем, наверняка Фелдин не знает о ее приходе, так что не пытайся включать ее в свои расчеты и интриги. Иногда напуганная женщина – это просто напуганная женщина.

– Я не планирую ничего, что облегчит ей жизнь, – полушутливо заметил Доусон. Клара, пожав плечами, отвела глаза, и барон добавил более серьезно: – Сочувствую. И тебе, и ей. Если тебя это утешит.

Клара, в тусклом свете казавшаяся совсем юной, лишь молча втягивала в себя дым из трубки.

– Наши миры расходятся, муж мой, – наконец заговорила она. – У тебя – твои драгоценные войны, у меня – мирные радости. И войны явно перевешивают.

– Войны – тоже часть жизни.

– Да, я знаю. Однако помни: все войны кончаются. Оставь что-нибудь и для мирной жизни. Не все твои враги – враги.

– Ты говоришь бессмыслицу, любимая.

– Нет, – возразила Клара. – Просто я вижу мир не так, как ты. Вы с Фелдином друг друга ненавидите, но Фелия, как и я, тут ни при чем. Однако и я с детьми, и она – под угрозой. Фелия твой враг не потому, что ей так хочется, а потому, что так выпало. И когда война завершится – вспомни о тех, кто не участвовал в битвах и при этом остался обездолен.

– Ты хочешь, чтобы я остановился?

Клара издала смешок – тихий, низкий, мурлыкающий. Струйка дыма, сорвавшаяся с губ, закружилась в свете свечей.

– Хочу ли я, чтобы солнце не садилось, пока я не велю?

– Ради тебя я сделаю что угодно.

– Ради меня ты попытаешься – и изнеможешь в попытке. Нет уж, поступай как знаешь. Только время от времени думай о том, как Фелдин будет со мной обращаться, если победит.

Доусон склонил голову. Вокруг них, словно переговариваясь между собой, потрескивали в зимнем воздухе балки и камни стенной кладки. Подняв наконец глаза, барон встретил взгляд жены.

– Я постараюсь. А если забуду?..

– Я напомню, любимый, – улыбнулась Клара. – Я ведь с тобой.

Пир в тот вечер начали за час до захода солнца и заканчивать собирались не раньше, чем догорят свечи. За высоким столом восседал лорд Терниган с женой и братом, на дальнем конце расположился Симеон и рядом с ним Астер в алом, с золотом, бархате, смущающийся от каждого вопроса леди Терниган. К ним присоединился герой дня – отличившийся на охоте ясурут-полукровка из Саракала, сын знатных родителей, которого невесть зачем занесло в Антею. Сидя рядом, он кивал в ответ на каждое слово и ничего не говорил.

На стенах висели лучшие гобелены из коллекции Тернигана, в точеных хрустальных канделябрах горели свечи из пчелиного воска, а на шныряющих между столами псах красовались попоны геральдических цветов всех знатных родов Антеи – ради увеселения публики. Доусон сидел за вторым столом, куда долетали разговоры с высоких мест, а всего через пять человек от него, на дальнем конце стола, белело лицо Фелдина Мааса: Терниган в очередной раз не стеснялся явить миру свою преданность, продажную, как уличная девка. Фелия Маас, сидящая рядом с мужем, то и дело взглядывала на Доусона влажными глазами. Доусон водил ложкой в тарелке супа – пересоленного, со слишком хлипким ломтиком лимона и слишком костлявой рыбой.

– Отличный суп, – заметила Клара. – Помню, моя тетушка – не твоя мать, дорогая Фелия, а тетя Эстрир, которая вышла замуж за того хлыща из Биранкура, – говорила, что нет лучшей приправы к речной рыбе, чем лимон.

– Я ее помню! – Фелия отчаянно уцепилась за тему родственников. – Она приезжала на мою свадьбу и еще разговаривала с таким ужасным акцентом!

Клара засмеялась, и неловкость на миг пропала.

За спиной у Доусона кашлянул король Симеон, и что-то в его голосе заставило Доусона насторожиться. Судя по тому, что Фелдин Маас застыл с полураскрытым ртом и не донес кубок до побледневших губ, он тоже расслышал в королевском голосе угрозу.

– А это все – дань твоего ванайского наместника? – нарочито небрежно спросил Симеон.

– Нет, ваше величество. Здесь почти все – семейные реликвии.

– Ах вот как. Тогда это ближе к тому, что я слышал о Клинне и его налогах. А то я чуть было не заподозрил, что ты утаиваешь от меня доходы.

Маас, побледнев, поставил кубок обратно на стол. Доусон откусил кусок рыбы и решил, что Клара, видимо, права: лимон и вправду добавляет вкуса. Король Симеон только что пошутил насчет того, что даров из побежденного города не хватит даже на устройство пира: голос звучал легко, в ответ все лишь посмеялись, а сэр Алан Клинн вернется в Антею уже к весне.

– Надеюсь, вы меня простите, – сказал Доусон. – Естество требует.

– Мы понимаем, – заявил Фелдин Маас, чуть не плюясь ядом на каждом слове. – Мочевой пузырь к старости слабеет.

Доусон развел руками – то ли принимая шутку, то ли приглашая к действию. Язви сильнее, приятель. Кусайся сколько можешь.

К выходу из пиршественного зала Доусон подошел вместе с Винсеном Коу, который молча вышагивал сзади. В широкой каменной галерее, ведущей к уборным, Доусон остановился, замер и Коу. Через миг подошел Канл Даскеллин, барон Ватермарк: темный силуэт на фоне освещенного входа в залу.

– Итак? – проронил Даскеллин.

– Да, – ответил Доусон.

– Пойдем, – кивнул Даскеллин, и оба барона двинулись к одной из уборных; Коу приотстал на почтительное расстояние. Доусон попытался представить, что будет, если отослать Коу. С одной стороны, егерь вряд ли ослушается. С другой – Коу, строго говоря, подчиняется Кларе. Неизвестно, что перевесит. Доусона так и подмывало испытать Винсена и посмотреть, на чью сторону он переметнется, однако Канл Даскеллин заговорил – и Доусон вернулся к действительности.

– Я успел переговорить с Терниганом, – сообщил Даскеллин. – Он за нас.

– Пока ветер не переменится, – заметил Доусон.

– Да, поэтому времени мало. Нужен кандидат на должность Клинна. Однако…

– Я знаю.

– Я побеседовал с нашими друзьями в Кемниполе. Доживи граф Хирен до сегодняшнего дня, его одобрили бы все без исключения.

– Кузен Иссандриана? – переспросил Доусон. – Он-то чем хорош?

– Кузен, порвавший с семьей. В любом случае уже мертвый. Был ценен тем, что Иссандриана не любил, а с нами не имел прямых связей.

Доусон сплюнул.

– Что-то мы слишком быстро решили, что не хотим в Ванайях ни врага, ни союзника.

– Тем-то и опасны заговоры. Склоняют к подозрительности.

Доусон скрестил руки. Он, конечно, мечтал бы видеть на герцогском троне своего сына Джорея: доверие между отцом и сыном сильнее любых политических расчетов, на собственную кровь можно положиться. Потому-то Доусон и поклялся этого не делать. Ванайи нужно отобрать у Иссандриана, но если отдать их кому-то из нового союза, с таким трудом собранного Доусоном, то союз может развалиться. Такой оборот барон предвидел, поэтому с предложением тянуть не стал.

– Выслушайте, Канл, – осторожно начал он. – Ценность самих Ванайев невелика.

– Верно.

– Клинна уберут, Иссандриан потеряет ванайскую дань, однако сам город будет связан с его именем. Маас мечтал завоевать Ванайи, Клинн за них сражался и даже ими управлял. Если мы не посадим туда наместника, открыто связанного с нами, то город будут по-прежнему считать вотчиной Иссандриана.

– А кого мы можем туда посадить?

– В том-то и дело, что никого. В глазах двора Иссандриан останется связан с Ванайями. И мы теперь можем повлиять на то, как двор будет о нем говорить. Что, если наместник окажется никчемным? Стоит городу потерпеть крах из-за ошибок правления – и репутацию Иссандриана ничто не спасет.

Даскеллин остановился. В тусклом свете, доходящем сюда из пиршественного зала, смуглое лицо трудно было разглядеть.

– Там мой младший сын, – не отступал Доусон. – Он снабжал меня сведениями. В Ванайях сейчас сын Лерера Паллиако, Гедер. Клинн поручал ему самые неблагодарные дела, его не любят и не уважают.

– Почему? Он дурак?

– Хуже – он из тех, кто знает жизнь только по книгам. Из тех, кто читает рассказ о морском походе и мнит себя капитаном.

– И вы хотите, чтобы Терниган поставил на место Клинна того самого Гедера Паллиако?

– Если хоть половина моих сведений верна, – улыбнулся Доусон, – то крах Ванайев он обеспечит лучше всех.

Маркус

В соляном квартале Порте-Оливы не бывало тихих ночей. Даже в самые глухие безлунные часы на улицах не смолкал шум – песни, ругань, драки и вой диких котов. А в комнатках, которые снимали Маркус и Ярдем, в это время слышалось мерное дыхание девушки, наконец погрузившейся в сон. Маркус даже научился различать по дыханию – спит она или только пытается уснуть; правда, никогда об этом не упоминал, считая слишком уж личным.

Ярдем сидел на полу у пылающих углей жаровни – уши вперед, глаза устремлены в одну точку. Тралгут мог так сидеть целыми ночами, не двигаясь, выжидая, ничего не упуская. Никогда не засыпал на страже, никогда не томился бессонницей в часы отдыха – к зависти Маркуса, который, завернувшись в одеяло, лежал сейчас без сна.

В городе еще стояла зима, однако до начала навигации оставались считанные недели. Добраться до Карса кораблем будет быстрее, чем посуху через Биранкур, и если от корабельного капитана и команды удастся скрыть, что за груз они везут…

Что-то мягко прошуршало и тут же стихло: кожаная подошва на камнях мостовой. Ярдем выпрямился, взглянул на Маркуса, указал на матовый пергамент окна и затем на дверь. Капитан кивнул, бесшумно встал с тюфяка и осторожно приблизился к окну, Ярдем шагнул к двери. Вытаскивая кинжал, Маркус держал большой палец левой руки на лезвии – чтобы клинок, выходя из ножен, не звякнул. За спиной тихо посапывала Китрин.

Нападающие были явно опытны. Дверь распахнулась в тот же миг, как кто-то прыгнул в окно, прорвав пергамент. Маркус ударил ногой, под сапогом хрустнуло колено бандита, и пока тот пытался выпрямиться, капитан перерезал ему горло. На смену первому лезли в окно еще двое; Маркус надеялся было увидеть у них мечи, которые будут неудобны в тесной комнатушке, однако бандиты держали наготове кинжалы.

Ярдем крякнул, будто поднял тяжесть, незнакомый голос взвыл от боли. Бандит слева от капитана вращал кинжалом, делая молниеносные выпады, чтобы отвлечь Маркуса и оттеснить назад, правый бандит приближался к нему сбоку. Оба крепкие, но не массивные – ясуруты или первокровные, никак не йеммуты и не хаавиркены. Маркус, не реагируя на ложную атаку, обманными движениями держал правого бандита на расстоянии, чтобы тот не зашел со спины. Левый бандит, улучив миг, когда Маркус открылся, полоснул клинком по ребрам – Маркус предпочел не заметить боли. Где-то позади хрустнула кость, никто не закричал.

– Сдаемся, – объявил Маркус и скользнул вперед, цепляя пяткой ногу правого бандита, – тот, отпрянув от нацеленного в него кинжала, споткнулся, и Маркус всадил клинок ему в пах. Оставшийся бандит, пользуясь тем, что капитан вновь ослабил защиту, рванул в атаку, опьяненный былым успехом. Маркус увернулся, клинок прошел над плечом, и капитан, опустив кинжал, схватил врага за локоть. Тот подступил ближе и навалился на Маркуса всей тяжестью, пригибая его назад. Изо рта несло пивом и рыбой, в слабом свете углей мелькнула чешуйчатая кожа и острые зубы. Стало быть, ясурут. Кинжал уперся в живот капитану: одно движение – и Маркусу вспорют брюхо, как пойманной рыбине.

– Ярдем! – позвал капитан.

– Сэр? – откликнулся тот и сразу охнул. – Да, конечно.

В левый глаз ясурута тут же вонзился кинжал, из раны хлынула кровь – черная в сумеречном свете. Бандит напирал на Маркуса всем телом даже сейчас, полумертвый, однако силы его мало-помалу иссякли: Маркус отступил, и тело грянулось оземь.

Под разорванным окном валялись трое – мертвые или истекающие кровью. Еще один лежал у жаровни, угодившая в угли рука начинала подпекаться. Последний сползал по стене к ногам Ярдема, голова клонилась под неестественным углом. Пятеро. Сильные и опытные. Плохо дело. Хуже не бывает.

– Что происходит? – послышался сонный голос Китрин. – Что-то случилось?

– Снаружи! – предостерегающе бросил Ярдем, и Маркус расслышал удаляющиеся шаги.

– Останься, – велел капитан и выпрыгнул в покореженное окно.

Несмотря на ослепившую его ночную тьму, он ринулся вперед, следя за каждым шагом и отчаянно надеясь, что под ногу не попадется заледеневшая лужа или камешек. Он пронесся мимо чего-то крупного, дохнувшего на него животным запахом. Легкие горели, окровавленное плечо и бок холодило ветром. Тихие шаги сбились, звук сместился влево. Маркус не отставал.

Улица вынесла его на широкую площадь, и в свете звезд Маркус ухватил глазом легкую фигурку, закутанную в темный плащ с капюшоном, скрывавшим голову и волосы. Маскировка не помогла: женщина сделала шаг-другой, и у капитана не осталось сомнений – все равно что увидел лицо.

– Опал! – крикнул он. – Стой!

Актриса помедлила и вдруг помчалась вперед. Маркус ругнулся, стиснул зубы и рванул за ней. Темный город их не замечал. Опал неслась по улицам и аллеям, отчаянно пытаясь вымотать капитана или сбить его со следа. Маркус, не обращая внимания на раны, не отставал – пока наконец Опал не остановилась у широкого пруда. Рухнув на колени, она уронила голову на руки, грудь ее вздымалась, как кузнечные мехи. Маркус, нагнав ее, опустился рядом, оба хрипели от натуги. В светлых волосах Опал блеснул звездный свет.

– Нет, – просипела она между выдохами. – Это не то, что вы думаете. Поверьте.

– Не поверю, – отозвался Маркус.

– Я не знал, – покачал головой мастер Кит. – Мне бы следовало, но я не знал.

Бывший ведун Маркуса так и сидел в полосатой шерстяной пижаме и ночном колпаке – что явно свидетельствовало в пользу невиновности. Капитан застал его мирно спящим в театральном фургоне. Мастер Китап рол-Кешмет никак не походил на человека, готового сбежать с краденым золотом: Маркус готов был в этом поручиться.

Они сидели в комнатах, арендованных у пивовара, – воздух здесь навсегда пропах овсяным зерном и солодом. Стол заменяли три доски, положенные на два столбика старых кирпичей, табуреты под Маркусом, мастером Китом и обесславленной Опал по высоте сгодились бы разве что доярке, да и то с трудом. Мерцающий свете единственной свечи, принесенной мастером Китом, оставлял глаза Опал в тени. Ее заверения в невиновности, в ошибке, в том, что она собиралась только защитить Китрин, при появлении мастера Кита испарились как утренняя роса, и теперь Опал хранила мрачное молчание.

– Вы хотите сказать, что она устроила все сама и остальная труппа ни о чем не подозревала? – спросил Маркус.

Мастер Кит вздохнул:

– С Опал я путешествовал дольше, чем… чем с другими. Подозреваю, что она меня неплохо изучила, вплоть до способности перехитрить. Капитан, случись ей хотя бы солгать – я бы знал.

– Оставьте его в покое, Вестер, – подала голос Опал. – Он ни при чем. Это все я.

Что ж, первое признание. Не такое уж радостное.

– Я только не понимаю причин. – Мастер Кит обращался уже не капитану. – Я считал, что вы с Китрин подруги.

– Сколько мне осталось? – бросила Опал. – Ты уже приглядываешься к Кэри: не пора ли ей на роль леди Каунитар. Еще лет пять – и мне подойдут только роли ведьм и бабок, а потом наступит день, когда ты бросишь меня в вонючей деревушке где-нибудь в Элассе, а сам с труппой двинешь дальше!

– Опал… – начал было мастер Кит, но актриса подняла ладонь.

– Я знаю, как это бывает. Я на сцене много лет, с тех пор как была моложе нынешнего Сандра. Всякое повидала. И даже смирилась. А потом откуда ни возьмись на нас сваливается эта девчонка со своим банком, и… – Опал пожала плечами: так актеры изображают на сцене изнеможение и покорность судьбе.

Изнеможение и покорность судьбе, отметил для себя Маркус. Никак не сожаление о содеянном.

– Что ж, – сказал он. – Это еще не все.

Мастер Кит повернулся к капитану спиной – скрыть блеснувшие на спокойном лице слезы.

– В нашей комнате пять трупов, – продолжал Маркус. – До рассвета часа три. Если идти к гвардейцам королевы, то придется рассказывать о нападении и заодно о ларцах, ради которых все затевалось. И кроме того, нам нужно переехать: приятели Опал могли разболтать новость дружкам. Повозку мы продали. А у вас есть фургон.

Рана на плече успела неприятно занеметь, порез на ребрах раскрывался при каждом глубоком вдохе. Глядя в темные глаза актера, обдумывающего малоприятный выбор, Маркус понимал, что старик может запросто отказать, и надеялся лишь, что разговор не затянется.

– Труппа, несомненно, у вас в долгу, капитан Вестер, – произнес наконец мастер Кит. – Что я должен делать?

Через час актеры вместе с Маркусом уже были в соляном квартале. Ярдем к тому времени успел оттащить мертвеца подальше от жаровни и развел новый огонь. Теперь Шершень и Смитт мрачно заделывали тканью разрывы в пергаменте, а Кэри с Сандром и Микелем придирчиво оглядывали тела, сваленные штабелем у стены. Хмурый мастер Кит сидел на перевернутой ручной тележке. Китрин, подтянув колени к подбородку, сжалась на тюфяке; на Опал она даже не взглянула, та тоже старательно избегала смотреть на девушку. Комнатка, и без того крошечная, казалась слишком переполненной.

– В восточной дамбе, неподалеку от хлебных рядов, есть проем, – задумчиво сказал мастер Кит. – Насколько я помню, место довольно открытое, да и соваться туда обычному человеку незачем, так что объяснить свое присутствие там было бы сложно. Однако найти дорогу я сумею.

– Даже в темноте? – спросил Маркус.

– Да. И если нам туда соваться незачем, то другим и подавно.

– На вид такие мирные, – заметил Микель, разглядывая тела. – Кто бы мог подумать.

– Все покойники на вид мирные, – ответил Маркус. – На то они и покойники. Их у нас пятеро, а времени в обрез. Далеко до того места?

– Нас заметят, – сказала Китрин. – И выследят. Десять человек, которые тащат куда-то пять трупов? Да разве…

Девушка, бледная больше обычного, покачала головой и опустила глаза. Остальные молчали. Обернись дело по-иному, трупов было бы только три, включая ее собственный, – Маркус видел, что эта мысль ее гнетет, но утешать не было времени. Да и слов.

– Мастер Кит, – позвала Кэри, – а если попробовать сцену праздника? Из «Шалости Андрикора»?

– Шутишь?

– Вовсе нет. – Кэри обернулась к Ярдему. – Вы можете одного нести на себе? Взвалить на плечо?

Тралгут скрестил руки и неприязненно кивнул. Мастер Кит, по-прежнему бледный, встал и, перевернув тележку колесами вниз, внимательно ее оглядел.

– Одного возьмет Ярдем, – продолжала раскрасневшаяся Кэри. – Смитт и Шершень понесут еще одного, полегче. Сандр и Китрин заберут бородача. На тележку останутся всего двое. Вы с капитаном повезете, Микель будет придерживать. А мы с Опал возьмем факелы и…

– Только не Опал, – прервал ее мастер Кит. – Она останется при нас.

– Тогда я возьму Китрин, а Опал будет помогать Сандру.

– Куда именно ты возьмешь Китрин? – спросил Маркус.

– Со мной. Отвлекать внимание, чтобы вас не заметили. – Черноволосая Кэри шагнула к тюфяку и присела рядом с хрупкой Китрин. Обняв ее за плечи, она улыбнулась. – Соберись, сестра моя. Готова к подвигу?

Китрин сморгнула слезы.

– Кит? – Маркус вопросительно посмотрел на актера.

– «Шалость Андрикора», комедия кабральского поэта, – пояснил тот. – Герцог, правитель города, умирает в борделе, и шлюхи тайно волокут его тело домой, пока жена не проснулась.

– Каким образом?

– Это ведь комедия, – пожал плечами мастер Кит. – Давайте выкатим тележку, поможете?

Факелов не было, вместо них взяли два оловянных светильника из задней комнаты. Булавками подкололи покороче платья и наполовину расшнуровали их у шеи и на спине. Волосы свисали вольными локонами, словно когда-то были уложены в прическу и теперь растрепались. Кэри накрасила Китрин губы, нарумянила щеки и грудь: в ночной тьме парочка казалась изваянной из солнечного света и игривых обещаний.

– Досчитайте до трехсот, – велел мастер Кит, обращаясь к Кэри. – Потом ступайте следом. Если подам знак…

– Затянем песню, – кивнула Кэри и повернулась к Китрин. – Расправь плечи, сестра моя. На нас должны оглядываться.

Маркус взглянул на тралгута, взваливающего мертвеца на плечо.

– Ярдем!

– Да, сэр?

– День, когда ты сбросишь меня в ров и примешь отряд?..

– Я и есть отряд, сэр.

– И то верно.

Маркус шагнул в темноту. Холод за это время усилился, выдыхаемый воздух застывал белым облачком пара, щебень на дороге казался выточенным из льда. От тележки веяло запахом смерти – слабым, кровавым, знакомым Маркусу как собственное имя. Рядом с ним, тяжело дыша от натуги, толкал тележку мастер Кит. Живые тащили мертвых по черным улицам, ведомые лишь памятью и звездным светом. Кровь на боку Маркуса уже застыла коркой, которая теперь давала о себе знать при каждом движении. Он изо всех сил толкал тележку; пальцы успели заныть, онеметь и вновь заныть. Позади он вдруг услышал голос Кэри, взвившийся в непристойной песне, и тут же – как тростниковая флейта, вторящая трубе, – к нему присоединился голос Китрин. Капитан глянул через плечо: за квартал от них две полуодетые женщины, высоко подняв факелы, заигрывали с отрядом королевских гвардейцев. Маркус, замерев, отнял руки от тележки, и та сразу замедлила ход.

– Капитан, – тревожным шепотом окликнул его мастер Кит.

– Дурацкая идея, – бросил Маркус. – Тут не комедия, а улица – не сцена. У них мечи, у них власть. Подсовывать им женщин и надеяться на чудо…

– Что сделано, то сделано, капитан, и причина вам известна. Беритесь за тележку.

Факелы осветили фигурку Кэри, со смехом кружащей на месте, кто-то из гвардейцев накинул плащ на плечи Китрин. Маркус вдруг обнаружил, что успел вытащить кинжал. «Им нельзя доверять, – пронеслось в мозгу при виде городских стражей в зелено-золотых плащах. – Нельзя доверять».

– Капитан? – окликнул его Ярдем.

– Вперед, – скомандовал Маркус и заставил себя отвернуться.

К проему, зияющему в дамбе на восточной окраине Порте-Оливы, шла мощеная дорога – сейчас ее покрывал белый снег с черными пятнами льда, усеянный пометом чаек. Птицы гнездились в расщелинах стены у проема и на береговых уступах, сам проем шириной не больше обычной двери некогда предназначался для осадного орудия, теперь уже давно рассыпавшегося от ржавчины; враг, от которого тогда защищался город, был мертв – как и те бандиты, чьи тела вез сейчас Маркус.

Действовали быстро и без слов. Ярдем, шагнув к обрыву, сбросил с плеча труп – тот исчез в сером предрассветном тумане. Следом кинули своего Смитт и Шершень, как загулявшего дружка через порог. Затем настал черед двух трупов из тележки. И наконец до обрыва добрались Сандр и Опал – актриса ощутимо хромала под тяжестью ноши. Последний бандит тоже пропал с глаз: ни всплеска, ни стука – только шелест ветра, жалобы чаек да отдаленный рокот прибоя.