Текст книги "Ошибка Творца"

Автор книги: Дарья Дезомбре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Маша

Два часа назад Маша подъехала по адресу, указанному в банке данных ГИБДД, – телефон не отвечал, а на звонок в дверь открыла весьма помятая дама в одном нижнем белье.

– Чего? – сказала она, ничуть не смущаясь и зевая во весь рот.

– Добрый день. – Маша представилась. – Я ищу владельца серой «девятки». – Она сверилась с записями и назвала фамилию и номер: – Кен И. В.

– Ну, я. – Баба снова зевнула, показав ряд давно не леченных желтоватых зубов. – Моя машина. Я – Кен Ирина Викторовна.

Она не сделала никаких попыток пропустить Машу внутрь, но, глядя на хозяйку, Маша не стремилась оказаться в квартире. Пожалуй, можно продолжить и на лестнице.

– Два дня назад около двадцати трех часов вы были в поселке Тихнево?

Женщина громко втянула носом воздух:

– Как? Тихнево? Не, не слыхала. – А потом кивнула: – Так это Максимка мой, наверное, катался.

– Муж?

– Не. Сын. Права есть, доверенность. Чего?

– Я могла бы с ним сейчас поговорить? – Маша вновь сделала шаг в сторону квартиры, но женщина даже не попыталась посторониться.

– Так его тут нету. Он с Таськой, подружкой своей, живет. В Бибирево, рядом с прудами.

* * *

Подружка Тася действительно жила в панельном доме рядом с прудами. Дверь она открыла сразу: полненькая девочка, россыпь мелких прыщиков по круглому личику, кривоватые зубы, но улыбка – милая, с ямочками.

– Здравствуйте, – пропустила она Машу внутрь небольшой «двушки» – триумфа «Икеи», обставленной от и до дешевой мебелью. В квартире было душно, пахло борщом. – Проходите в нашу комнату. – Она показала Маше на комнату справа, всю увешанную плакатами на тему фантастического Средневековья: какие-то рыцари, лучницы в набедренных повязках, женщины в черных покрывалах, из-под которых таинственно блестели подведенные глаза. И тут же – мягкие игрушки: мишки, собачки, подушка в виде черепахи. Маша улыбнулась про себя. Сколько ей все-таки лет?

– Девятнадцать, – кивнула девочка. – Я знаю, что выгляжу моложе. У меня постоянно паспорт проверяют.

– Значит, вы с Максом здесь живете? – Маша присела на плед, стараясь не нарушить ряд плюшевых зверей.

– Ну да. У меня родители – не тролли. Они бригада – ремонты в квартирах делают. Мать малярит, а отец – плиточник. К Максу хорошо относятся, жалеют. Говорят – что вам по подворотням шататься? Давайте уж как-то нормально, дома.

– Вы учитесь, работаете?

Девочка потупилась:

– Я – нет. Я по дому – убираю, готовлю. А Макс подрабатывает на машине.

– Ясно. Значит, это вы с Максимом приехали в Тихнево и застряли.

Тася осторожно кивнула.

– Как вы там оказались?

Тася облизала губы:

– Ну как? Катались.

– Ночью? Под дождем? – подняла бровь Маша. Она не верила, что эта девочка участвовала в убийстве, но что-то она явно скрывала.

– А что, нельзя? – Тася пожала плечами.

– Нет, Тася, нельзя. Вы куда-то ехали и заблудились? Куда, к кому?

Тася молчала. Маша вздохнула – ну что с ней будешь делать?

– Тася, рядом произошло убийство. Если нужно будет, мы опросим каждого обитателя этого поселка, да и соседних тоже. На нескольких домах стоят камеры наблюдения, – решила соврать она. – Как только наши оперативники отсмотрят весь объем материала, мы сможем быстро выяснить правду. Но я очень прошу вас сэкономить мое время и силы.

Тася подняла на нее испуганные глаза:

– Мы к Надьке поехали.

– К какой Надьке? – не сразу поняла Маша.

– К Наде Шварц.

Маша молча смотрела на маленькую Тасю, и та верно истолковала ее взгляд:

– Не верите? Мы поехали к Надьке, потому что она по четвергам обычно у отца, а не в Москве тусует. Мы приехали, позвонили в дверь, ну, то есть в ворота, никто не ответил. Мы подождали и уехали.

«Господи, что общего может быть у студентки МГУ, дочери выдающегося ученого, с этой девочкой, едва закончившей восьмилетку?» – думала Маша, делая пометки в своих записях.

– Что случилось дальше, Тася?

– Дальше вы знаете – мы застряли. Вот и все. Вернулись домой.

– А перчатки? На Максе были резиновые перчатки?

Тася кивнула:

– Ну да. И плащ. Мы же с игр ехали. А он у нас – воин Вайнхеллы.

Андрей

Андрей протянул Калужкину показания – на подпись. Ему ужасно хотелось улыбнуться, хоть бы и кривовато, половинкой рта, но он держал себя в руках. Вот, пожалуйста, живейший пример того, с чем им приходится сталкиваться. Нагородил тень на плетень, резко набрав очки как главный подозреваемый. И мотив есть – стать директором. И ревность профессиональная – уничтожение архива. И ссора, причину которой он отказался назвать Маше, и вот теперь – якобы отсутствующее алиби. Однако выяснилось, что история с ссорой чисто научного склада, а алиби – загадочная замужняя дама, которую по рыцарской щепетильности не мог выдать ученый, – вполне славная деваха древнейшей профессии в кожаной куртке, кожаной же юбке и на высоких шпильках. Не сразу, но ее удалось поймать при выходе из отеля под прозрачным названием «Романтик». Алла тотчас узнала смущенного Калужкина и, нахмурив высоко подведенные брови, сразу же согласилась подтвердить его алиби. Да, они с «Женей» регулярно встречаются, да, прямо здесь, и ничего тут такого нет. «Женя» стоял, потупив взор, и Андрею было его почти жаль. А нечего следствию голову дурить. Алла же, когда Калужкин уже сидел в машине, доверительно дотронулась ручкой, унизанной дешевыми тонкими колечками, до Андреева рукава:

– Ты это, не удивляйся. Он же ученый, генетик.

– И? – Андрею уже хотелось как можно быстрее покинуть пахнущий потом и дешевым дезодорантом, больше похожий на притон отель.

– Я его однажды спросила: ты чего не женишься, детишек не заведешь? Так не поверишь, что он мне ответил – говорит, боюсь я вас, женщин. Мы, типа, воплощаем для него все неизвестное, что в генах содержится. Типа – вечная загадка природы. За отдельно, мол, взятую жизнь не разгадать. Говорит – насмотрелся я на генные мутации, не хочу детей. А если не хочу, зачем, мол, так, без денег, с нормальной женщиной, начинать? А с тобой – честный обмен, и все. – Она вздохнула. – Жалко его. Но мне-то чего? Он клиент постоянный, плохо, что ли?

А Андрей внимательно вгляделся в профиль Калужкина за отсвечивающим стеклом машины. Все-таки эти ученые все чуток на голову ударенные. Горе от большого ума. Зазвонил мобильник – Андрей полез в карман джинсов, попрощавшись жестом с Аллой.

– Яковлев.

– Андрюнь, есть результаты экспертизы по оружию. Довольно любопытные. Сказать или по приезде прочтешь?

Андрей замер с рукой на дверце машины.

– Сейчас. – Он увидел, как за стеклом Калужкин повернул к нему голову.

– Помнишь, убийца-чистоплюй вымыл орудие убийства в ванной жертвы и вытер его бумажным полотенцем?

– Ну.

– Так вот, тебе повезло. На мягкой бумаге ясно отпечаталась поверхность клинка плюс по толщине сгиба можно точно определить его ширину и толщину. И это не нож и даже не топор, как мы поначалу предполагали.

– Да говори же!

– А это, Андрюша, рубящее оружие типа кавалерийской сабли с шириной лезвия 35 мм. Вроде тех, что использовались во время Наполеоновских войн.

Отрывок из зеленой тетради

Говорят, что Гитлер впервые ознакомился с трудами по евгенике, сидя в тюрьме. Что, согласитесь, весьма символично. В результате в «Майн кампф» появился раздел, посвященный генетике человека. И Гитлер сразу превратился, по мнению немецких евгеников, в «единственного в Германии политика, который понимает значение генетики и евгеники». А вскоре национал-социалисты напрямую обратились к ученым с предложением о сотрудничестве в области «гигиены рас». Так книги по евгенике стали учебниками.

Школьные же учебники, как известно, есть неоспоримый документ, влияющий, как никакие иные книги, на неокрепшие детские и юношеские умы. Идея «высшей» и «низшей» рас стала частью школьной программы. Дальше все покатилось будто ком с горы – речи министра внутренних дел, министра продовольствия и официального евгеника Третьего рейха, Ленца. Все они утверждали, что мать-Германия чрезвычайно ослабла из-за обилия «слабоумных и низших» людей. Хорошо бы всех стерилизовать, утверждали государственные мужи. Произвести переоценку «генетической ценности нашего народного тела». Но расходились в цифрах переоценки: от миллиона до десяти. За пылкими речами, как и положено, шла сухая буква закона. Первым, еще в 33-м, был принят «Закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения». Теперь любой врач мог стерилизовать своего пациента без согласия последнего. Однако на десятки тысяч (а по другим данным, на сотни тысяч) стерилизованных приходились тысячи смертей: операции были небезопасными для жизни. На врачей, отказавшихся стерилизовать своих больных пациентов, доносили. Их карал закон. Тогда же стали подвергаться стерилизации так называемые рейнландские ублюдки: дети-мулаты, рожденные немками от оккупировавших немецкие территории французских солдат африканского происхождения. Печальные плоды Первой мировой. По мнению Гитлера – гнилые плоды.

Второй закон, подписанный фюрером в 35-м, был «Закон о необходимости прерывания беременностей по причине наследственных болезней». Беременных женщин кромсали, как кроличьи тушки, – это называлось «евгенистическим абортом». Но что делать с теми, кто уже имел несчастье родиться на свет инвалидом? У лидеров Третьего рейха и на это имелся ответ. Эвтаназия. В том же году Гитлер одобрил национальную программу по официально узаконенному убийству больных и увечных, но отложил выполнение задуманного до начала серьезных военных действий. Своему ближайшему окружению он пояснил свое решение так: в ходе большой войны такая программа пройдет как по маслу. Ведь внимание общества и Церкви будет отвлечено более важными событиями, а значит, и сопротивление окажется минимальным. А пока десятки тысяч врачей проходили курсы по «Расовой гигиене» и вся Германия была увешана плакатиками, где за креслом инвалида стоял широкоплечий улыбающийся парень во врачебной куртке: «60 тысяч дойчмарок, – гласила надпись. – Вот сколько стоит содержание такого уродца в год. Эти 60 тысяч берутся из твоего кармана, германский налогоплательщик…»

Фюрер сдержал слово. Осенью 1939 года…

Надя

Макс ее, конечно, потом ругал:

– Дура ты, колобочек!

– Не называй меня колобочком! – привычно обиделась она.

– О’кей, просто дура! Они ж тебя на понт взяли, понимаешь? Ну какие в этом поселке камеры, а? Тем более ночь уже была, темно – что там видно-то! Надька тебе по голове-то надает, будь спокойна. Вообще, может, из команды выпрет!

Тася чуть не плакала:

– Вот сам бы с той теткой из полиции и говорил! Посмотрела б я на тебя! Что б ты ей рассказал про этот свой плащ и перчатки?! Она на меня вообще как на идиотку смотрела!

Они уже подъехали к лагерю – за деревьями виднелись палатки игроков. Макс раздраженно нажал на тормоза, и Тася чуть не клюнула носом приборную доску.

– Ты меня не любишь, – обреченно сказала она. – Я для тебя – только квартира чистая и кормежка. От мамашки своей бешеной сбежал, вот и вся любовь. – Давнее подозрение сдавливало горло, грозилось выйти наружу слезами. – Ты, наверное, тоже в Надьку влюблен.

«Конечно, – корчилось все внутри, – кому ты нужна, прыщавая сарделька? И так-то никому не нужна, а уж если поблизости оказывается зеленоглазая Надя Шварц… Да ты сама бы на себя не посмотрела, ничего удивительного, что Макс…»

И тут она почувствовала теплые твердые руки вокруг своих трясущихся, как желе, плеч.

– Ну, колобочек… – Он тихо целовал ее в висок. – Ну что ты опять завелась-то, а? Она, конечно, красивая и все дела, но ты же мой родной, теплый колобочек…

– Я не колобочек, – втянула она носом обиженно, но рук его не скинула. Мириться им было так же сладко, как и ссориться.

– Ладно, – поняв, что буря, не успев разыграться, улеглась, сказал Макс, – пойдем.

Лагерь располагался на большом поле, с трех сторон окруженном лесом, с четвертой – пригородное шоссе. Те, кто приезжал на машинах, парковались на специально отведенной для этого площадке, недалеко от съезда с дороги. Тася вынула костюмы из багажника, и они пошли к месту стоянки: там уже высились палатки – с десяток дворфов, столько же троллей. Орки, рыцари Заморья, наемники Лангана, сестры Зиграна, вся волшебная братия. Их группа послала заявку месяц назад. Раньше они тоже были наемниками, но теперь Королева решила, что они станут эльфами, и проспонсировала костюмы – а это было немаловажным, даже при том, что Макс классно умел делать ремни с железными заклепками, а Таськина мать неплохо шила. Заявку же в этом году они писали сами – у Королевы была сессия. Решили не сдавать Никиту, хотя в анкете на сайте было четко сказано – все противопоказания и болезни. И хоть они с Таськой уже давно начали подозревать неладное, в анкете написали, что ни аллергий, ни хроников в команде нет. Было забавно сочинять командную легенду – Макс над ней две недели сидел, даже работать не ходил: ничего, мол, предки твои меня как-нибудь да прокормят. И придумал классно: обряды, историю их эльфийского рода, артефакты всякие. Таська каждый вечер читала – дивилась: вот откуда у тебя фантазии столько, Максик? А тот самодовольно жмурился – много книжек фэнтезийных читал, багаж есть. Индивидуальную легенду придумал, правда, только для себя и Колобочка. Никитка тогда написал что-то невнятное, а Королева, как всегда, что твой Пушкин. Ясно, по существу. И литературно, образно. Скоро у них начнутся учения: столкновения по легенде между гильдиями, предсказанные Вальхаллами еще тысячу лет назад. Потому они и приехали: Макс знал, что на мечах дерется слабо. Не хотелось выглядеть лошком перед Королевой, вот и решил потренироваться. Макс подошел к орку, из зеленогорской, кажись, команды. Предложил схлестнуться. Вышли уже на полянку возле палаток, встали в позицию. И тут Макс его увидел. Вот черт! Макс опустил деревянный меч.

– Эй, ты чего? – Зеленогорский смотрел на него выжидательно, а тот не мог отвести взгляд от седой головы, то появляющейся, то вновь пропадающей между палатками.

– Подожди, – сказал он орку. И добавил: – Прости, сегодня вряд ли получится.

– Вот чудак! Сам же предложил! – Расстроенный зеленогорский махнул лапищей в тяжелых перчатках и отошел.

А Макс стал искать глазами Тасю: им пора сваливать. И быстро! Макс сам себе не желал признаться, что после той истории реально его боялся. Таську Макс нашел в палатке с тремя девицами, по виду – ведьмачками.

– Привет, – кинул он девицам в черном, потом, дернув Таську за рукав, прошипел: – Он тут. Видно, нас ищет.

– Ой! – Тася прижала ладошку к по-детски округлившемуся рту.

– Сиди здесь, не высовывайся. – Макс оглядел поле через щель входа в палатку. – Я заведу машину и тебе звякну.

Тася испуганно кивнула. Макс вынырнул из палатки и, пригнувшись, побежал к парковке. Завел машину и развернулся, набрал Тасин номер.

– Сейчас! Только посмотри по сторонам, прежде чем вылезать.

Он сам вглядывался в палаточный городок: лес флагштоков с доморощенными флагами под Средневековье, дымок кострищ, лениво, после вчерашней попойки, передвигающиеся странные персонажи. Но больше не видел ни седой как лунь головы, ни бледного тонкого птичьего профиля. Слева, пригнувшись от страха, к машине бежала Тася. Она распахнула дверцу, впрыгнула на сиденье… И тут что-то тяжелое ударило в стекло со стороны Макса. Окно треснуло. Вскрикнув от неожиданности, Макс повернул голову и увидел белое лицо с трясущимися губами, красные воспаленные глаза.

– Пусти! – Брызгала слюна, он разевал рот, кривые зубы будто забирались один на другой: птенец птеродактиля. – Вылезай!

– Хренушки! – Макс резко рванул с места, облив грязью его нежно-голубой эльфийский костюм. Машина быстро набрала скорость, а Тася, задержав дыхание, смотрела в зеркало дальнего вида на уменьшающуюся фигурку сзади. А фигурка размахивала руками, рубила воздух мечом.

– Сволочи! – доносилось до них. – Гады! Сволочи!

Андрей

Андрей стоял рядом с Пашей над телом Шварца. Великий ученый был тощ, длинен, под два метра, и спокойно-внушителен даже на прозекторском столе.

– Жалко мужика. – Паша кивнул трупу. – Ему б еще работать и работать.

Он снял простыню, и Андрей ахнул – все тело Шварца было в порезах: вертикальных, горизонтальных, идущих наискось.

– М-да, – только и сказал Паша. – Прямо преступление страсти. Теперь смотри – в крови не было найдено ни следов алкоголя, ни каких бы то ни было седативных или стимулирующих препаратов.

– Значит, в момент нападения он был полностью адекватен, – кивнул себе Андрей.

– Да. В желудке – парочка бутербродов с ветчиной. Время ужина – примерно за час до наступления смерти. А сейчас взгляни на его руки. – Паша перевернул кисти профессора ладонями вверх.

Андрей снова кивнул:

– Он сопротивлялся. Пытался поймать клинок – отсюда и многочисленные порезы ладоней и пальцев.

Паша кивнул в ответ:

– И думаю, при таком раскладе шансы на то, что убийца ушел оттуда, не унеся на одежде крови жертвы, равны нулю. Дальше – раны. Их примерно сорок – точно сказать не берусь. При таких повреждениях идет пересечение разнонаправленных разрезов. То есть каждая рана делится еще на несколько.

– Что ж это за ублюдок? – Андрей не мог отвести взгляда от рассеченной ударами белой кожи. – Он здоров?

– Либо болен, либо сильно ненавидит жертву. Причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность вследствие большой кровопотери. Ну и болевой шок, понятное дело. Не думаю, что он мог сопротивляться больше двух минут с момента нападения. Так, и последнее – помоги-ка.

Вместе они осторожно перевернули труп на живот.

– Вот. – Паша указал ему на место в районе лопаток.

– Зорро? – Андрей смотрел на подобие буквы Z, сделанное клинком. – Это месть?

– Агрессивный Зорро. – Они снова перевернули Шварца на спину. – То есть получается – ваш профессор упал, уже мертвый. А убийца встал над ним и не поленился – сделал Z-образный надрез.

– Ты заметил? – спросил Андрей. – Его выражение лица?

Паша качнул головой – выражение и правда было нетипичным для жертвы жестокого убийства. Одна бровь у профессора была по-мефистофельски поднята: будто он смотрел на удивительные результаты какого-нибудь генетического опыта. Паша прикрыл тело простыней.

– Покурим? – Яковлев вынул пачку из кармана.

Уже на улице Андрей не выдержал, высказал то, о чем думал во время осмотра тела:

– Он знал его, Паш. Они были знакомы. Шварц его впустил, повернулся к психу спиной, прошел в глубь дома… А потом сильно удивился тому, что произошло. Кто ж это мог быть, черт возьми?

Бронислава

Она впервые сделала это. Сварила кофе и принесла в его кабинет. Он был менее пунктуален, чем Шварц, но задачей Брони не являлось сохранить напиток максимально горячим. Это был жест доброй воли, способ дать понять, что она – с ним, ЗА него. Она заменила яркий солнечный свет на ровное тепло от радиатора. Потому что аналога даже этому теплу вокруг не наблюдалось. Броня понимала, что не выживет без Евгения Антоновича: если и он уйдет – то ничего не останется. Ведь институт – это не здание, пусть тысячу раз дизайнерское. И даже не оснащенные по последнему слову техники лаборатории. Институт – это возможность прикоснуться к другому знанию, обменяться им, как рукопожатием. Вот почему мало кто из ведущих ученых, уехавших в 1990-х и 2000-х, вернулись обратно в Россию, хоть их и прельщали большими деньгами. Чиновники не понимали, что, если бы эти люди хотели денег, они, со своими блестящими мозгами, занялись бы чем угодно, кроме науки. Их же, в большинстве своем, деньги занимали постольку-поскольку. Намного существеннее было оказаться в окружении своей «научной» семьи: в любой момент при необходимости стучаться в соседнюю дверь, чтобы прояснить для себя какой-нибудь вопрос – и пойти дальше. Эту-то научную школу и развалили в новой России во всех областях, и теперь ее приходилось собирать по крупицам, надеясь на время и на новые таланты, которыми, как известно, не оскудевает русская земля, хоть залей ее кровью и выдави всех способных к научной мысли в эмиграцию. Шварц вот вернулся. А Калужкин никуда и не уезжал. Его эмиграция была внутренней. «Интересно, – думала Броня, – почему он решил уехать в глухую провинцию? Ведь он тоже талантлив – только дарование его спокойное, не звездное». Кофе уже почти остыл, и Броня с тоской посмотрела на пейзаж за окном, заштрихованный летним быстрым дождем, – неужели не придет? Но вот за спиной открылась дверь, и Броня так и застыла, не отрывая взгляда от окна. А Калужкин – в проеме двери. Он молча переводил глаза с чашки кофе на Бронину скорбную спину в обрамлении оконной рамы.

– Слава богу, они вас выпустили, – наконец обернулась Броня. – Я очень боялась.

– Спасибо за кофе. – Калужкин снял пиджак, оставшись в вечном своем сером свитере.

– Я сделаю еще, этот совсем остыл. – Броня бросилась к столу, схватила чашку.

– И мне, если не трудно, – раздался вдруг низкий голос. В дверях стояла Надя Шварц. В черном коротком платье с кружевным белым воротником и черных лаковых лодочках, волосы забраны в строгий гладкий хвост.

Броня на секунду замерла, как замирали все в Надином присутствии:

– Мои соболезнования. Я… Я сейчас сварю кофе.

– Спасибо, – сказала Надя. Неясно вот только, в ответ ли на соболезнования или в благодарность за кофе. И подняла огромные глаза на Калужкина. – Дядя Женя, как вы? Держитесь?

И она грациозно опустилась на стул рядом.

– Думаю, как ни тяжело, вам теперь придется взять на себя директорство… – сказала Надя негромко и дотронулась тонкими пальцами до лежащей на столе руки Калужкина.

Броня поняла: она тут лишняя, и тихо выскользнула за дверь. Странно, думала она, делая кофе: ей показалось, что Надя чуть ли не заигрывала с Евгением Антоновичем. Эти мягкие, вкрадчивые интонации, узкая ладонь, накрывающая почти интимным жестом его руку. Но удивительным было даже не это, – Броня задумчиво посмотрела на сахарницу: такая девушка, как Надя, наверное, пьет кофе без сахара? Нет, поразительным было другое. Бронислава поставила все-таки на всякий случай простую, белого фарфора сахарницу на поднос. Поразительной оказалась реакция Калужкина. Точнее, отсутствие какой бы то ни было реакции. Ведь Броня уже привыкла наблюдать мужской безусловный рефлекс на дочку Шварца – этот мгновенный столбняк от встречи с прекрасным. Да что там мужской! Разве сама она не пребывала в том же восторженном оцепенении, заглядевшись в эти глаза? Красота, думала с горечью Броня, сильнее ума, образования, сильнее чувства юмора и всего, чем она сама могла бы похвастаться. Красота безусловна, мгновенно узнаваема, хоть и не всегда легко описываема. Годами, глядя на проходящую мимо нее Надю, Броня сначала замирала, как член некой секты, но стоило той скрыться за дверью отцовского кабинета, накатывала горечь и обида на судьбу. Рядом с Надей все усилия по наведению марафета казались бессмысленными, все ее сомнительные внешние достоинства – смехотворными. Надя была инопланетянкой, или вот – чистопородной борзой рядом с безродными шавками. Причем она, Броня, казалась себе просто помесью бульдога с пекинесом. И вот… размышляла Броня, задумчиво неся поднос с кофе, на кокетство такой девушки невзрачный, немолодой и скучный Калужкин, явно не избалованный женским вниманием, не отреагировал. Совсем. Не взмок, не дернул кадыком иль коленкой, не попытался оправить мятый свитерок… И тут еще одна сцена вспомнилась Броне, и она сбилась с шага. Пару месяцев назад в кабинете Шварца проводилось научное совещание; присутствовали сам Борис Леонидович, Калужкин, Броня и еще человек пятнадцать мелкого и среднего научного звена, в основном мужского пола. Надя постучалась и, извинившись, попросила разрешения быстро переговорить с отцом. И вот что тогда заметила Броня. У всех присутствующих в кабинете было одно выражение лица: восторженное, очарованное, чуть ли не на грани с экстазом. И только у двоих оно совершенно не поменялось. У уже отмеченного сегодня в подобной нечувствительности Калужкина и у отца прекрасного создания – профессора Шварца. Броня и не заметила, что замерла, погрузившись в воспоминания, у двери в кабинет, а дверь вдруг распахнулась, и из нее вылетела с совсем не благостным выражением лица Надежда Шварц. Чуть не сбив Броню с ее подносом с ног, Надя окинула ее злобным взглядом и, не попрощавшись, быстро пошла по коридору. Броня, застыв теперь уже от удивления, молча смотрела ей вслед.

– Броня, думаю, ваш кофе не понадобится. – Рука Калужкина мягко отобрала у нее поднос. – Хотя… То, что не понадобилось Наде, может понадобиться вам?

И он, старомодно взяв Броню под локоть, проводил ее в кабинет и усадил рядом.

– Она, похоже, была в ярости, – помолчав, сказала Броня.

Калужкин придвинул к ней чашку кофе.

– Вы ведь пьете с сахаром? – Не дожидаясь ответа, он положил ей в чашку кусочек сахара.

Броня машинально размешала его в чашке.

– Что случилось? – подняла она недоумевающие глаза на Калужкина.

– Ничего не случилось. Надя просто не получила того, что хотела, а для нее это редкость.

Броня стала пить маленькими глотками кофе – допытываться, отчего так разозлилась дочь покойного профессора, она почему-то не решилась.

Но допив кофе, она стала в задумчивости двигать туда-сюда на столе пустую чашку.

– Евгений Антонович, – решилась она наконец. – Есть кое-что, что я не рассказала полиции. Я не знаю, связано ли это с убийствами, но, мне кажется, это важно.

– Слушаю. – Калужкин склонил голову на плечо и посмотрел на нее с таким спокойным вниманием и добротой, что у Брони защипало в носу: ну почему же ей сразу не пришло в голову с ним поделиться?

– Дело в том, что месяца два назад к Борису Леонидовичу приходил один человек… – начала она, запинаясь, а потом продолжила все быстрее и быстрее, спеша выговориться. – Я обратила на него внимание лишь потому, что уж очень он не вписывался в наше окружение: огромный, лет за сорок, лицо серое, испитое, и одет странно для своего возраста – в какую-то кожаную куртку, явно ему коротковатую. Они с Борисом Леонидовичем поговорили примерно с полчаса, а потом мы пошли с профессором в «холодильник», и мне показалось, что он был какой-то… Рассеянный, что ли. Я его даже спросила, все ли в порядке? А он ответил: все ок, просто старый приятель. Я и забыла. Но за пару недель до его смерти этот человек приходил снова. – Броня замолчала, пожала плечами. – Мы столкнулись в коридоре. От него пахло спиртным, и вид был очень довольный. Он, очевидно, принял меня за банальную секретаршу и потребовал проводить его до шефа. И тогда я попросила его представиться. – Броня вздохнула. – А он усмехнулся так неприятно и сказал: «Я – частный детектив, и больше тебе знать ничего не положено!» Я, знаете, на него уставилась почти неприлично, а он как захохотал, что, мол, нужны мои услуги? Обращайтесь! Но тут Борис Леонидович открыл дверь своего кабинета и прикрикнул на него:

– Перестаньте кривляться, заходите!

Броня повернулась к Калужкину. Тот смотрел в стол, сдвинув брови. Броня вдруг испугалась.

– А если это правда? – скороговоркой сказала она, умоляюще глядя на Калужкина. – Если это и правда не приятель профессора, а частный детектив?! Вдруг профессор чувствовал, что его хотят убить, и нанял этого самого детектива? Думаете, я должна рассказать полиции?! Или, может быть, это что-то очень личное, и если я об этом заговорю, то предам профессора… Ну, то есть предам его память?

Калужкин все так же не отрывал взгляда от стола, а когда заговорил, то медленно, будто взвешивал каждое свое слово:

– Бронислава (Броня вздрогнула, так редко ее величали полным именем), как поступать в данных обстоятельствах, решать только тебе. Но, что бы ты ни решила, знай: я всегда буду на твоей стороне.

Калужкин наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза, а Броня почему-то смутилась и даже – вот дура! – покраснела.