Текст книги "В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)"
Автор книги: Дарина Королева
Соавторы: Дана Стар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
ГЛАВА 11
Спустя время
Теперь меня звали Мария…
Странное ощущение – носить чужое имя, как носить чужие туфли: вроде бы подходят по размеру, но натирают. Каждый раз, когда кто-то окликал «Маша!» в магазине или на почте, мне требовалась секунда, чтобы вспомнить: это я. Это теперь я.
Анна Северова погибла. Об этом написали все газеты, все каналы, все новостные ленты. Жена нефтяного магната. Трагическая авария. Закрытый гроб. Красивая история, красивая смерть, красивый… вдовец. Мир отплакал и переключился на следующую новость. Так работает чужое горе: оно занимает ровно один новостной цикл.
А я сидела в однокомнатной квартире в городе, название которого не буду произносить даже мысленно. Третий этаж, обои в цветочек, оставшиеся от прошлых жильцов. Шторы из Икеи, чайник, который свистит, ноутбук на кухонном столе.
После особняка с видом на набережную, после мраморных полов и хрустальных люстр, после гардеробной, в которой платьев было больше, чем дней в году, эта квартира казалась коробкой из-под обуви. Маленькой, тесной, обыкновенной.
И абсолютно прекрасной.
Потому что здесь никто не выбирал за меня, что надеть. Никто не проверял, во сколько я легла. Никто не осматривал меня с ног до головы перед выходом, как проверяют экспонат перед выставкой. Здесь я могла есть макароны в два часа ночи. Могла ходить в старой футболке весь день. Могла включить музыку, которая нравится мне, а не ту, которую он считал «допустимой».
Свобода пахла дешёвым стиральным порошком и кофе из турки. И это был лучший аромат, который я вдыхала за последние пять лет.
Агата всё организовала. Документы, квартира, минимальный счёт в банке под новым именем. «Стартовый капитал для новой жизни», как она сказала. Немного, но достаточно, чтобы не зависеть ни от кого. Впервые.
Я нашла работу. Фриланс. Переводы, редактура, иногда дизайн. За ноутбуком, на кухне, в тапочках. Платили немного. После жизни, где один мой браслет стоил как аренда этой квартиры за три года, «немного» звучало как приговор. Но это были мои деньги, заработанные мной. Не подаренные, не отмеренные, не обменянные на улыбку и молчание.
Мои.
И это меняло всё.
***
Но свобода оказалась не такой, как я себе представляла.
Я думала, что уеду, сменю имя, и боль останется позади. Как чемодан, который забыл на вокзале – оглянешься, плечо лёгкое, и пошёл дальше.
Нет. Боль переехала со мной, устроилась в соседней комнате. Иногда тихо сидела в углу, а иногда посреди ночи вставала и приходила ко мне. Ложилась рядом, дышала в затылок, сжимала и разрывала сердце на части.
Я просыпалась в четыре утра с мыслью о нём. О том, как он смотрел на дорогу, когда сказал «развод». О том, как его руки белели на руле. О том, как в последнюю ночь перед юбилеем он коснулся моего плеча во сне, и я не шевелилась, чтобы не спугнуть это прикосновение…
Осколки боли. Я копила их, как другие копят монеты. Складывала один к одному, аккуратно, бережно, будто они ценные.
Утренний осколок – его запах, который мне приснился. Дневной – песня по радио, под которую мы однажды танцевали на кухне, когда он был немного пьяный и на три минуты забыл, что он Северов. Вечерний – пустая половина кровати…
Коллекция росла, а я уменьшалась.
Были дни, когда я не вставала. Лежала и смотрела в потолок. Чайник свистел на кухне – я не шла. Телефон звонил – я не брала. Агата писала: «Ты ела?» Я отвечала: «Да». И это было враньё.
Четыре опрокинутых чаши. Потерян муж. Потерян дом. Потерян статус. Потеряно имя. Четыре чаши, которые лежали на боку, и я смотрела на них, не отрываясь, не замечая, что за моей спиной стоят ещё две. Целые. Полные.
Сестра. И ребёнок, который рос внутри меня…
Но когда тебе больно, ты не оборачиваешься. Ты смотришь только на то, что потеряла. И не видишь того, что осталось.
***
Агата приехала через две недели.
Без звонка, без предупреждения. Открыла дверь своим ключом, вошла, увидела меня на диване, в одной и той же футболке третий день подряд, с немытыми волосами и пустым взглядом, и остановилась.
Я ждала жалости. Или вопроса «как ты?» Или объятий и чая. Чего-то мягкого.
Агата подошла к окну и рывком раздёрнула шторы, свет ударил по глазам.
– Вставай, – сказала она.
– Не хочу.
– Я не спрашивала, хочешь ли ты. Я сказала: вставай.
– Агата, мне плохо…
– Я вижу. Именно поэтому ты встанешь! Потому что плохо бывает тем, кто лежит, а тем, кто идёт, бывает трудно. Разница огромная.
Она села рядом и смотрела мне в лицо. Без жалости. С тем выражением, которое я знала с детства: «Ну-ка соберись.»
– Слушай меня внимательно! Ты можешь лежать здесь ещё неделю, месяц, год. Можешь превратиться в тень и раствориться в этих обоях с цветочками. Можешь копить осколки и складывать их под подушку, пока они не прорежут тебя насквозь. Это твоё право. Но у тебя, – он положила руку мне на живот, – внутри человек, которому ты нужна живая. Не тень. Не призрак бывшей жены. Живая женщина с прямой спиной и чистыми волосами. Поэтому – душ. Сейчас же!
Я встала. Не потому что хотела, потому что Агата права. Потому что она всегда умела говорить так, что «нет» не было вариантом.
Пока я стояла под водой, она приготовила завтрак: яичница, овсянка, апельсиновый сок. Как делала мама.
Мы ели молча, потом она достала из сумки конверт – старый, пожелтевший, с загнутыми краями.
– Я долго думала, показывать тебе это или нет… Нашла в старых вещах отца. Когда разбирала его квартиру после... ну, после похорон. На конверте написано твоё имя.
Я взяла конверт – очерк отца. Неровный, торопливый.
«Анне.»
Я открыла…
Письмо было на двух страницах. Мелкий почерк, некоторые фразы зачёркнуты и переписаны, как будто он несколько раз начинал и не мог подобрать правильные слова. Потому что для того, что он сделал, правильных слов не существует…
Он писал, что компания была на грани. Что долги съедали всё. Что ему предложили сделку: твоя дочь в обмен на спасение. Северов-старший увидел меня на одном мероприятии и захотел немедленно. Молодую. Красивую. Покорную.
«Я знал, что ты влюблена в него, – писал отец. – Поэтому не чувствовал угрызений совести. Тебя это устроило. Ты влюбилась, как девчонка. Сама согласилась. Я просто... не стал мешать. А должен был. Нормальный отец чувствует опасность. Нормальный отец защищает. Но я… ненормальный. Я был уверен, что однажды он разобьёт тебе сердце и всё равно пошёл на этот шаг. Из-за корысти, из-за жадности. Чудовища не умеют любить, но мне было плевать. Я хотел спасти свои деньги, а сказать тебе это в лицо не хватило смелости. Прости. Если сможешь прости, Аня. Хотя я бы не простил…»
Я прочитала дважды, потом третий раз – буквы расплывались.
Он знал. Мой отец знал, что продаёт меня человеку, который разобьёт мне сердце! И продал. За цифры на банковском счёте и за спасение того, что можно пересчитать.
А я? Я не пересчитывается. Дочь не имеет рыночной стоимости. Но, оказывается, имеет…
Слёзы текли – тихие, горькие. Но не от обиды, а от осознания. Вся моя жизнь, все пять лет, весь этот «идеальный брак», все платья, колье, банкеты, улыбки были построены на сделке. Не на любви. Не на выборе. А… на купле-продаже.
Я была товаром. С самого начала.
Агата молчала, ждала, потом тихо сказала:
– Знаешь, что с этим нужно сделать? Сжечь! Вместе с обидой, вместе с болью, вместе со всем, что он в тебя вложил, когда решил, что ты стоишь меньше, чем его компания.
Агата встала, включила конфорку. Синий огонь щёлкнул и загудел.
– Сжигай!
Я стояла с письмом и руки не слушались. Потому что это было последнее, что осталось от отца – последние его слова. Пусть подлые, пусть трусливые, но его.
– Давай, Аня. Ты не простишь его, держа это в руках. Ты простишь, когда отпустишь. Не ради него, ради себя. Чтобы стать свободной.
Я поднесла край письма к огню. Бумага вспыхнула, я перехватила её над раковиной и смотрела, как буквы чернеют и сворачиваются. Последним сгорело слово «прости».
Я смотрела на огонь и что-то действительно отпускало внутри. Не сразу, не полностью. Но край боли, самый острый, самый рваный край, чуть-чуть оплавился и перестал резать.
Агата крепко и молча меня обняла.
– Ты не товар, – сказала она мне шёпотом. – Ты никогда не была товаром. Ты самая настоящая и самая живая из всех людей, которых я знаю. А те, кто считал иначе, пусть горят вместе с этим письмом!
Я положила руку на живот. Там уже виднелась чуть заметная окружность – маленькая жизнь, которая ничего не знала ни о Северовых, ни о сделках, ни об осколках. Которая просто росла, несмотря ни на что, как трава сквозь асфальт.
Скоро я стану мамой, и никогда, ни при каких обстоятельствах, мой ребёнок не будет товаром. Не будет красивой куклой, не будет инвестицией в чью-то идеальную картинку.
Это я могу пообещать прямо сейчас. И это обещание я сдержу.
ГЛАВА 12
Агата приезжала всё реже.
Раз в две недели, потом раз в три. Она звонила каждый день, писала сообщения, присылала фотографии продуктов с подписью «ты это ела?», но приезжала реже. И каждый раз, когда приезжала, я замечала: она худеет, а под глазами синяки. Движения стали резче, как у человека, который постоянно куда-то не успевает.
Но Агата есть Агата. Входила с улыбкой, шутила. Рассказывала какие-то байки. Привозила еду, книги, витамины для беременных. И ни разу, ни одного раза не пожаловалась.
Я спрашивала. Конечно, спрашивала.
– Как ты? Ты выглядишь уставшей, не хочешь поделиться?
– Я всегда выгляжу уставшей. Это мой бренд.
– Как Катюша? Когда покажешь мне её? Хотя бы по видео?
– Скоро, сейчас рискованно. Она маленькая, может сболтнуть кому-то. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что тётя Аня жива...
Логично. Разумно. Правильно.
И абсолютная ложь. Я чувствовала это. Не логикой, а чем-то другим. Тем, чем сёстры чувствуют друг друга, когда слов недостаточно. Когда улыбка слишком широкая, когда «всё хорошо» звучит как выученная реплика.
Что-то было не так. Что-то, о чём она мне не говорила. И, чем дольше я смотрела на неё, тем отчётливее видела: за бронёй железной леди, за шутками и командным голосом прячется что-то, от чего Агата, моя непробиваемая Агата, разваливалась на куски…
В тот вечер она приехала как обычно – привезла суп в контейнере и новые носки. «Ноги беременных мёрзнут, это научный факт, не спорь.» Мы сидели на кухне, она пила кофе, я чай и разговаривали о пустяках. О погоде. О сериале, который я начала смотреть. О том, что ребёнок начал толкаться.
И в какой-то момент она замолчала… Посреди предложения. Просто остановилась, как заглохший мотор, смотрела в кружку. И я увидела, как у неё мелко задрожал подбородок. Одну секунду. Потом она сжала челюсть и улыбнулась.
– Так о чём я?
Я протянула руки и взяла её за запястья. Крепко, так, чтобы не вырвалась.
– Агата, посмотри на меня…
– Аня, всё нор...
– Нет. Не нормально. Я вижу. Я всегда видела. Ты моя сестра, и даже когда ты надеваешь маску непробиваемой женщины, я вижу тебя за ней. Ты похудела и у тебя руки ледяные. Ты не показываешь мне Катюшу, даже на фото только старые. Ты врёшь мне каждый раз, когда говоришь «всё хорошо». Хватит!
Она попыталась убрать руки, но я не отпустила.
– Расскажи мне правду или я сама поеду и узнаю. Ты знаешь, что я это сделаю.
Тишина. Длинная, тяжёлая. Я видела, как она борется, как внутри неё две Агаты тянут в разные стороны: одна хочет сказать, другая хочет защитить. Она всегда защищала – это был её способ любить, как у Дмитрия контроль. Она защищала, даже когда защита означала ложь.
Агата опустила взгляд, руки сжались в кулаки на коленях. Она молчала так долго, что я услышала, как тикают часы на стене, которые обычно не замечаю.
– Это риск, – сказала она наконец. Тихо. Совсем не похоже на Агату. – Для всех нас. Но мне так тяжело врать... И так тяжело нести эту ношу одной.
Агата подняла на меня глаза.
– Мне нужно тебе кое-что показать. Но сначала мы тебя переоденем.
***
Спортивный костюм – дешёвый, серый, непримечательный. Кроссовки, волосы под капюшон, никакого макияжа. Я посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Пять лет я была женщиной, на которую оборачивались. Самой красивой на любом банкете. Той, которую запоминали. Сейчас из зеркала смотрела обычная девушка, каких тысячи. Невидимая. И это было именно то, что нужно.
Агата вела машину молча. Я не спрашивала куда, смотрела в окно. Другой город, другие улицы, другая жизнь. Машина остановилась у большого здания.
Больница…
Я повернулась к Агате.
– Зачем мы здесь?
Она не ответила. Вышла, открыла мне дверь и повела за собой.
Длинные коридоры, белый свет, запах медикаментов, от которого кольнуло где-то под рёбрами, потому что этот запах напомнил клиники, куда я ходила пять лет. Мы поднялись на лифте – третий этаж, детское отделение.
Детское…
Мне стало холодно. Посреди тёплого коридора мне стало очень, очень холодно.
Агата шла впереди. Спина прямая, шаг ровный – как солдат, который идёт в бой и знает, что может не вернуться, но идёт.
Она остановилась у одной из палат. Стеклянная стена. За стеклом тусклый свет, приборы, провода, мониторы…
– Агата, – я прошептала. – Что это?
Она стояла лицом к стеклу, и я увидела то, чего не видела ни разу за всю жизнь.
Агата плакала…
Моя сестра. Которая не плакала на маминых похоронах. Которая не плакала, когда отец продал меня. Которая не плакала ни разу, ни одного раза за все годы, что я её знала. Которая держала. Всегда. За всех. Железная. Непробиваемая. Несгибаемая.
Слёзы катились по её щекам беззвучно, как будто они копились годами и наконец нашли щель в броне…
– Я не хотела, чтобы ты переживала, – её голос надломился. Рваный всхлип вырвался из груди. Она пыталась его удержать, как удерживают рвущуюся на свободу птицу. Не получилось. – Тебе нельзя. Ты и так побывала в аду, и я тебя еле вытащила. Прости, что молчала. Прости, что врала. Но вот то, из-за чего я должна быть сильной. Каждый день, каждый час, каждую минуту… Я борюсь с тем, чтобы не сломаться.
Она подняла руку и положила ладонь на стекло.
– Ради тебя. И ради моего сердца, которое осталось там. За этим стеклом.
Я подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела.
И увидела то, от чего мир раскололся надвое…
ГЛАВА 13
Спустя время
Дмитрий
Я держал в руках её телефон и смотрел на фотографию.
Каждое утро одно и то же. Просыпался, нащупывал его на тумбочке, подносил к лицу и смотрел.
На нас. На неё, обнимающую меня. На мою улыбку, которую она поймала, как ловят бабочку – осторожно, на лету, пока та не улетела навсегда…
Но с каждым утром изображение становилось мутнее. Как будто кто-то медленно заливал мир туманом. Сначала исчезли мелкие детали – серёжки в её ушах, тонкая линия подводки под нижним веком, родинка на шее, которую я когда-то целовал в темноте и которая помещалась точно под моей нижней губой, как будто была создана для этого.
Потом исчезли контуры. Её лицо превратилось в светлое пятно на тёмном фоне. Я знал, что она там, за этим туманом, но не мог до неё добраться. Как не мог добраться при жизни. Только теперь между нами стояло не моё молчание, а моя слепота.
Врачи объясняли мне: последствия черепно-мозговой травмы, повреждение зрительного нерва, процесс прогрессирующий, необходима операция, шансы высокие, но каждый день промедления снижает их.
Они приходили с папками, со снимками, с графиками, в которых моя жизнь была разложена на проценты и прогнозы.
Семьдесят процентов, если согласиться сейчас. Шестьдесят через месяц. Сорок через полгода. Цифры таяли, как таял мой мир за белой пеленой.
Я отказывался.
Не потому что боялся. Я не боялся ничего с той ночи, когда машина перевернулась три раза и остановилась колёсами вверх на отбойнике, а я висел вниз головой на ремне и думал: вот и хорошо. Вот и всё. Сейчас я увижу её…
Не увидел. Меня вытащили, откачали, зашили, сложили кости обратно, как собирают разбитую вазу. Три перелома. Сотрясение. Разрыв сетчатки. Шрам через всю левую сторону, от виска до подбородка. Лицо, которое Анна когда-то гладила, теперь выглядело как карта сражения, которое я проиграл.
Но я был жив. И это было самым жестоким.
Я просил их не лечить меня. Не прямо. Не словами. Просто отказывался от таблеток. Отодвигал еду. Не вставал с кровати, хотя физиотерапевт приходил каждый день и объяснял, что мышцы атрофируются, что нужно двигаться, что тело ещё молодое и может восстановиться.
Молодое тело. Старая душа. Мёртвая душа, если быть точным…
Мне не нужно было восстановление. Мне нужна была она. А её закопали в серебряной рамке на фотографии, которую я скоро перестану видеть.
Марьяна звонила каждый день. Иногда дважды. Я не брал трубку. Мне нечего было ей сказать, потому что она была частью кошмара, в котором я оказался не по своей воле, а по воле женщины, которая родила меня и считала, что это даёт ей право распоряжаться моей жизнью как пешкой на шахматной доске.
Мать приходила, садилась у кровати, говорила. Я не слушал. Её голос стал для меня тем же, чем был последние тридцать пять лет – фоновым шумом, состоящим из инструкций, замаскированных под заботу.
Друзья приходили. Партнёры. Кто-то из совета директоров. Все с одним и тем же выражением лица: обеспокоенная серьёзность и плохо скрытый расчёт. Им нужен был не я, им нужна была моя подпись.
Всех вон. Всех.
Я лежал в огромной кровати, в огромном доме, в полной тишине, и единственное, что я делал – подносил к лицу телефон и пытался разглядеть её лицо сквозь белый туман, который с каждым днём становился плотнее.
А потом наступило то утро.
Я проснулся, потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Поднёс к глазам. Нажал кнопку.
Тьма…
Не туман. Не дымка. Не размытые контуры. Тьма. Плотная, непроницаемая, как земля на дне могилы, куда я опустил пустой гроб.
Я закричал.
Не от боли и не от страха за себя. От того, что больше никогда не увижу её лицо… Даже на фотографии. Даже мутное, расплывшееся, еле различимое, оно было моей последней связью с ней, моей единственной ценностью в мире, где я владел всем и не владел ничем. И теперь эта связь оборвалась.
Забегали врачи. Кто-то схватил меня за руку, кто-то вколол что-то. Голоса сливались в невнятную массу.
– Дмитрий Сергеевич, мы настоятельно рекомендуем, ещё есть время, операция возможна, но нужно действовать сейчас!!!
Я оттолкнул их. Велел немедленно замолчать и уйти.
Мне не нужны глаза, которые не увидят её…
***
Телефон матери. Её голос – издалека, из другого мира, как всегда.
– Сегодня поминки сына, ты должен прийти! Это же твой ребёнок, Дмитрий! Хотя бы раз выйди на улицу! Ребёнок в чём виноват? Ты ни разу не был на его могиле. Это твоя кровь, часть тебя!
Я швырнул телефон. Хлопок об стену. Хруст пластика. Тишина.
Мой ребёнок. Мой сын. Которого я не хотел, не планировал, не просил. Который появился на свет потому, что моя мать решила, что империи нужен наследник, а мой голос в этом вопросе не имеет значения.
И в темноте, в которой я теперь жил, как в вечной ночи, поднялось воспоминание. Не мягкое, не ностальгическое. Острое, как осколок стекла, на который наступил босой ногой.
Тот день… Несколько месяцев назад.
Когда всё сломалось окончательно.
***
Флешбэк
Мать позвонила и сказала:
– Приезжай, есть важный разговор!
Я приехал. Она ждала в гостиной. Не одна.
Рядом стояла девушка – молодая, яркая, с огромным животом. Девятый месяц. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые считают, что мир устроен для них – широко, открыто, безоглядно.
Марьяна.
Я видел её мельком на каком-то мероприятии. Не запомнил. Потому что рядом со мной всегда была Анна, а рядом с Анной любая другая женщина превращалась в мебель.
– Сынок, – мать встала. Официально, торжественно, как объявляют о сделке. – Познакомься как следует – Марьяна Эдуардовна, через неделю она родит тебе сына…
Длинная пауза.
Такая, в которой можно услышать, как трескается реальность.
– Что? – сказал я.
– Твоего сына, Дмитрий. Наследника!
– Какого наследника? Я никогда... Я не... Мы не...
Я посмотрел на Марьяну, она продолжала улыбаться. Положила руку на живот – круглый, огромный, реальный.
– Сядь, – сказала мать. – Я всё объясню.
И объяснила.
Спокойно, деловито, как зачитывают бизнес-план.
ЭКО. Она нашла Марьяну через свои связи, договорилась с клиникой. Мой биологический материал, который я сдавал для наших с Анной попыток, был использован без моего ведома и согласия.
Мать подкупила врачей. Нашла суррогатную мать, которая согласилась стать не просто инкубатором, а «невесткой номер два». Запасным вариантом. Планом Б на случай, если «пустоцвет» окончательно разочарует…
Она рассказывала это как историю успеха. Как кейс из учебника по управлению рисками. В её мире это было не преступлением, а стратегией, предусмотрительностью, материнской мудростью. И по её лицу, по этой гордой улыбке, по тому, как она поглядывала на меня, ожидая реакции, я понял: она ждала аплодисментов. Она искренне верила, что я встану, обниму её и скажу: «Мама, ты гений! Спасибо, что подумала за меня.»
На я слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное, густое, жидкое, как нефть, на которой построена вся наша семья. Ярость – такая, которая не кричит. Которая молчит и копит давление, пока не взорвёт всё вокруг.
– Ты украла мой материал, – сказал я и мать побледнела. Не от слов. От тона. – Ты подкупила моих врачей, ты нашла женщину и оплодотворила её мной без моего согласия, и сейчас стоишь передо мной и называешь это «наследником»?!
– Дмитрий, в нашем мире другие законы. Чувства – роскошь, которую...
– Замолчи.
Она замолчала, побледнев. Немедленно замолчала по моей команде.
Но что я мог сделать? Ребёнок был реальным. Живым. Через неделю он должен был появиться на свет. Моя кровь, мои гены, моя ДНК, подтверждённая в разных лабораториях, потому что мать, конечно, позаботилась о доказательной базе. Но я всё равно перепроверил всё лично, сам. И моё отцовство подтвердилось.
Я не разговаривал с ней три недели, заставлял себя понять. В нашем мире другие законы, в нашем мире чувства – это роскошь. Нужно думать из выгоды. Так живут Северовы. Так жили всегда. И в меня это заложили с рождения.
Но внутри выл человек, которого я столько лет держал в клетке. Человек, который любил Анну. Который не смотрел на других женщин, потому что Анна затмила собой весь мир. Который каждую ночь прижимался к ней, не потому что хотел обладать, а потому что только рядом с ней чувствовал тепло…
Меня всегда окружали красивые женщины. Они лезли, заигрывали, соблазняли. Я не замечал. Не хотел замечать. Я думал только об Анне. Всегда. Каждую минуту. Наш брак не планировался на любви – я выбрал её как трофей, как украшение, как визитную карточку, чтобы все восхищались.
А потом случилось то, чего я не ожидал и не планировал…
Ледяная глыба внутри меня тронулась. От её слов. От касаний. От тепла её тела, когда она засыпала рядом и не знала, что я не сплю и слушаю, как она дышит, и это был единственный звук, ради которого стоило быть живым.
Я таял. Медленно, мучительно, как тает айсберг, который знает, что растаяв, перестанет существовать. Её чувства были настолько сильными, что пробивали мою броню именно тогда, когда я был слабее всего, по ночам, когда контроль засыпал раньше меня.
И вот в этот хрупкий, невозможный, необъяснимый мир, который мы строили вдвоём из молчания и прикосновений… ворвалась моя мать. С Марьяной, с животом, с наследником. С планом, в котором Анна была ошибкой, а Марьяна – решением.
А потом наступил тот вечер. Благотворительный. Мать привела Марьяну, усадила напротив Анны. И я видел, как они сидят за одним столом, жена и женщина, которую мне подсунули, и понимал: всё летит к чёрту.
Посреди вечера я заметил, что Анне нехорошо. Она побледнела, встала из-за стола и пошла к выходу. Я поднялся следом. Что-то внутри, что-то, что я столько лет заглушал, толкнуло меня за ней.
Я не успел.
У стеклянной двери на террасу меня перехватила Марьяна. Возникла из ниоткуда, как будто караулила момент, когда Анна уйдёт, а я останусь один.
Она схватила меня за руку. Глаза блестели, голос срывался.
– Дмитрий, пожалуйста, послушай меня! Разведись с ней, и я дам тебе больше! Всё, что она не может. Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить! У нас ребёнок, Дмитрий… Наш малыш. Признай его, стань моей семьёй!
Она говорила быстро, жадно, глотая слова, как глотают воздух после погружения. И с каждым её словом во мне поднималась волна такой брезгливости, что я с трудом удерживал лицо.
Я отцепил её пальцы от своего рукава – медленно, по одному, как снимают пиявку.
– Послушай меня внимательно, Марьяна, – сказал я тихо, потому что когда я говорю тихо, умные люди начинают бояться. – Ты мне противна. Ты ведёшь себя как подстилка моей матери, которую бросили мне под ноги, чтобы я не испачкал ботинки. Ты не Анна. Ты никогда не будешь Анной. Ты никогда не займёшь её место. Ни в моём доме, ни в моей постели, ни в моей жизни. Ты – выбор моей матери. Не мой. И этот выбор вызывает у меня единственную эмоцию – отвращение.
Она отшатнулась, губы задрожали, глаза наполнились слезами.
Но я ещё не закончил.
– Я уверен, что у нас с Анной будут дети, мои настоящие дети, мои единственные наследники. А то, что ты носишь, это… проект моей матери, не мой. И то, что вы обе со мной сделали, подло. Такое не прощается.
Она разрыдалась. Кинулась ко мне, обхватила руками, прижалась лицом к груди. Бормотала сквозь рыдания: пожалуйста, пожалуйста, я люблю тебя, у нас малыш, я хочу быть семьёй, дай мне шанс.
Я стоял неподвижно. С чужой женщиной на груди, с её слезами на моей рубашке, и единственное, о чём думал: Анна ушла одна. Ей плохо. А я стою здесь, и эта женщина висит на мне, и если кто-то увидит, если Анна увидит, она поймёт это неправильно. Она увидит объятия, а не то, что за ними.
Я оттолкнул Марьяну. Не грубо, а холодно, как отодвигают ненужный предмет со стола.
– Анна для меня всё, ни одна женщина в этом мире не заменит её. Запомни это и передай моей матери.
***
В машине после вечера, когда Анна посмотрела мне в лицо и спросила прямо, ярость, которая копилась неделями, ярость не на неё, а на мать, на Марьяну, на ситуацию, на весь этот проклятый мир, в котором мне не принадлежит даже моё собственное семя, вся эта ярость нашла выход. Единственный выход, который у неё был: через мой рот. В лицо женщине, которую я любил.
Я говорил ей: «Наш брак был ошибкой», а внутри кричал: «Я не об этом! Это не про тебя! Это про мать, которая украла у меня право быть человеком! Про мир, который заставляет меня выбирать между империей и тобой! Про то, что я не знаю, как рассказать тебе правду, потому что правда ещё страшнее, чем ложь!»
Разве она поверила бы? Что я не спал с Марьяной? Что ребёнок сделан в лаборатории из украденного материала? Что моя мать способна на такое? Это звучит как бред сумасшедшего. Как сюжет, в который не поверит даже тот, кто его придумал.
И я выбрал быть чудовищем. Потому что чудовищем быть проще, чем жертвой. Потому что сказать «я не контролирую собственную жизнь» страшнее, чем сказать «развод».
Все мои эмоции сгорели там, на той обочине. Где я бросил единственную женщину, которая когда-либо заставляла моё сердце биться не по расписанию.
А через неделю после её гибели умер ребёнок…
Патология. Несовместимая с жизнью.
Уже потом, когда врачи разбирались в причинах, всплыла правда. Марьяна на последних сроках беременности колола себе какой-то препарат для похудения. Подруга ей насоветовала – мол, все так делают, ничего страшного, фигуру сохранишь, и с малышом всё будет в порядке.
Ни одна нормальная клиника не взялась бы за такое – беременной, на позднем сроке. Но Марьяна нашла кого-то. Какую-то шарашкину контору, где за деньги кололи что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Что именно ей вводили – до конца так и не выяснили.
Она боялась располнеть. Боялась, что после родов Дмитрий Северов посмотрит на неё и не захочет. Что растяжки, обвисший живот – всё это оттолкнёт мужчину, которого она так отчаянно пыталась заполучить. Для неё собственная привлекательность стоила дороже, чем здоровье ребёнка, которого она носила.
Она хвасталась потом на благотворительном вечере – «две недели после родов, а фигура как до беременности!» Гладила себя по бедру и улыбалась. А ребёнок в это время уже угасал…
Мать узнала последней. И это был её личный Страшный суд. Её гениальный план – ЭКО, Марьяна, наследник, шахматная партия, просчитанная на десять ходов вперёд – рухнул не из-за врагов, не из-за конкурентов, не из-за меня. А из-за тщеславия женщины, которую она сама выбрала. Элеонора Аркадьевна впервые в жизни просчиталась – и цена этой ошибки оказалась непоправимой.
Мать рыдала, я же ничего не чувствовал. Не потому что жестокий – потому что чувствовать было уже нечем. Всё, что умело чувствовать, лежало в земле.
В серебряной рамке.
На фотографии, которую я больше не мог видеть…
