Текст книги "В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)"

Автор книги: Дарина Королева

Соавторы: Дана Стар
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 3

Она водила её от стола к столу – за руку, по-матерински, с той теплотой, которую за пять лет ни разу не показала мне. Марьяна улыбалась – открыто, щедро, как человек, который знает, что его здесь ждали.

Свекровь подвела её к нашему столу.

– Дмитрий, познакомься. Марьяна Эдуардовна.

Он поднялся, пожал ей руку – вежливо, коротко.

Но Марьяна задержала его ладонь, не отпускала, пока он сам не убрал руку. И посмотрела на него так, как в этом кругу не смотрят на чужих мужей. Или смотрят, но прячут. Она не пряталась.

Она села напротив, через стол от меня, и улыбнулась мне.

– Анна Северова? Я столько о вас слышала…

– Надеюсь, хорошее, – ответила я.

– Только восторги, – сказала она. И что-то в этом «только восторги» было такое, от чего захотелось проверить – все ли ножи на месте.

Ужин продолжался. Марьяна говорила – много, свободно, с тем особым видом уверенности, который бывает у людей, которым нечего терять. Она шутила, мужчины смеялись, свекровь сияла.

И я наблюдала.

Она сидела рядом с Дмитрием. «Случайно» – мест не хватило, пришлось пересесть. Её рука – на столе, в сантиметре от его. Когда он тянулся к бокалу, она тянулась к салфетке. Их пальцы почти касались. Почти. Этот «почти» был рассчитан до миллиметра…

Она смотрела на него – не украдкой, а в открытую. С обожанием, которое невозможно не заметить, если ты – его жена. Если ты знаешь каждый оттенок каждого женского взгляда, потому что пять лет наблюдаешь, как другие смотрят на твоего мужа.

А свекровь… Свекровь смотрела на них обоих и кивала. Как дирижёр, который слышит, что оркестр играет правильно.

***

Я встала.

– В дамскую комнату, – сказала я Дмитрию. Улыбнулась. Как положено.

Зеркало в дамской комнате было безжалостным – три стены, белый свет, ни одного угла, куда можно спрятаться от собственного отражения. Я стояла и смотрела на женщину в шёлковом платье, с жемчугом, с правильной причёской, с безупречной кожей, как вдруг дверь открылась.

Марьяна...

Конечно.

Она встала рядом у зеркала. Достала помаду, провела по губам – медленно, аккуратно, как будто мы тут подруги на девичнике.

– Красивое платье, – сказала она. Не мне. Моему отражению. – Такой элегантный тон.

– Спасибо.

– У вас заботливый муж... – убрала помаду, щёлкнула замком клатча. – Не каждому мужчине придёт в голову выбирать жене наряд. Обычно это делают мужчины, которые... – пауза, лёгкий поворот головы, – ...которые точно знают, как должна выглядеть их женщина. Не всем так везёт.

Она посмотрела на меня через зеркало. Прямо, без улыбки.

– Пока.

Одно слово. Маленькое, лёгкое, отлетело от её губ, как косточка от вишни. Но попало точно. «Пока» – не прощание. «Пока» – срок. Пока ты здесь. Пока ты жена. Пока ты носишь это кольцо. Пока.

Она вышла. Дверь закрылась мягко.

Я стояла перед зеркалом и чувствовала, как сердце бьётся не в груди, а в висках. Не от страха, от узнавания.

Я узнала этот тип.

Женщина, которая уже примерила твою жизнь… И ей подошло.

***

Я вернулась за стол. Спокойная, прямая. С улыбкой, которую я надеваю как бронежилет.

И попала в середину разговора.

– ...материнство – это, конечно, самое важное, – говорила Марьяна. Голос – мягкий, доверительный, как будто она делится чем-то интимным. – Я вот две недели назад стала мамой. И это... – она прижала руку к груди, – это перевернуло всё. Всё, что я знала о себе. Элеонора Аркадьевна абсолютно права – нет ничего важнее в жизни женщины.

Свекровь кивала, улыбалась, расцветала.

– И, знаете, – Марьяна провела рукой по бедру, – две недели после родов, а никто и не скажет! – она засмеялась. – Фигура как до беременности, даже лучше стала! Грудь налилась, кожа светится… Я в прекрасной форме, и это просто дар! Не понимаю, почему многие так бояться рожать! Посмотрите на меня! Материнство – оно ведь украшает женщину. По-настоящему украшает. Изнутри. Появляется что-то такое… – помолчала, подбирая слово, – ...наполненность. Этого не купишь и не подделаешь. Либо есть, либо нет.

Она посмотрела на меня.

Две недели.

Две недели назад…

На юбилее – фото младенца. Совсем крошечного. Новорожденного. Свекровь сказала: «В мой день рождения. Самый лучший подарок.»

И Марьяна сидит передо мной, в алом платье, с фигурой, которую она демонстрирует как трофей, и говорит: стала мамой.

Сроки совпадали. Всё совпадало. Фото. Юбилей. Дмитрий, который уехал «по делам». Свекровь, которая привела эту девушку за руку, как невесту.

Это она.

Она – та самая «другая».

Мир замедлился. Звуки – как из-под воды. Лица – как за мутным стеклом. Я видела, как шевелятся чьи-то губы, но не слышала слов. Только пульс. Мой собственный – гулкий, тяжёлый, как удары в закрытую дверь.

Я посмотрела на Марьяну. Она улыбалась.

Я посмотрела на свекровь. Она сияла.

Я посмотрела на Дмитрия. Он молчал.

Лицо – лёд. Как всегда. Как будто ничего не происходит. Как будто за этим столом не сидит женщина, которая родила ему сына, рядом с женщиной, которая пять лет не могла забеременеть.

Я молчала. Спина – прямая. Бокал – в правой руке, и она не дрожала.

Потому что вот что значит быть сильной в этом мире – где за каждым столом чей-то бизнес, чья-то сделка, чья-то репутация стоимостью в миллиарды.

Где нельзя быть живой. Где импульс – это роскошь, которую здесь не может позволить себе никто, а жена Дмитрия – тем более.

Не закричать, когда хочется выть. Не перевернуть стол. Не вцепиться в эти идеальные тёмные волосы. Не спросить при всех: «Это ты? Это твой ребёнок? Это его ребёнок?»

Марьяна смотрела на меня и ждала. Она хотела реакции, хотела трещину, хотела увидеть, как я сломаюсь – здесь, при всех, красиво и показательно.

Я не дала ей этого.

– Поздравляю, – сказала я ровно и спокойно. – Материнство – это прекрасно, вам очень идёт.

Она моргнула. На секунду – растерянность. Потом – улыбка.

– Спасибо, вы очень добры.

Добра. Я – добра.

Женщина, которая сейчас горит изнутри – добра.

***

Меня затошнило…

Резко, без предупреждения, как будто тело решило сказать то, что я запретила себе произносить. Головокружение. Пол качнулся, стены поплыли.

Я встала.

– Мне нужен воздух, – сказала я Дмитрию. Тихо, спокойно, как всегда.

Он кивнул, даже не посмотрел.

Вышла через боковую дверь в сад. Холодный воздух ударил по лицу – и стало чуть легче. Чуть. Тошнота не прошла – просто отступила, затаилась, как зверь перед прыжком.

Я стояла на террасе и дышала.

И тогда я увидела…

Внизу. За стеклянной стеной первого этажа. Два силуэта.

Дмитрий. И… Марьяна.

Он прижимал её к себе. Она – лицом к его груди. Его руки – на её спине. Её плечи вздрагивали, как будто она плакала.

Он утешал её. Или обнимал. Или…

Я не знала, что я видела. Мозг кричал: уходи. Сердце кричало: смотри. Тело не двигалось.

Я отступила в тень.

Фото на юбилее. «Две недели назад стала мамой.» Объятия за стеклом. Его руки на её спине.

Три точки. Одна линия.

И на конце этой линии – ответ, который я знала, но не хотела произносить даже мысленно. Потому что, пока не произнесёшь – можно делать вид, что это ошибка, что совпадение, что мир не рухнул.

Но он рухнул.

Тихо. Беззвучно. Как падает карточный домик в безветренной комнате – просто от того, что одна карта оказалась лишней.

Я вернулась в зал, села за стол, улыбнулась.

Потому что идеальные женщины не ломаются на людях. Идеальные ломаются потом. В темноте, в тишине. Когда никто не видит.

А я... я уже знала.

Этой темноты будет много.

ГЛАВА 4

Мы ехали молча.

Ресторан остался позади. Огни, люди, музыка, запах дорогих духов и дешёвого лицемерия. Всё это ушло за тонированные стёкла, и теперь между нами была только дорога, темнота и тишина, которая трещала по швам.

Дмитрий вёл машину. Руки на руле, лицо неподвижное. Ни одного лишнего движения – он всегда водил так, будто управлял не автомобилем, а ситуацией. Спокойно. Расчётливо. На полшага впереди всех.

Я сидела рядом и смотрела на его профиль. Красивый. Жёсткий. Чужой.

Минуту назад я видела, как он прижимал к себе другую женщину. Минуту назад та самая Марьяна коснулась его щеки так, как касаются только своего мужчины. Не чужого. Своего.

И он не отстранился.

Тишина давила. Она забивалась в уши, в горло, под рёбра. Тишина была третьим пассажиром в этой машине, самым честным из нас троих.

Я могла молчать дальше. Могла доехать до дома. Раздеться. Лечь. Притвориться, что ничего не видела. Не слышала. Не считала сроки в голове, пока Марьяна хвасталась фигурой сразу после родов. Я могла продолжать быть правильной женой, идеальной невесткой, красивой куклой в чужом платье.

Я могла.

Но что-то внутри меня сломалось. Тихо. Как ломается замок на шкатулке, которую слишком долго держали закрытой. И всё, что я копила пять лет, хлынуло наружу.

Не слёзы. Слова.

Я повернулась к нему.

– Останови машину.

Он не отреагировал. Может, не услышал. Может, решил проигнорировать.

– Дмитрий, останови машину. Сейчас.

– Двадцать минут потерпи.

– Мне не нужно двадцать минут. Мне нужен ответ! Один. Немедленно!

Он покосился на меня. Коротко, оценивающе. Я знала этот взгляд. Так он смотрел на партнёров по переговорам, которые вдруг начинали вести себя непредсказуемо.

– Анна, мы не будем...

– Марьяна. Это она, да? Она родила тебе сына!

Молчание. Секунда. Две. Три.

Фонари мелькали за окном. Жёлтый. Жёлтый. Жёлтый. Как сигналы предупреждения, которые я игнорировала пять лет.

– Откуда у тебя...

– Я умею считать, Дмитрий. Твоя мать показала мне фото новорожденного на юбилее. А сегодня Марьяна, сидя через стол от меня, рассказывает всем, что стала мамой. Две недели назад! Сроки совпадают. И ты обнимал её сегодня, думая, что никто не видит. Но я видела. Я всегда вижу. Ты просто привык, что я молчу!

Руки на руле побелели. Он сжимал руль так, будто тот мог убежать.

– Это не то, что ты думаешь…

– Тогда объясни. Впервые за пять лет объясни мне хоть что-нибудь! Не командой. Не молчанием. Не букетом роз наутро. Словами. Человеческими словами. Ты ведь умеешь говорить? Или только шептать «не начинай»?

Он сжал челюсть. Я видела, как под кожей перекатываются мускулы. Как он держит себя. Как стена трескается, но ещё стоит.

– Да, – сказал он.

Одно слово. Тихое, тяжёлое. Как камень, брошенный в колодец.

– Да – что?

– Да, есть ребёнок.

Вот и всё. Три слова. «Да, есть ребёнок.»

Целый мир рухнул за три слова.

Можно было не ехать на юбилей. Не играть на пианино. Не сидеть за столом с этой женщиной. Можно было не жить эти пять лет. Потому что финал был написан заранее. Тремя словами.

Воздух в машине стал горьким. Или это у меня во рту стало горько. Я не могла понять, где заканчивается тело и начинается боль.

– Она... Марьяна... Это от тебя?

Пауза. Длинная, как трещина в стене.

– Это сложная ситуация.

– Сложная ситуация? Ты называешь это «сложной ситуацией»? У тебя ребёнок от другой женщины, Дмитрий! Ребёнок! Пока я пять лет ходила по врачам, пока твоя мать называла меня пустоцветом за моей спиной, пока я пила таблетки, сдавала анализы, рыдала после каждого отрицательного теста... ты делал ребёнка другой?

Голос сорвался. Я услышала себя со стороны и не узнала. Это был не мой голос. Мой голос был тихим, правильным, светским. А этот звучал как что-то живое. Раненое.

Он молчал.

– Скажи что-нибудь! Хоть что-нибудь! Ты пять лет говоришь мне двадцать слов в день, из них десять – приказы. Ну скажи! Сейчас! Когда наконец есть о чём!

Он повернулся ко мне. И то, что я увидела, испугало меня больше, чем фотография, больше, чем Марьяна, больше, чем все пять лет.

Потому что он не был спокойным. Впервые за всё время он не контролировал себя. Лицо перекосилось. Не от злости. От чего-то более страшного. Он выглядел как человек, которого поймали, загнали в угол. И который, не зная, как быть честным, решил быть жестоким.

– А что ты хотела услышать, Анна? – произнёс он медленно, каждое слово отдельно. Как пули, которые заряжают по одной. – Что я пять лет ждал? Пять лет смотрел, как ты ходишь по клиникам и возвращаешься с пустыми руками? Пять лет слушал, как мать спрашивает, когда будет наследник? Пять лет терпел?

– Терпел? Ты – терпел?

– Да. Терпел. И я устал.

«Устал.» Он устал. Он говорил это так, будто пять лет вынужденно сидел в приёмной, ожидая своей очереди. Как будто моё тело, моя боль, мои слёзы в ванной по ночам – это было его неудобство. Его дискомфорт. Его потерянное время.

– Ты устал, – повторила я тихо, потому что кричать больше не было сил. – А я? Я что делала эти пять лет? Развлекалась? Я перекроила себя ради тебя, Дмитрий. Всю. До последней нитки. Я научилась ходить, как ты хочешь. Говорить, как ты хочешь. Одеваться, как ты хочешь. Я стала твоей версией женщины. Отредактированной. Утверждённой. И пока я превращалась в твою идеальную жену, ты нашёл другую. Которая просто... родила.

Мои глаза горели. Я чувствовала, как слёзы поднимаются откуда-то из самого дна. Не из глаз. Из живота. Из того места, где должен был быть ребёнок. Где пять лет была только пустота и стыд.

– Не драматизируй, – сказал он.

И это стало последней пулей. Не самой громкой, а самой точной. «Не драматизируй.» Мужчина, который разрушил мой мир тремя словами, просит меня не драматизировать.

Я молчала, слёзы текли. Я не вытирала их – пусть видит. Пусть хоть раз увидит, что происходит, когда он «устаёт».

– Я любила тебя, – сказала я просто, без надрыва. Как говорят факт. Как говорят «сегодня среда» или «на улице дождь». – Я любила тебя так, что забыла, как звучит мой собственный голос. И ты это знал. Ты знал и пользовался. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда прикасался ко мне в темноте, а утром делал вид, что ничего не было.

Он не ответил.

Потому что отвечать было нечего. И он это знал.

Машина замедлилась. Дорога стала пустой, фонари кончились, темнота вокруг и тишина.

– Знаешь что, Анна, – он заговорил вдруг. Не ко мне. К лобовому стеклу. К темноте за ним. – Я пять лет строил эту жизнь. Каждый контракт. Каждая сделка. Каждый вечер, когда я приходил в два ночи и падал рядом с тобой. Ты думаешь, это было для кого? Для матери? Для компании?

– Конечно для них!

Он ударил ладонью по рулю. Резко. Машину качнуло.

– Ты хочешь правду? Вот тебе правда…

ГЛАВА 5

– Мне нужен сын. Не потому что мать просит, а потому что я строю империю. И у империи должно быть продолжение. Я ждал, я терпел. Я верил, что получится. Не получилось.

Каждое слово падало как гвоздь. Ровно, безжалостно. В одно и то же место.

– И ты решил проблему – нашёл ту, у которой «получится».

Он замолчал. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как щёлкает поворотник. Нервный тик машины.

– Может, нам стоит... – я начала.

– Знаешь что? – он перебил. Голос упал на октаву. Стал тем голосом, которым он разговаривал с людьми, которых собирался уничтожить. – Мне это всё надоело. Ты. Твои претензии. Твои мокрые глаза. Я вкладывал в этот брак всё, а ты не смогла сделать единственное, что от тебя требовалось.

– Единственное, что от меня требовалось? Родить?

– Наш брак был ошибкой. Я не получил самой главной выгоды с тебя, как планировал. Я строю империю, а ты не смогла дать ей будущее.

Он говорил это спокойно, деловито. Как зачитывал результаты аудита, где в графе «жена» стоял жирный минус.

– Я не инкубатор, Дмитрий…

– А я не благотворительный фонд. И никогда не обещал тебе быть верным. Мы разводимся.

Он произнёс это как ставят штамп. Без колебания, без паузы, как будто решение принято давно, а сейчас просто озвучено.

– Утром позвоню адвокату. Мне надоело, Анна. Надоели твои сцены, надоели слёзы. Я хочу нормальную семью.

Нормальную семью. Пять лет я была ненормальной. И вот теперь, наконец, вслух…

– Нормальную семью, – повторила я. – С Марьяной, которую утвердила твоя мать?

– Не твоё дело с кем.

«Не твоё дело с кем.» Я его жена. И мне говорят «не твоё дело». Как секретарше, которая сунула нос в чужую папку.

– Мать была права, с самого начала. Она говорила: эта девочка не для тебя. И я пять лет доказывал ей, что она ошибается. А ты, Анна, взяла и подтвердила каждое её слово.

Он вдавил тормоз. Машину занесло на мокром асфальте.

Темнота за окнами. Ни фонаря, ни дома, ни одной живой души.

– Выходи, – сказал он спокойно.

– Здесь? Посреди трассы? Ночью?

– Выходи из машины, Анна. Немедленно! Мне нужно побыть одному, а тебе полезно остыть. Может на холоде мозги встанут на место.

Я смотрела на него. На это лицо, которое я целовала. На эти руки, которые держали меня по ночам. На эти губы, которые только что сказали «развод», «не получил выгоды с тебя», «не твоё дело с кем».

– Ты серьёзно?

– Я всегда серьёзно. Выходи. Или я выйду сам и открою твою дверь. Выбирай.

Я выбрала.

Открыла дверь сама.

Потому что последнее, что у меня осталось, это право выйти на собственных ногах…

– А знаешь что? Можешь не звонить утром адвокату, я сама это сделаю. Прямо сейчас! И первой об этом узнает твоя мать. А потом партнёры. И акционеры моего отца.

Тишина.

Другая тишина. Не та, которую он контролировал. Та, в которой контроль потерял он.

Я увидела, как изменилось его лицо. Не сильно. Чуть-чуть. Но я знала каждый миллиметр этого лица, каждую его маску. И эта была новой, он напрягся. Пальцы на руле сжались так, что костяшки побелели.

– Ты не посмеешь, – его голос стал хриплым, нервным, чужим. Голос человека, который понял, что карта, которую он считал пешкой, вдруг стала королевой. – Анна! Всё, довольно! Ставки слишком высоки, и ты прекрасно знаешь, что наш брак не просто красивая картинка! Это...

– Знаю, – перебила я спокойно. – Но и ты знай. Я не собираюсь больше терпеть сплетни за спиной. Твою мать. Твоих любовниц. Хватит унижаться! Между нами всё кончено, Северов. Мне жаль, что я так сильно верила в тебя. А ты в меня... никогда.

Я назвала его по фамилии, и это прозвучало как пощёчина.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал он. Тише. Жёстче.

– Я уже её совершила. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.

Я вышла. Каблуки ткнулись в мокрый гравий.

Холод ударил сразу. В лицо, в грудь, в колени. Ветер рванул подол платья. Фиолетового. Изящного. Которое он для меня выбрал. Для идеального вечера в идеальном браке.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. Бентли рванул с места, обдав меня водой из-под колёс, и красные огни растаяли в темноте. Без торможения. Без оглядки. Без единой секунды сомнения.

Я стояла на обочине.

Одна.

С жемчужным колье и в шёлковом платье. Без зонта. Без верхней одежды. Всё осталось на сиденье. Без мужа, который только что выбросил меня из своей жизни так же легко, как выбрасывают чек после оплаты.

Ветер. Холод. Очень холодно.

Я задрожала, обхватив себя руками.

Темнота. И тишина такая, что я слышала собственное дыхание. Рваное, сбитое. Как у человека, который долго бежал и вдруг понял, что бежать некуда.

Я не села на землю, не опустилась. Стояла. Потому что если сяду, то, может быть, не встану.

И тогда я заплакала.

Впервые за три года.

Три года я не позволяла себе. Ни разу.

Ни одной слезы на людях. Ни одной при нём. Ни одной, когда свекровь улыбалась мне в лицо и поворачивалась к подругам с ядом. Я держала. Держала так, как женщины моего круга обязаны держать. Потому что слёзы – это слабость. А слабость – это конец.

Но сейчас некому было видеть. Ни свекрови. Ни гостей. Ни мужа. Только ночь, ветер и пустая дорога.

И я позволила себе.

Открыто. Громко. Некрасиво. Так, как плачут женщины, которым больше не нужно держать лицо.

Слёзы текли. Горячие на холодных щеках. Я не вытирала.

Вот что это такое. Любовь…

Не розы. Не колье. Не ночи, когда его тело говорило то, что губы не произносили.

Любовь – это обочина ночной трассы, мокрый ветер и пустота внутри, которая больше любого бриллианта.

Любовь – это клетка. Потому что однажды тебе показали, как красиво блестят прутья. И ты поверила, что блеск – это счастье.

А потом прутья оказались острыми.

Как бы хорошо было просто исчезнуть. Раствориться в этой темноте. Перестать существовать для всех, кто знал меня как «жену Северова», «невестку Элеоноры Аркадьевны», «ту красавицу за третьим столом».

Стереть себя, начать заново, или не начинать вовсе. Просто не быть. Не чувствовать. Не помнить, как он гладил моё плечо в темноте и как я считала эти прикосновения, будто монеты, которых всегда слишком мало.

Лучше бы мне просто взять и исчезнуть. Навсегда.

Потому что «никто» не болит. «Никто» не стоит на обочине в платье за три тысячи евро и не чувствует себя дешевле грязи под каблуками.

Я не знала, сколько прошло времени. Холод забрался под кожу и стал частью меня. Я перестала дрожать. Не потому что согрелась, а потому что тело сдалось.

И тогда я увидела свет…

Фары. Далеко, на повороте. Жёлтые точки, которые росли, приближались, наполняли темноту.

Он вернулся?

Зачем он вернулся?

Это он?!

У меня внутри вспыхнуло что-то, чего я ненавидела в себе больше всего: надежда. Глупая, жалкая надежда.

Он понял. Он не мог бросить меня здесь. Он любит меня! По-своему. Коряво. Молча. Но любит.

Фары приближались, я сделала шаг к дороге.

А потом произошло то, что навсегда изменило мою жизнь…