Текст книги "В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)"
Автор книги: Дарина Королева
Соавторы: Дана Стар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
ГЛАВА 8
ГЛАВА 8
Всё происходило как в тумане. Как в том страшном сне, из которого пытаешься выбраться, дёргаешь себя за кожу, кричишь, просыпайся, просыпайся – но ты уже не спишь. Ты внутри и выхода нет.
Меня повезли туда.
Полицейский внедорожник, мокрая дорога, мигалка, которая красила деревья синим и красным, как будто мир решил стать декорацией к собственному кошмару.
Я сидел на заднем сиденье и смотрел в одну точку. Не на дорогу, не в окно, а на свои руки. На пальцы, которые ещё несколько часов назад застёгивали ей колье на шее. Которые сжимали её бёдра, которые набирали её номер сто раз подряд, и каждый раз в ответ – тишина.
Те же руки, которые указали ей на дверь.
Мы остановились, я вышел.
Обрыв. Высота приличная. Склон уходил вниз почти вертикально, и внизу, в балке, лежало то, что когда-то было автомобилем…
Куски металла, горящая трава, чёрные пятна на камнях. Запах гари и бензина поднимался снизу, и от него перехватывало дыхание. Не от запаха. От понимания.
Я дёрнулся вперёд.
– Стойте! – спасатель схватил меня за плечо. – Склон слишком крутой! Туда нельзя!
– Я должен.
– Дмитрий Сергеевич, там работают наши люди, со снаряжением. Это опасно для жизни.
Для жизни. Какой жизни? О какой жизни он говорит, когда внизу, в этом месиве из железа и огня, может быть она.
Меня удержали. Физически. Двое. Я, который одним словом останавливал конвои и замораживал миллиардные сделки, не мог вырваться из рук двух мужиков в оранжевых жилетах.
Потому что силы ушли. Все. Разом. Как вода из пробитого бака.
Спасатель поднялся из ущелья по верёвке, в руках – блестящая сумочка. Знакомая. Маленькая, с золотой застёжкой. Я подарил её ей совсем недавно…
– Там два тела, – сказал он. Голос ровный, профессиональный. Человек, который видел это не в первый раз. – Зажаты металлом, сгоревшие, опознание невозможно на месте. Вот что мы нашли рядом с обломками.
Он протянул мне сумочку.
Я взял.
Открыл.
Внутри – её помада. Тот самый оттенок, который делал лицо холоднее. Пудреница. Карточка клиники, куда мы ездили на ЭКО, и телефон.
Я достал его. Экран – в огромной трещине, как паутина. Но работал.
Я нажал кнопку.
Экран загорелся.
И я увидел фотографию…
Она и я. Она обнимает меня. Нежно. Так нежно, что у меня перехватило горло. А на моих губах – улыбка. Редкая, секундная. Которую я позволял себе только в самые тихие моменты рядом с ней. Когда думал, что никто не видит.
Она видела, она сфотографировала, она поставила себе на заставку, она носила мою улыбку с собой. Каждый день. Каждый раз, когда доставала телефон.
Она смотрела на мою улыбку и, наверное, верила, что этот мужчина, который улыбается так, как будто наконец перестал быть Северовым, существует. Что он настоящий. Что однажды он останется таким навсегда.
У меня подкосились ноги.
Потемнело. Сначала по краям, потом целиком. Земля поехала куда-то вбок, и последнее, что я помню, прежде чем мир погас – её лицо на экране. Улыбающееся, живое. Рядом с моим…
***
Я очнулся.
Белый потолок, белые стены, капельница в руке. Мониторы. Тихое пиканье, от которого хотелось сорвать все провода и разбить всё вокруг.
Частная клиника и палата для тех, кому не положено болеть на людях.
Это был первый раз в моей жизни, когда я оказался в больнице. Первый. За тридцать пять лет. Даже после того выстрела я отказался от госпитализации. Перевязали в машине, и я поехал на следующую встречу. Железное здоровье, железная воля. Железный Северов, которому не положено ломаться.
Но я сломался…
Не от пули, не от болезни, не от врага. А от фотографии на треснувшем экране. От улыбки, которую я позволял себе так редко, что она стала для неё сокровищем.
Я умел контролировать всё – пульс, давление, вес, сон, эмоции, людей, деньги, время. Я контролировал империю, но не смог уберечь единственного человека, который делал меня живым.
Телефон на тумбочке вибрировал – Марьяна. Её имя на экране. Снова. И снова. Я не отвечал. Мне нечего было ей сказать, мне нечего было сказать никому.
Дверь открылась.
Мать.
Она вошла тихо, без своей обычной энергии, без фасада. Впервые я видел её такой: лицо серое, без помады, волосы собраны наспех. Она села на стул рядом с кроватью, взяла мою руку. Молчала.
И я понял, что это конец…
Потому что моя мать молчит только тогда, когда слова, которые она должна произнести, тяжелее всего, что она произносила раньше.
– Сынок. – Голос тихий, почти ласковый. Тот голос, который я слышал в детстве, когда падал и разбивал колено, и она на три секунды переставала быть Элеонорой Аркадьевной и становилась просто мамой. – Мне очень жаль. Прости… Прости за то, что я сейчас скажу. Но когда-нибудь придётся. И лучше сейчас, чем потом...
Она сжала мою руку.
– Ты сильный, ты всегда умеешь держаться. Но то, что я скажу... Ты должен быть готов.
– Говори.
– Анна... действительно погибла. Её подобрал попутчик. А потом... авария. Машина сорвалась с обрыва и горела. Следствие подтвердило – сделали ДНК.
ДНК. Три буквы. Три буквы, которые поставили точку.
Я молчал. Смотрел в потолок. Белый, чистый, стерильный потолок, на котором не было ни единого пятна. И думал: вот так выглядит пустота. Не чёрная, а белая, клиническая. С запахом антисептика и тихим пиканьем монитора.
– Ты ошиблась, мама, – сказал я.
– В чём?
– Я не сильный. Больше нет. Всё, на чём держалась моя сила, моя воля и моя броня, разбито… Навсегда.
Она молчала.
– Я любил её больше жизни, – сказал я. И впервые это было вслух. Впервые за тридцать пять лет я произнёс слово «любил» не в контексте сделки, не в контексте стратегии, не в контексте фамилии. Просто, как факт, как приговор. – А значит, без неё нет смысла жить…
Мать убрала руку. Встала, вышла, не сказала ни слова. Потому что на это у неё не было слов.
***
Меня выписали через три дня, и я вернулся домой.
Особняк встретил меня тишиной. Тишиной, которая раньше казалась мне порядком, а теперь стала приговором. Раньше эта тишина означала: всё под контролем. Теперь она означала: её нет.
Я поднялся в спальню и остановился на пороге…
Всё было на месте, всё было так, как она оставила. Как будто вышла на минуту и сейчас вернётся.
На кресле – бежевое платье. То самое, с юбилея. Она бросила его, когда готовилась к благотворительному вечеру. Не повесила в гардероб. Просто кинула на спинку кресла, и оно лежало там, сохранив форму её тела. Вмятина на ткани, где были её плечи, складка на талии.
Я подошёл, тронул. Ткань была холодной, но мне показалось, что от неё пахнет ею. Этим запахом, который я узнал бы среди тысячи. Тонкий. Чистый. Как первый снег на воде…
На туалетном столике стоял флакон духов. Открытый. Она торопилась и забыла закрыть. Капля на горлышке уже высохла, но запах ещё жил. Я наклонился и вдохнул…И мне пришлось схватиться за край стола, потому что мир снова поехал.
Её щётка для волос. С несколькими волосками. Её крем, её книга на тумбочке, с закладкой на сто тридцать второй странице. Она никогда не дочитает…
Фортепиано внизу, в гостиной. Закрытая крышка. Клавиши, которых больше никто не коснётся так, как касалась она. Пальцы, которые говорили то, что губы молчали… Теперь молчит всё.
Я стоял посреди спальни и смотрел на дверь. И ждал.
Сейчас она войдёт. После душа. Как всегда. В это время. Волосы мокрые, завёрнуты в полотенце. Халат. Босые ноги по паркету. Она сядет на край кровати, посмотрит на меня и спросит: «Как прошёл твой день?»
А я отвечу. Не сухо, не одним словом. Я расскажу ей всё. Про утреннюю встречу, которая пошла не так. Про человека, который разозлил меня, и про другого, который удивил. Про то, что я думал о ней в машине по дороге домой. Что хотел позвонить, но не позвонил, что хотел сказать «скучаю», но не сказал. Про все невысказанные слова, которые копились годами и теперь некому отдать.
Я расскажу ей всё.
Но дверь не открывалась…
Я опустился на пол. Прислонился спиной к кровати. Сидел и смотрел на эту дверь.
Минуту. Пять. Десять.
Она не пришла…
И не придет больше никогда.
***
Похороны.
Самый тяжёлый день. Нет. Тяжёлых дней больше не существует. Есть только один непрерывный день, который начался на той обочине и не закончится никогда.
Закрытый гроб, белые цветы, фотография на подставке. Не в чёрной рамке, а в серебряной. Потому что чёрное – это траур, а серебряное – это она. Холодное и красивое…
На фотографии она улыбалась. Улыбкой, которую надевала для людей. Правильной. Светской. Безупречной. Мне хотелось заменить её на другую – на ту, которую я видел только в темноте, когда она думала, что я уснул, и позволяла себе быть настоящей.
Но той фотографии не существовало, потому что я никогда не снимал её настоящую. Не додумался.
Люди приходили, говорили слова. Я не слышал. Стоял в чёрном костюме и смотрел на гроб, и всё внутри меня кричало: это неправильно! Это ошибка! Она не может там быть! Она только что играла на пианино, только что смотрела на меня через зал, только что сказала «чудовище»...
Гроб опустили. Земля. Глухие удары комьев о крышку. Каждый удар – как по рёбрам, как по тому месту, где она когда-то лежала, прижавшись, и я слушал её дыхание…
Земля закрыла всё.
И тогда подошла мать.
– Дмитрий, – она встала рядом. Чёрное пальто, чёрные очки, лицо как из камня. – Марьяна постоянно звонит, спрашивает о тебе, волнуется. Ты давно не заезжаешь к ней и к сыну…
Я молчал. Смотрел на свежую землю.
– Я всё понимаю, – продолжала она. – Но нужно двигаться дальше, жить настоящим. В конце концов, есть и её вина в том, что произошло… Она сделала то, чего не должна была. Не должна была уходить, не должна была садиться к чужому человеку в машину. Она должна была молчать и мириться с любым твоим словом. Такие правила.
Она помолчала.
– Ты должен подумать о Марьяне, о своём наследнике. Вы должны стать семьёй, ты женишься на ней.
Её слова долетали до меня как из пещеры. Глухие. Далёкие. Лишённые смысла, как звуки языка, который я когда-то знал, но забыл.
Я развернулся и ушёл. Не дослушав, не ответив, не посмотрев на неё. Просто ушёл.
По мокрой аллее, мимо людей в чёрном, мимо машин, мимо всего, что когда-то составляло мою жизнь и больше не значило ничего.
Сел в машину, повернул ключ, вдавил газ.
Стрелка спидометра поползла вправо – как тогда, в ту ночь, по той же дороге, по тем же километрам.
Дорога превращалась в размытую полосу. Фонари, деревья, знаки – всё сливалось в одну серую ленту. Я смотрел вперёд и не видел ничего, потому что всё, что стоило видеть, уже закопали.
Всё потеряло смысл.
Империя. Фамилия. Деньги. Контракты. Наследник. Мать. Марьяна. Всё это было словами на бумаге, которая сгорела вместе с машиной на дне того обрыва…
Я разогнался ещё сильнее и понял, что мне всё равно, чем это закончится.
А потом мир резко перевернулся.
Удар, скрежет, стекло. И… темнота.
ГЛАВА 9
ГЛАВА 9
Анна
Фары приближались, и я сделала шаг к дороге…
Глупый, отчаянный, собачий шаг навстречу свету, потому что в темноте больше нельзя было оставаться ни секунды. Темнота пахла им. Его словами. Его молчанием. Его «выходи из машины, Анна, немедленно».
Свет ослепил – машина летела прямо на меня!
Визг тормозов, я отпрянула назад, запнулась о гравий, потеряла равновесие. Сумка слетела с плеча и упала где-то в темноту, я даже не заметила. Потому что из машины выскочил кто-то, и на секунду мне показалось, что это он… Что он вернулся! Что сейчас он скажет что-нибудь, что склеит мир обратно!
Но силуэт был другой – ниже, легче, быстрее.
– Аня?! Аня, это ты?! Господи...
Агата?
Моя сестра! Моя старшая сестра, которая с шести лет дралась за меня на детских площадках и с тринадцати разговаривала с моими обидчиками так, что те потом неделю ходили по стеночке.
Агата, которая однажды приехала ко мне в школу и сказала учительнице, оскорбившей меня при классе: «Вы обидели не ту девочку. Потому что у этой девочки есть я!»
Она подлетела ко мне и обняла – крепко, тесно, по-детски, как обнимались в детстве, когда одной было страшно, а вдвоём уже нет. И я вцепилась в неё и поняла: вот он, первый момент за весь этот вечер, когда мне разрешили не держаться.
– Ты ледяная, – Агата стянула с себя кожаную куртку, набросила мне на плечи. Тёплая, пахла её духами, её силой и пробуждала самые дорогие сердцу воспоминаниями. – Ты вся мокрая! Что он с тобой сделал? Где он? Где этот...
– Уехал, – сказала я.
– Уехал?! Бросил тебя здесь?! Ночью?! На трассе?! Какой же зверь! Какой подонок!
Она не кричала. Агата никогда не кричала. Она говорила тихо, и от этого было страшнее, чем от любого крика. Потому что когда Агата говорит тихо, значит, внутри неё уже работает механизм, который не знает слова «простить».
– Сядь в машину, быстро. Мы уезжаем.
Она довела меня до своей Мазды. Открыла дверь, усадила, включила печку на полную. Достала из бардачка шоколадку и всунула мне в руки.
– Ешь и не спорь. Сахар надо поднять в крови, потом разберёмся с остальным.
Я откусила, шоколад был горький, как и всё сегодня.
– Как ты меня нашла?
– Ты мне звонила перед тем, как уйти с вечера. Помнишь? Рассказала про свекровь, про фото, про эту Марьяну, которая родила внука прямо в день рождения его мамочки. Как будто подгадала, сучка. Я помчалась к ресторану, но тебя уже там не было. Звонила, звонила. Потом поехала по трассе в сторону вашего дома и увидела тебя. В последний момент. Чуть не сбила, если честно.
Она помолчала.
– Чуть не сбила свою сестру на пустой дороге ночью, потому что какой-то подонок в костюме за двести тысяч решил, что можно выкинуть живого человека на обочину, как окурок из окна.
– Агата, не надо сейчас...
– Запомни одну вещь, Анечка. Мужчина, который способен оставить женщину ночью на пустой дороге, способен на что угодно. И это не любовь, это даже не привычка – это диагноз. Его диагноз, не твой. Который однажды сам его и закопает…
Эти слово укололи в самую душу – такие сильные, такие резкие и такие правильные.
Я закрыла глаза, прижалась виском к холодному стеклу. Машина тронулась, дорога побежала назад и вместе с ней побежала моя старая жизнь, оставаясь позади, как декорации, которые разбирают после спектакля.
– Куда мы?
– Скоро узнаешь.
***
Домик на озере…
Маленький. Деревянный. С панорамными окнами, за которыми чёрная вода и чёрное небо сливались в одно. Мы приезжали сюда с мамой, когда я была маленькой. А потом, когда мамы не стало, приезжали вдвоём с Агатой. Это было наше место. Единственное место в мире, которое не принадлежало ни Северовым, ни отцу, ни кому-то ещё. Только нам.
Агата открыла дверь, включила свет. Запахло деревом, озёрной сыростью и чем-то из детства, чему нет названия. Может быть, безопасностью.
– Душ. Потом плед. Потом разговор, – скомандовала она. – Именно в таком порядке.
Я встала под горячую воду и простояла долго. Смывала с себя этот вечер. Запах его парфюма на шее, прикосновения, слова.
Вода текла, и мне казалось, что она уносит куски меня. Те куски, которые принадлежали ему. Которые я создала для него, которые больше не нужны.
Когда я вышла, Агата уже разожгла камин и ждала на диване с двумя кружками мятного чая, как делала мама.
Я села рядом, она укрыла меня пледом – клетчатым, который лежал здесь, наверное, с девяностых. Мы сидели перед огромными окнами. За стеклом озеро. Тёмное, тихое, бесконечное.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– Что ты есть, что ты всегда вовремя…
Агата отпила чай и посмотрела на меня. Без жалости, без сочувствия – с чем-то другим. С тем выражением, которое я знала с детства. Так она смотрела, когда я падала с велосипеда и ревела: не плачь, вставай, поехали дальше.
– Помнишь, как ты в семь лет полезла на крышу сарая, а лестница упала? – спросила она вдруг.
– Помню. Ты пришла и сказала: прыгай, я поймаю.
– И поймала.
– И поймала, – я улыбнулась. Впервые за этот вечер.
– А помнишь, как мама водила нас сюда ловить светлячков? Ты собирала их в банку и плакала, когда они гасли. А мама сказала: «Светлячки не гаснут, Анечка. Они просто перестают светить для тех, кто перестал верить.»
Я сглотнула. Мама… Она ушла, когда Агате было восемнадцать, а мне четырнадцать. Долго болела. Тихо, как болеют женщины, которые не хотят быть обузой. Просто однажды утром её кровать была пуста, а в доме стало слишком чисто. Как будто кто-то протёр мир влажной тряпкой и стёр из него всё живое.
– Я скучаю по ней… – сказала я.
– Я тоже.
– Она бы знала, что мне делать.
– Она бы сказала то же, что скажу я: ты очень сильная. Просто ты привыкла быть сильной для других, а для себя забываешь. В тебе столько упрямства, что ты пять лет терпела невозможное и не издала ни звука. Это не слабость – это стержень. Просто ты его используешь, чтобы держать чужие стены, а свои оставляешь без опоры. Хватит быть фундаментом для чужих домов. Построй наконец свой.
Агата поставила кружку на пол и повернулась ко мне.
– Слушай меня. Я знаю, тебе сейчас кажется, что мир рухнул, что без него ты ничего, что вся твоя жизнь была в нём, и без него ты пустое место. Так вот – это враньё, это его враньё. Которое он вкладывал в тебя пять лет, пока выбирал тебе платья и решал, что тебе есть на завтрак. Ты не пустое место, Аня. Ты целая вселенная. Просто кто-то убедил тебя, что ты помещаешься в коробку…
Она говорила это без пафоса, без надрыва. Просто и твёрдо, как говорят вещи, в которые верят всем телом.
Агата всегда была такой. Старшая. Боевая. Та, которая порвёт любого за младшую и не будет извиняться. Та, которая отшила взрослого мужика, пристававшего ко мне на улице, одной фразой, от которой тот побледнел и ушёл. Та, которая после маминых похорон не плакала ни разу. Не потому что не хотела, а потому что я плакала, и кто-то должен был держать.
Она всегда держала. За нас обеих.
– А ты? – спросила я. – У тебя всё хорошо? Ты так давно не приезжала, ты говорила, что уехала за границу с семьёй...
Что-то промелькнуло по её лицу – быстро, как тень от птицы. Секунда, потом она улыбнулась.
– У меня всё отлично, просто дела… Расскажу потом. Сейчас мы говорим о тебе.
Она соврала. Я почувствовала это, но не стала давить. Потому что Агата говорит правду только тогда, когда сама решит. Раньше из неё ничего не вытянешь.
Мы проговорили всю ночь. О маме, о детстве. О том, как Агата разбила мячом окно соседу и с абсолютно невинным лицом убедила его, что это сделал ветер. О том, как мама пекла яблочный пирог каждое воскресенье, и вся кухня пахла корицей. О том, как мы лежали на этом самом диване втроём, и мама читала вслух, а за окном шёл дождь, и это был весь мир, который нам был нужен.
Я не заметила, как на душе стало чуть легче. Не хорошо. Не нормально. Просто чуть менее невыносимо. Как будто кто-то приоткрыл окно в комнате, где нечем дышать. Не распахнул. Приоткрыл. Но этого хватило.
Ближе к рассвету мы замолчали. Смотрели, как небо меняет цвет, как темнота отступает, нехотя, медленно, как отступает боль, когда начинает действовать лекарство. Озеро посветлело, стало серым, потом серебряным. Потом на горизонте появилась полоска, розовая, нежная, как шрам, который заживает.
– Красиво, – сказала я.
– Рассветы всегда красивые, – ответила Агата. – Потому что они происходят после самой тёмной части ночи. Запомни это, Аня. Когда тебе будет казаться, что темнее уже некуда, вспомни: именно в этот момент начинается рассвет…
Я хотела остаться здесь навсегда. В этом домике, с этим пледом, с этим видом. Не возвращаться туда, где платья на плечиках, и колье в бархатных футлярах, и тишина, которая убивает.
Но мне придётся вернуться. Впереди развод, и я приняла решение.
Затем закрыла глаза и не заметила, как уснула...
ГЛАВА 10
– Аня! Аня, проснись! Быстро! Ты не поверишь, что происходит!
Я открыла глаза. Агата стояла перед телевизором. Лицо белое, пульт в руке, она прибавила громкость.
Экран. Новости. Красная строка бежит внизу и заголовок крупными буквами.
«ТРАГИЧЕСКАЯ ПОТЕРЯ СЕМЬИ СЕВЕРОВЫХ»
И моя фотография на весь экран. С благотворительного вечера. Бежевое платье, жемчужное колье… Правильная улыбка.
«Анна Северова, супруга известного бизнесмена Дмитрия Северова, погибла в автомобильной аварии на федеральной трассе...»
Кадры. Спасатели на склоне, обрыв. Сплющенная, обгоревшая машина на дне. Чёрный дым. И крупным планом – моя сумочка. Блестящая, с золотой застёжкой, которую я потеряла на обочине.
У меня перехватило дыхание, Агата крепко сжала мою руку.
– Дыши, – сказала она. – Дыши, Аня. Смотри!
Следующий кадр – Дмитрий...
На склоне, стоит и смотрит вниз. Лицо, которого я не видела никогда – не каменное, не контролируемое. Разрушенное. Как здание после бомбёжки, в котором ещё горит свет, но стен уже нет.
К нему подбегает журналист с микрофоном. Охранник грубо останавливает. Рядом появляется свекровь. Чёрное пальто, тёмные очки, лицо из мрамора. Охранник уводит их обоих.
«Без комментариев.»
Телевизор продолжал говорить. Следствие. Попутчик. Заснул за рулём. Машина сорвалась с обрыва и сгорела. Рядом с обломками найдены документы Анны Северовой. Тела не подлежат опознанию, поэтому проводится экспертиза ДНК.
Я сидела на диване, завёрнутая в клетчатый плед, с кружкой остывшего чая, живая, целая, с бьющимся сердцем. И смотрела, как по всем каналам сообщают о моей гибели.
– Попутчик подобрал мою сумку, – сказала я медленно, складывая картину по кусочкам. – Она слетела на обочину, когда ты приехала. Блестящая, дорогая. Он, наверное, решил, что это находка. Положил к себе в машину. А потом заснул за рулём...
Агата молчала, смотрела на меня, ждала.
– Это знак, – сказала я.
– Аня...
– Это знак, Агата. Судьба. Случайность, которая случайностью не бывает. Анна Северова погибла, пусть она останется мёртвой!
Я посмотрела на экран. На свою фотографию в углу, с чёрной рамкой, которую уже успели добавить.
– Мою настоящую жизнь у меня отобрали давно. Светские рауты не для меня, я пять лет жила в чужом теле, была красивой куклой с несчастной душой. И эта кукла только что сгорела. Вместе с сумочкой, документами и фотографией правильной жены.
Я повернулась к Агате.
– Пусть она сгорит, а я начну новую жизнь…
Агата молчала. Секунду, две, три. Потом кивнула.
– Он тебя не отпустит, – сказала она не спрашивая, а констатируя. – Ты это знаешь. Развод с Северовым – это война. С его адвокатами, его деньгами, его матерью. Он будет тянуть, угрожать, давить. Ты будешь ходить по судам годами и каждый раз видеть его лицо.
– Я знаю.
– И только смерть тебя от него освободит.
– Я знаю.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на озеро, которое теперь было золотым от утреннего солнца.
– Хорошо, – сказала она тихо, решительно. Голосом, который я знала с детства. Голосом, после которого вещи начинали происходить. – Я помогу, сохраню тайну, займусь документами. Сделаем тебе новое имя. Может, изменим внешность. Я знаю людей.
Она повернулась ко мне.
– Пока тебе нужно побыть здесь – отдохнуть, попытаться дышать. А мне нужно ехать. На похороны… И сыграть убедительно. Дать интервью, что это правда ты, порыдать перед камерами, и… расцарапать этому ублюдку лицо от твоего имени.
Она улыбнулась. Агата всегда улыбалась, когда шла на войну.
– Агата... Спасибо за всё. Что ты есть, что ты всегда на моей стороне… Спасибо, сестрёнка.
– Я на твоей стороне не потому что ты просишь, а потому что ты моя сестра. А за сестру я порву любого, даже если у него фамилия Северов и нефтяная компания.
Она крепко меня обняла. Как тогда, когда лестница упала, и я стояла на крыше сарая, и она сказала: прыгай, я поймаю.
Я прыгнула. И она поймала. Снова.
***
Агата уехала, я осталась одна. В домике на озере, с клетчатым пледом, с тишиной, которая впервые за пять лет была не враждебной. Не той тишиной, которая означала «он недоволен», а той, что означала «ты в безопасности».
Три дня я почти не двигалась. Спала, пила чай, сидела у окна и смотрела на воду. Озеро менялось каждый час – серое, голубое, зелёное, золотое на закате. Чёрное ночью. Как живое существо, которое дышит рядом и не требует ничего взамен.
Я думала о нём. Конечно, думала. Как можно не думать о человеке, которого любила пять лет? Который был моим воздухом, моей болезнью, моей клеткой и моим единственным окном в этой клетке?
Я думала о том, что он сейчас чувствует. Верит ли, что я погибла. Плачет ли. Может ли Дмитрий Северов плакать?
И тут же ненавидела себя за то, что думаю о его слезах, потому что он не думал о моих, когда выкидывал меня на обочину.
Всё было бы идеально.
Новая жизнь, новое имя, новый шанс.
Если бы на третий день меня не начало сильно тошнить…
Сначала я списала на стресс. Потом на отравление. Потом на то, что ела одни крекеры трое суток.
Но тошнота не проходила. Каждое утро. Каждое утро одинаково. И что-то внутри, что-то, что я не хотела признавать, уже знало ответ.
Я доехала до ближайшей аптеки в соседнем посёлке, купила тест. Вернулась в домик и закрылась в ванной.
И… Две полоски.
Я сидела на полу ванной, смотрела на маленький белый предмет, который только что перевернул мой мир во второй раз за неделю.
Две полоски. Чёткие. Яркие. Бесспорные.
Пять лет пустоты, врачей, анализов, слёз. Пять лет, пока свекровь называла меня пустыней за моей спиной. Пять лет, пока Дмитрий молча ждал наследника, а я молча ненавидела своё тело за то, что оно не может дать ему то единственное, что он хотел.
И вот сейчас, когда я сбежала, когда меня считают мёртвой, когда я наконец свободна.
Две полоски...
Я засмеялась. Тихо. Потом громче. Потом заплакала. Потом снова засмеялась. Потому что жизнь, оказывается, обладает чувством юмора, от которого хочется одновременно обнять весь мир и разбить зеркало.
Ребёнок. Его ребёнок. Мой ребёнок. Наш.
Наследник, которого он ждал пять лет, которого искал в другой женщине. Ради которого меня предал…
А он рос во мне всё это время. С того самого вечера, когда мы были вместе в последний раз, когда он прикасался ко мне в темноте, и его руки говорили за него, потому что губы не умели.
Ирония. Жестокая, прекрасная, невозможная ирония.
Я прижала ладонь к животу.
– Ну, здравствуй, – прошептала я. – Ты выбрал худшее время на свете. Или лучшее. Я пока не разобралась…
Две полоски на тесте. И целая жизнь, которую нужно теперь не просто начать заново, а начать ради кого-то.
Анна Северова погибла.
Но внутри меня начиналась новая. Буквально и вопреки всему.
