Текст книги "Спасти шпиона"

Автор книги: Данил Корецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Носков взял со стола недопитый бокал рому, пригубил. Вздрогнул, когда из телевизора донесся пьяный девичий визг.

– Но ведь есть какие-то ограничения… физиологического, так сказать… свойства… – произнес он уже не враждебным, а примирительным, почти дружеским тоном. – Возраст, понимаете, все такое…

– Вы уж простите за грубость, дорогой Иван Семенович, – перебил его Сперанский. – У вас не стоит, что ли?

Краска проступила сквозь желтые пергаментные щеки Профессора, он тяжело вздохнул.

– Ерунда! Сейчас столько препаратов, причем не химия, нет, натуральные вещества, например, кора африканского дерева! А главное, стоит или не стоит – это состояние души. Например, у меня стоит на все: на еду, на работу, на успех. На жизнь стоит. Ну и на девок, это само собой… У меня даже на этого подонка, на шпиона, которого мы помогаем вычислить, на него даже стоит! А я его, гада, вы уж мне поверьте, обязательно выведу на чистую воду, возьму за глотку и трахну! И получу удовольствие! И премиальные в придачу!.. Вам когда-нибудь платили, Профессор, за то, чтобы вы кого-то трахнули?

Сперанский уже не стоял, он мерил кухню широкими шагами, размахивая бутылкой светлого рома. Вспомнив в какой-то момент о ней, он остановился у стола, налил себе и Носкову.

– А вы, Иван Семенович?.. Посмотрите на себя, вы даже пьете, словно мастурбируете украдкой. И за работой я вас видел – вуайеризм чистой воды… Простите за прямоту, коллега, вы просто дохлая курица, поэтому и результаты у вас снижаются. Честно скажу – от вас толку ноль! Что вы делали у Ардона? Жрали. Что вы делали у Рыбаченко? Опять жрали. Я работал – вы жрали. И, главное, что жрали-то? Казенный рассольник! Ну, как вам не стыдно!..

Сперанский вдруг спохватился, достал из кармана давно уже пиликающий телефон, одновременно глянул на часы, потом пристально – на застывшего с бокалом в руке Носкова.

И добавил, выставив значительно палец:

– Я вас научу жизнь любить, Иван Семенович! Никуда вы у меня не денетесь!.. Алло! Вас слушают!

Разговаривая по телефону, Сперанский вышел в коридор, его голос постепенно затихал, удаляясь в гостиную, спальню или еще дальше. Профессор остался один. Он заглянул в бокал, хмыкнул. Выпил одним длинным глотком. Поднял глаза. Моргнул. И, уже не таясь, стал наблюдать за происходящим на экране. Мелькнувшее было возбуждение давно исчезло, но он чувствовал, что оно может вернуться…

Все это было настолько непривычно… Морщинистое лицо разгладилось, рот приоткрылся, над верхней губой выступили капельки пота, словно он сидел в парилке; постепенно начала трястись голова – мелко-мелко, кажется, она стала слишком тяжелой для его тощей шеи…

Из передней вдруг донесся шум, словно роняли какие-то то ли коробки, то ли сумки, громко и весело хлопнула дверь, раздался звонкий смех. В следующую секунду на пороге кухни возник сияющий Сперанский в сопровождении трех девушек, нет, девочек – лет четырнадцати-пятнадцати. Две были в выношенных пальтишках, а третья – плотная и коренастая в коротенькой, явно не по сезону, куртке. Все трое подталкивали друг друга и возбужденно хихикали.

– А вот и девчонки! – радостно проорал Сперанский, сразу помолодевший лет на двадцать. – Гусарр-ры, встать, смирно!!.. Оп-па!

Носков едва не упал со стула. К такому повороту событий он оказался совсем не готов! Сперанский, развратный гад, что же такое он делает? Должен был предупредить хотя бы… Если бы не выпитые вино и ром, Профессор бы просто выскочил в прихожую, схватил пальто, шляпу и убежал. А может, мелькнувшее на миг возбуждение удерживало его подобно якорю…

– Иван Семенович, что застыл, не видишь: у нас гости! – голосом профессионального конферансье торжественно объявил Иван Ильич. – Узнаете Леночку? А Катю? А это их подруга, она у меня впервые… Как тебя зовут? Надя? А чего такая хмурая? Не хмурая, говоришь? Ну и полный порядок… А я Ваня, и это Ваня… Ба, оказывается, мы тезки, ха-ха-ха… Да вы раздевайтесь, раздевайтесь!

Гостьи, не церемонясь, сбросили на стулья верхнюю одежду, тут же стянули сапоги, на кухне запахло мокрыми ногами. Лена и Катя оказались без юбок, в одних колготках с грубо зашитыми стрелками. Носков стрелками не интересовался: надев очки, он рассмотрел, что под колготками не было белья. Сквозь потертую лайкру откровенно просвечивали голые ягодицы и бритые лобки.

– А шампанское будет? А мартини? – Рыжая Лена наклонилась и обняла обществоведа за плечи. Он попытался отстраниться, но рыжая не отпустила.

– Ну, что ты как не родной? – Мягкие влажные губы прижались к холодной пергаментной щеке. Отчетливо послышался запах дешевого алкоголя…

«Как же они ехали по городу, без одежды? – недоумевал Профессор, чувствуя, как его затягивает какой-то нелепый и бесстыжий круговорот, закручивающийся в квартире известного литератора. – И холодно, и видно все, особенно в метро, на эскалаторе… Не могли же они раздеться в подъезде, перед тем как войти?..»

Этим вопросом, а особенно поиском ответа на него он пытался удержаться на краю стремительной воронки времени, чтобы сохранить шанс выскочить из такого заманчивого и вместе с тем пугающего водоворота.

– А я виски хочу! – кричала Катя, которая сидела на коленях у Сперанского и целовала его взасос. Кофточку она успела снять, а теперь толстые пальцы писателя нетерпеливо расстегивали ее бюстгальтер. – Надя, ты пила виски?

– Я все пила! – презрительно скривила губы коренастая.

Она не раздевалась, ни к кому не лезла, только внимательно осматривалась по сторонам, и Носков безошибочно определил, что она здесь старшая.

– Берите в баре, девочки! Что хотите: виски, ликер, коньяк! – Сперанский был наверху блаженства. – Не жмись, Профессор, расслабься, они сами все сделают!

«Вот что такое богема!» – то ли с осуждением, то ли с восторгом подумал обществовед и, махнув рукой, перестал тормозить время, с головой нырнув в бурный вихрь удовольствий.

Как-то незаметно все оказались в гостиной. Носков, уже без сорочки, майки и носков, зато с бокалом коньяка, сидел на ковре, в дурацкой позе человека, только что свалившегося с третьей полки плацкартного вагона. Будто соревнуясь в громкости, гремели телевизор и музыкальный центр, сильно пахло потом, голые Лена и Катя с хохотом стягивали его мятые брюки, из-под которых постепенно выползали сизые полушерстяные кальсоны. Надя куда-то исчезла, а Сперанский, тоже совершенно голый, развалившись на диване, хохотал, хлопал в ладоши и показывал напарнику большой палец.

Профессор, зная, что на коленях кальсоны протерлись до дыр, стеснялся и пытался помешать раздеванию, но очень скованно, потому что вначале не решался дотронуться до девочек, которые, оказывается, имели удивительно развитые для их возраста формы. Потом все же решился и дотронулся – на удивление, ему понравилось…

Катя, знаками, предложила выпить на брудершафт, забрала у него бокал и вручила свой. «До дна!» – не услышал, а прочел он по пухлым губам, отметив, что девочка похожа на хомяка и учится, самое большее, классе в восьмом, хотя наверняка не знает, в каком году был второй съезд РСДРП… Потом пухлые губы приблизились к его рту, и поцелуй, тоже на удивление, оказался очень приятным. Сегодня вообще выдался удивительный вечер: случайно сорвалась встреча с Катрановым, Сперанский случайно пригласил его в гости, случайно пришли девчонки, случайно он не убежал, а остался… Сплошные удивления!

«Время искать и удивляться», – сквозь туман вспомнил доцент Носков телепередачу советской поры. Впрочем, то, что предначертала ему судьба, он уже нашел, и удивляться тут было особенно нечему…

* * *

Окна кухни ярко освещены. Но на свежем снегу – опять намело, будто и не чистил, – никаких следов: ни человеческих, ни автомобильных. Сергей напрягся было, но тут же вспомнил, что сам забыл выключить свет. Сорвался – вылетел, как ошпаренный! А сейчас еще хуже: руки дрожат, зубы мелко постукивают, приходится намертво сжимать челюсти, – идет «отходняк» после стресса. Сеанс связи – это сильнейший стресс: в такие моменты стоишь, как голый, именно сейчас тебя могут поймать за руку…

Он загнал машину в гараж. Вышел через внутреннюю дверь в подвал. Когда рука легла на выключатель, вспомнился давний сон, сердце ёкнуло: вдруг не включится? Включился. Он прошел через подвал, попутно отметив, что окна изнутри покрылись легкой испариной: где-то все-таки просачивается влага. Прошел через мастерскую и спортзал. Вышел в прихожую. Прислушался. Тишина не понравилась своими оттенками. Достал из тайника за обшивкой заряженное ружье, снял ботинки и в носках, стараясь не шуметь, обошел дом. Никого и ничего. Крикнул, выставив стволы: «Есть кто? А н у, выходи!» Тишина. Причем нормального оттенка. Никого нет. Один он.

«Погоди, а Света? До сих пор не приехала, что ли? Ну и переговоры у них пошли…»

Половина двенадцатого.

Телефон жены не отвечал. Спать не хотелось. По крови гулял даже не адреналин, а какой-то мутный его заменитель, ядовитый и мерзкий. Сергей не знал, чем перебить этот вкус. Он посидел перед телевизором, потом решил, что надо выпить чего-нибудь крепкого. Но только не здесь.

Он поднялся наверх, толкнул дверь. Верхний свет включать не хотелось, включил подсветку. Обитая шотландкой огромная комната с дорогими утесами и редкими горными хребтами аудиоаппаратуры, увешанная старыми постерами с изображением давно умерших кумиров, – остров его молодости, его любимая комната, выступила из темноты мягко и вкрадчиво, как профессиональный убийца. Тьфу-тьфу-тьфу…

Мигунов застыл на минуту, не убирая руку от выключателя, словно вспомнил что-то важное. Потом направился к бару. Нет, сперва зарядил в «вертушку» виниловый диск Пресли, раритетную сорокапятку «All Shook Up», декабрьский тираж пятьдесят седьмого года. Это сравнительно недавнее приобретение, недавнее и недешевое, а вот ту пластинку, что он купил с рук у какого-то иностранца в семьдесят второмм, отдав скопленные за год то ли сорок, то ли пятьдесят рублей, жуткая сумма по тем временам, – ту пластинку разбил маленький Родька. Жалко. До сих пор жалко. Раритет – это, конечно, хорошо, и аппарат у него сейчас, который курсанту Мигунову даже не снился, – Элвис здесь как живой, дышит, слышно, как связки сокращаются… Но уже не то.

Сергей налил себе полный стакан виски и выпил залпом тут же, у стойки. Налил еще. Прошелся по комнате со стаканом в руке, вихляя бедрами и подпевая Элвису «yeah, ye-e-yeah». Облил брюки. Остановился. Нет, не то. Танцевать ему не хотелось. Выпил опять. Усмехнулся – классика: нервный срыв требует расслабления, а лучше алкоголя для этого ничего в мире не придумано. Любой, даже начинающий контрразведчик знает: кто напивается без видимой причины время от времени – тот шпион! Правда, в России много и не-шпионов, которые беспричинно напиваются. Так что здесь этот признак мало пригоден…

Элвис замолчал. Автоматический подаватель бесшумно поставил следующий диск.

 
Говорят, из глины всех создал Бог,
Но шахтер-забойщик есть плоть и кровь.
Плоть и кровь, под кожей кость,
Мозги слабы, зато крепок торс…
 

Сергей уже автоматически переводил «16 тонн», точнее, в сознании сразу возникал русский текст: за столько лет Света его хорошо натаскала… Где же она… Обнять, прижаться, раздеть, забросить стройные ноги себе на плечи, растворяя грызущие душу тревогу и страх…

Успокоиться. Отвлечься. Сосредоточиться на музыке.

Ладно, Бог с ним, с несчастным шахтером, лучше споем нашу, курсантскую, наложенную на знаменитый мотив.

 
Бомбы в люках – тяжелый груз,
Летим, ребята, бомбить Союз.
Прощайте, девочки, прощай притон!
А в каждой бомбе шестнадцать тонн!..
 

Он попытался изобразить бомбардировщик, расставил руки, «полетел»… Нет. Чего-то не хватало. Точнее, не хватало всего – и бодрости, и куража, и напора. А ведь совсем недавно в этой самой комнате три старых друга: Семга, Катран и Мигун – дурачились и орали, расставив руки в стороны, кружили, словно боевое авиазвено, и всего им хватало – и напора, и куража…

Может, надо дозаправиться? Он плеснул себе еще виски, выпил залпом, не ощущая вкуса.

Нет, лучше не стало. Русский человек не привык пить в одиночку. А ему и не с кем: друзей нет – близко никого подпускать нельзя. Разве что с Семгой и Катраном позволил себе однажды расслабиться… А когда один – и песня не помогает…

А-а, вот в чем дело… Это не наша песня, не ракетного училища, это общая, ее все кому не лень пели. Сейчас начнем нашу, курсантскую, ту, что Дуба сочинил, про Ардона, – и будет совсем другое дело…

 
На фюзеляже трефовый туз,
А в бомболюке – опасный груз,
Шестнадцать тонн, помилуй, Бог.
И мы летим бомбить Нью-Йорк!
 

Тяжелые басы бьют по натянутым нервам. Расставив руки-крылья, дальний бомбардировщик Мигун медленно пересекает комнату. Да, конечно, это совсем, совсем другое дело!

Только без паники. Для тебя наступает новая эра, новый этап, ты знал, что так может произойти, готовился к этому. Вычленить главное, отмести второстепенное… Что главное на данный момент? Главное – доказательства. Точнее, отсутствие таковых. Их трое, в былые времена посадили бы всех троих. Но сейчас демократия: надо указать на одного, конкретно. Кто укажет? Дядя Коля? Его, наверное, уже и на свете нет. А хоть и есть – это травленый волчара, он палец не протянет. Кертис Вульф? Хм, смешно… Дрозд? Тоже нет. Значит… Значит, можно всем троим выкрутиться!

 
Нью-Йорк сверкает, как алмаз.
Там миллионеры слушают джаз,
Там виски лакают из хрусталя,
Но город не стоит уже ни рубля!
 

Выкрутилась же эта долбаная «кембриджская пятерка»! Подозревали их англичане много лет, подозревали, даже точно знали: где-то здесь советский шпион! А доказательств нету! Нетушки! Значит, что? Значит – никто не виноват.

А они! Все! Пятеро! Шпионы! Потом кто-то к нам перебежал, даже не перебежал – переехал спокойно и любимую библиотеку перевез! А кто-то прожил под подозрением на государственной пенсии и ушел естественным путем, туда, где британское правосудие не достанет…

 
Ведь над Нью-Йорком – майор Ардон,
А в каждой бомбе – шестнадцать тонн.
Шестнадцать тонн, прости меня, Бог,
И как свеча горит Нью-Йорк!
 

Бомбардировщик Мигун воткнулся в стену и упал на диван. Схватил пульт и нажал кнопку выключения. От тишины звенело в ушах, хотелось биться головой об стену и истерично орать. Мигунов до боли вцепился зубами в ладонь. К черту любую музыку, любые песни, – все равно не помогают! К черту английские примеры! У нас не Англия, у нас со шпионами другой разговор! Никто не оставит подозреваемых в покое! Посадят на внезаконный детектор лжи, потом вколют запрещенную «сыворотку правды», а потом расстреляют в темном подвале, несмотря на мораторий!

Нет, всем троим не выкрутиться, одного надо принести в жертву! Бросить на алтарь правосудия, накормить это жаждущее крови изменника чудовище, только тогда все успокоится. Только тогда. Но кого? Дрозд уже пролил свою кровь на жертвенный камень полигона Дичково, остались двое… С Катраном они более близки, да и с Ирон хорошо знакомы. А вот Семга – он сам по себе, отрезанный ломоть. Семга? Да, Семга! Только как это сделать?

Еще виски. Еще. Нет, спиртное не помогает, нужна Светка… Он снова стал названивать жене. Не отвечает. Утром взяла флеш-карту, и вот скоро полночь, а ее все нет. Где она? Дает показания на Лубянке? Явка с повинной смягчает вину… Ерунда! Это все равно что представить, будто она ему изменяет, трахается с Катраном, или Семгой, или кем-то еще. Бред!

Света не предаст, а если заметит что-то подозрительное – немедленно среагирует. Как-никак тридцать лет вместе, и почти половина – под этим спудом. Все возможные осложнения просчитаны, и действия в этих ситуациях оговорены, давным-давно… На нее можно положиться, не подведет…

Конечно, лучше бы она вообще ничего не знала. Но невозможно, чтобы жена за целую жизнь ни о чем не догадалась. Врут жены серийных убийц, врут, суки, себя выгораживают!

Первый раз она заподозрила неладное в семьдесят девятом, он как раз получил первый крупный «транш» в автоматической камере хранения на Казанском вокзале и, сдуру, подарил ей енотовую шубу на день рождения. Наплел чего-то про отцовскую сберкнижку, отбрехался, по-русски говоря…

А потом нашла тайник в ножке кровати – это уже офицерская общага в «переулке объедков» на Домбровском полигоне, капитанская зарплата сто восемьдесят рублей… а тут почти семь тысяч хрустящими стольниками. Сперва думал, обрадуется, даже не спросит: откуда это состояние – машину можно купить, а тогда жалкий «жигуленок-тройка» был пределом мечтаний и мерилом жизненного успеха. Не обрадовалась. Наоборот. Ей какие-то картежные игры почудились, тайная разгульная жизнь, любовницы… Снова отговорился: дескать, серебряные контакты со списанных ракетных плат выпаиваю, а слитки сдаю ювелирам… Опять поверила!

Ну, а после командировки в Вену все стало ясно… Еще бы! Идут муж с женой под ручку по старому городу, европейскими красотами любуются и необыкновенной чистотой наслаждаются, и вдруг благоверный ласково шепчет супруге на ушко: «Сейчас зайдем во двор, и я уйду, а тебя под ручку возьмет другой дядя, под меня загримированный, вы в музей сходите, погуляете часа два, а потом я вернусь. Да тихо ты! Так надо! Ничего не спрашивай, потом все расскажу! Главное, веди себя естественно, от этого моя жизнь зависит! Болтай, улыбайся, за нами следить могут!»

А ведь и действительно следили! Только не уследили ни фига, американцы наших переиграли… Пару лет спустя особист знакомый подмигнул: «Другие по магазинам бегали, а вы фонтаны в старых двориках рассматривали да в музеи ходили. На начальство это хорошее впечатление произвело…»

А в том дворике действительно фонтанчик красивый был, это они зафиксировали. Но подъезд с тяжелой дубовой дверью, куда он нырнул, а навстречу его точный двойник вышел, – проморгали! И конспиративную квартиру на втором этаже тоже проморгали!

Пока Света по музеям с двойником ходила, Серега со старым знакомцем – Кертисом Вульфом и двумя его коллегами встретился, поговорили задушевно, перспективы обговорили, как водится, на детекторе лжи его протестировали – не перевербован ли, верно ли служит… Рассчитали американцы все ювелирно – потом он в общественный туалет зашел, через четверть часа и двойник туда забежал, вроде живот схватило, а еще через пять минут Сергей вышел, воссоединился с верной супружницей, и отправились они чинно-благородно в отель. А уже в номере со Светой истерика приключилась, он ее лечил коньяком и сексом, сексом и коньяком, шептались под одеялом, клялись в любви.

Она, конечно, поняла, в чем дело: дурак – и то поймет. Он попытался тень на плетень навести: дескать, я на российскую разведку работаю, особо секретное поручение выполняю. Только она сразу енотовую шубу вспомнила и семь тысяч в кроватной ножке: врешь, дорогой муженек, наши столько не платят! Н у, он и раскололся…

Хотя подробностей никогда не рассказывал, избегал лишнюю информацию давать, ей это сильно повредить может, да и ему тоже. Надо сказать, что поставленная перед фактом Света восприняла этот факт спокойно и рационально. Без драматизма дурацкого, без глупостей: пойди, покайся, мол, я тебя из тюрьмы ждать буду… Рассудила, что, главное: Сергей не алиментщик, не сифилитик и не убийца, семье ничего не угрожает, скорее, даже забрезжил какой-то свет в конце тоннеля. Правильно рассудила. А что еще поделать в такой ситуации?.. Она хладнокровный и трезвомыслящий человек, его Светка, она глупостей не наделает.

Снизу раздался звук мотора, хлопнула входная дверь. Сергей поднялся, вышел на лестницу. Голоса. Это Родион с кем-то разговаривает. Спускаясь вниз, Сергей старался вспомнить, как ее зовут – Ксения или Анастасия, вечно он путает этих его древнегреческих богинь. Но Родион оказался один, он говорил с кем-то по телефону, внимательно разглядывая содержимое холодильника.

– Привет, – сказал Сергей.

Родион обернулся, кивнул. Продолжая говорить о каких-то новостях из Сорбонны, вывешенных сегодня на университетском сайте, он нарезал копченой колбасы, оторвал горбушку у батона и принялся жадно есть. Потом достал томатный сок, налил в стакан и выпил.

Сергей смотрел на него, успокаивался и трезвел. Говорят, если сын похож на отца, будет несчастлив. Родион, как уверяют все кругом, – его точная копия. Особенно если усы отпустит. Да и без усов тоже. Дело не только во внешности, манеры совпадают, движения, привычки. Отец, например, никогда не открывает сок ножницами, или ножом, или еще как-то, всегда рвет уголок пальцами – нравится почему-то. И Родька тоже: длинными сильными пальцами легко оторвал кончик картона, будто порвал надвое секретную флешку…

Нет, эти «все» неправы. Родька не похож на него, Родька лучше его, гораздо лучше. И счастливей. Ему не надо искать покровительства и сытного обеда у какого-то дяди Коли, и даже понимания не надо искать, у него все есть. Здесь, в этом доме. Сергей об этом позаботился. По крайней мере старался…

Родион проглотил бутерброд и сделал еще.

– У тебя неприятности? – спросил.

– С чего ты взял? Все в порядке.

– Что-то лицо озабоченное. Мамы еще нет?

– Застряла где-то на приеме, – сказал Сергей. – А ты как? Голодный? Видно, твоя красавица по части готовки не очень…

– Не это главное!

Родион махнул рукой, коротко рассмеялся. Ясное дело: раз три дня дома не ночевал, то не из-за кулинарных способностей Анастасии. Или Ксении.

– Можешь меня поздравить, стажировку утвердили, – с полным ртом сказал сын. – Через десять дней улетаю! Уже и место в общежитии выделено, и консультация у профессора назначена… Если получится там зацепиться, то с аспирантурой на сто процентов выгорит…

– Поздравляю, – задумчиво сказал Сергей и постучал по столу. Если выпустят. Вполне могут найти неточности в документах и отложить стажировку на неопределенное время.

– Я в твои годы и мечтать о заграничной командировке не мог… И когда ты был маленький, не мог подумать, что вот так свободно будешь собираться за бугор…

– Ладно, па, я спать.

Молодой человек направился на свою половину. Сергею очень не хотелось оставаться одному. Сейчас бы пообщаться с сыном, посидеть за столом, выпить по рюмочке, поговорить, вспомнить разные милые детали из его детской жизни, да немножко затронуть и свою трудную молодость, обсудить жизненные проблемы, почувствовать тепло и поддержку родной плоти…

– Может, коньячку перед сном? – крикнул он в прямую спину сына.

Да, наверное, крикнул. Родька вздрогнул даже. Остановился, обернулся. Сергей залюбовался им невольно: хороший сын вырос, сильный, красивый. Даже эти дурацкие баки его не портят.

– Нет, – помотал головой Родька. – Мне вставать рано. Извини… Может, завтра?

Сергей пожал плечами, вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Завтра так завтра.

Хлопнула дверь. Закон жизни: дети растут, приобретают самостоятельность, и родители становятся им не нужны… Не то что не нужны – не необходимы. Но это одно и то же. Коротать век и доживать жизнь будут они со Светой вдвоем. Но где же она?

Света вернулась без двадцати час. Сергей к этому времени успел еще раз обшарить весь дом, «жучков» не обнаружил, но нашел коробку с какими-то старыми чеками из банкомата за девяносто седьмой и девяносто восьмой годы. Не помнил, хоть убей, по какой карточке снимались эти деньги, и зачем Света вообще их сохранила. На всякий случай сжег чеки в камине.

Сейчас он лежал в постели и пытался читать дуэльный кодекс восемнадцатого века, но дальше второй страницы почему-то дело никак не двигалось.

– Устала как собака, – сказала Света с порога. – Такие они нудные, в этой «Энн Купер», и хитромудрые, все нервы вымотали со своими скидками. Правда, фуршет был хороший.

– А чего телефон не отвечал? – Сергей сел, протянул навстречу руки. Один вид жены вызвал у него вожделение, и обтягивающие плавки не могли скрыть этого обстоятельства.

– В машине забыла, наверное, – призывный жест супруга, а особенно индикатор его настроения привели Свету в растерянность. Она поставила сумочку на трюмо и замешкалась, не зная, как себя вести.

– Иди сюда, быстро! Я заждался… – напряженным, сочащимся желанием голосом сказал Сергей. Таким же голосом звал ее сегодня Катран. Три раза. Или даже четыре. Потом она так спешила, что даже не зашла в ванную… Кто знал, что Сергей ждет с таким настроением… Какой ужас!

– Извини, Сережа, я еле на ногах стою. Только одного хочу – вымыться и спать…

Она, в самом деле, была очень бледна, под глазами тени, и говорила едва не шепотом. В любое время эта отговорка бы прокатила. Но не сегодня.

– Иди, иди, ты мне нужна! – быстро поднявшись, Мигунов шагнул вперед и поймал ее за руку. – Скорей, я уже не могу!

Преодолевая сопротивление, он увлек Свету в постель, жадно раздел. Она обреченно закрыла лицо руками и перестала сопротивляться. Второй мужчина за вечер! Это уже проституция! Сейчас ее женское естество полностью соответствовало развратной сути сумочки «Бали», в которой вдобавок разлился омолаживающий гормональный крем «Кларанс». И муж непременно обнаружит неладное…

Так и получилось. Сергей навалился сверху, стремительно ворвался в распаренное, разбухшее, мокрое нутро, мгновенно утратил боевой дух и скатился в сторону, будто его ударили по голове.

– Ты… Ты что… Где ты была? Что это значит?

Света перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

– Что молчишь?! Отвечай!

Сергей смотрел на ее ровную и гладкую спину, даже не перечеркнутую вдавленной полоской от лифчика, на явно выраженную талию, округлый зад, красивые ноги с розовыми пятками. Девичья кожа, упругие мышцы, ни капли лишнего жира, никакого целлюлита – молодые позавидуют. Только какие-то точки на икрах и на ягодицах, как будто кто-то сжимал эту роскошь сильными пальцами… Да не «как будто», а сжимал!

– Ты блядовала, сука! – заорал Мигунов и хлестко ударил ее по заду. Раздался звонкий шлепок, на нежной коже отпечаталась грубая пятерня.

«В штыковом и ножевом бою главное – первый удар, – когда-то учил курсантов подполковник Галагин на общевойсковой тактике. – А когда кровь увидел, тогда начинаешь молотить, как автомат! Да и в любой драке то же самое!» Правильно говорил.

– Сука, сука, сука!!

Мигуна перекрыло. Он принялся бить жену по ягодицам, по спине, по ногам, разукрашивая бархатистую кожу яркими красными пятнами цветов исступленной ревности, потом рывком перевернул на спину и принялся отвешивать пощечины, от которых голова Светланы моталась из стороны в сторону, так что ему вдруг показалось: вот-вот она оторвется и укатится в угол. Опережающее зрение услужливо показало эту картину, которая произвела такое впечатление, что он понял: сейчас убьет…

Полковник Сергей Мигунов вскочил и отбежал к окну. Он, конечно, не собирался убивать жену, да и бить не собирался… Но оказалось, что он не хозяин сам себе. Оказывается, между жизнью и смертью такая тонкая грань: поднес провод – и готово! Или ударил лишний раз… Убить легко – хоть по расчету, хоть по страсти.

Света не плакала – лежала молча, закрыв лицо ладонями.

– Кто? – тихо спросил он.

Она молчала.

– Зачем?

Света пошевелилась, вздохнула, принялась осторожно массировать лицо. Сергей весь превратился в одно большое и чуткое ухо.

– Завтра буду вся синяя и не смогу никуда выйти, – сдавленно произнесла она. Но это были не те слова, которых он ждал. И оба это понимали.

Он прижался горячим лбом к холодному стеклу. За окном сыпал снег. Холм, на котором стоял коттедж, крыши домов внизу, улицы поселка и окружающие поля мертво белели в призрачном желтом свете полной луны. Проклятая ночь! Того и гляди мелькнет на снегу черный силуэт волка-оборотня или перечеркнет лунный диск угловатая тень упыря-кровососа…

– Ты хотел ее сжечь. И я решила тебе помочь. Но поняла, что этого мало. Вас трое, и вас не оставят в покое, пока не докопаются до всего…

Мертвые слова, произносимые мертвым тоном, падали в мертвую тишину супружеской спальни Мигуновых.

– Они должны найти того, кого хотят. И это должен быть не ты. Я пошла и спрятала ее у другого. Я думала, что удастся этим и обойтись. Не удалось.

– Кто?

– Можешь меня убить. Возьми ружье и застрели, как ту собаку, помнишь? Или уколи своей иголкой, тогда никто ничего не узнает. Но я сделала это ради тебя.

– Кто?!

– Помнишь миф о Юдифи? Чтобы спасти свой осажденный город, она легла с полководцем вражеской армии, а потом отрубила ему голову…

– Того звали Олоферн. А как зовут этого?

– Это имеет значение?

– Я должен знать!

Молчание.

– Говори!

– Игорь Катранов.

Он пошатнулся, как от удара под дых, шагнул к двери. Быстро надеть джинсы, свитер, ботинки, взять ружье, завести машину… Никто не остановит, через сорок минут он будет в Кривоколенном переулке и… И что тогда? Выстрелы, брызги крови и ошметки разрываемого картечью тренированного катранского тела… Соседи, милиция… Непродуманное бытовое убийство доказывается куда легче, чем шпионаж…

Нет. Он заставил себя сесть. Злость распирала душу, как переполненный мочевой пузырь, искала выход. Нет, он не поедет сейчас к Катрану. И никого не станет убивать. Не для этого столько лет маскировался, мимикрировал, соблюдал конспирацию. Не для этого Света сделала то, что сделала.

Он посмотрел в сторону кровати. Она лежала, положив руки под голову, лицо покраснело и набухло, остановившийся взгляд устремлен в потолок. Ее тело еще ощущало тепло Катрана, ее груди помнили его руки и губы, а во влагалище еще была его сперма… Он представил, что делал с ней Катран, и неожиданно ощутил прилив возбуждения. Черт с тобой, Игорек, не ты ее использовал – она тебя! И это моя жена!

– Пойди, помойся, – сказал Сергей. – Законный муж должен вступить в свои права…

* * *

– Ты знала, что этим кончится? Или надеялась, что обойдется?

– Конечно, знала, я же не дура! И сама торопила события, чтобы быстрее…

– Но ты не очень спешила домой…

– Ты знаешь, я бы никогда не сказала, но раз мы поклялись… Когда все случилось, мне понравилось. Я знаю, это ужасно, извини, но правду – значит, правду. То ли для естественности я не стала спешить, то ли взяло верх животное начало, но мы делали это четыре раза…

– Здоровый самец… Он лучше меня?

– Вначале мне показалось, что да… Но сейчас уже так не кажется. Ты никогда не был таким, как сегодня! Уже три раза, и каждый раз я дохожу до обморока.

– Чужие примеры зовут к подражанию. И в этом я его переплюну. А как у вас начиналось?

– Он зашел в баню, когда я парилась. Помнишь, летом? Вы все купались в бассейне, а я осталась одна. И вдруг кто-то взял меня за ноги! Думала, Ирон, а это он…

– Вот скотина! И что?!

– Ничего. Только треп, потом стал звонить. Но если бы не эта штучка, то ничего бы ему не обломилось! А теперь ты расскажи про тот несчастный случай с Дроздом…