Текст книги "Спасти шпиона"

Автор книги: Данил Корецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– И что ты надумала? – Теперь в голосе полковника начала отчетливо прорезаться скрытая усталость. Он уже готов капитулировать и попрощаться.

– Ну-у-у, пожалуй, я соглашусь…

– Отлично! – Голос опять взлетел, будто его обладателю сделали взбадривающую инъекцию.

– Я предлагаю в «Ноев ковчег» – там отличная армянская кухня! А потом можем зайти ко мне, это рядом… Ирка ведь ушла, я теперь один…

– Вот дела! – лицемерно ужаснулась Света. – При встрече расскажешь! И вообще, знаешь что… Я так устала сегодня, что и на люди идти не хочется… Ты лучше накрой стол у себя, а я через пару часиков прямо к тебе приеду…

Катран потерял дар речи.

– Что молчишь? Или у тебя есть нечего?

– Да что ты, Светик, что ты! У меня полный холодильник, да закажу в ресторане – все что хочешь привезут! Я так рад, даже растерялся немного! – ликовал Катран. – Умница, хорошо придумала! Тогда так и решили, я тебя жду!

– До встречи, – многозначительно промурлыкала Света.

– До встречи, Светулька!

Она нажала кнопку отбоя. И почувствовала себя, как сдувшийся шарик. Несколько минут стояла, смотрела в окно. Сейчас она отпросится, заплатит Кукшинской триста рублей, и та с удовольствием подменит ее на спецкурсе. А она пойдет в гости к старому другу своего мужа…

На улице смеркалось. Сыпал мелкий снежок, прохожие, подняв воротники и оскальзываясь, медленно шли по своим делам: кто домой, кто в магазин, кто на работу, кто на свидание… Каждый идет туда, куда хочет. И ей надо идти. По намеченному ею же самой пути, до конца. Она не хочет, но пойдет. Ее не ждет ничего интересного, романтического или даже авантюрного. Наоборот. Но… «Противно, зато полезно», – как говорила она маленькому Родиону, скармливая ему ложку рыбьего жира. Надо спасать свой мир. Спасать любой ценой. Спасать жизнь. Не бутик этот сраный, не банковские кредиты, не «кайену», не дом даже, родной дом с его дубовыми балками и панелями – за них она бы не дала даже президенту Соединенных Штатов, не то что Катранову. Жизнь!.. Вот что она спасает. И – эту гладкую, шелковистую, не дряблую еще шкуру…

* * *

Огромная снежная туча, удивительно напоминающая очертаниями Южно-Американский континент, протянулась от Зеленограда до Быково, накрыв собою всю Москву. Собственно, это не туча даже, а мириады и мириады крохотных ледяных кристаллов, кружащихся в плавном танце на полуторакилометровой высоте. Внизу золотистые огни, суета, а здесь – тьма, нечеловеческий холод и тихий хрустальный звон. Наступает миг волшебства: кристаллы вдруг начинают расти, распушиваться, превращаясь в многолучевые звезды-снежинки, – и вот они белым роем срываются вниз, в рыжее зарево города.

Снега хватит всем. И снегу все равно, куда падать.

Сергей Мигунов, только что отужинавший в полном одиночестве, не находит себе места. Схватил в гараже лопату, яростно чистит дорожку от крыльца до ворот. Уже восемь, девятый час. Света звонила, сказала – задержится: какие-то переговоры, какой-то торговый дом «Энн Купер», какие-то скидки… Дурдом! Зачем ей все это?

Но не Света его беспокоит, совсем не она. По дороге с работы служебную машину Мигунова провожал какой-то «Форд», не особо таясь и демонстративно вставая в хвост на светофоре. Почти до самого дома вел. За темным лобовым стеклом – странно нервирующий огонек сигареты. А потом развернулся и уехал. С чердака он внимательно осмотрел окрестности в ночной бинокль – ничего и никого. Значит, это еще не плотный круглосуточный «колпак», из-под которого не вырвешься, это так называемое «контрольное наблюдение»: с одной стороны – присмотреть за человечком, составить общее представление, а с другой – пощекотать ему нервы: если наблюдаемый чувствует за собой вину, то начнет дергаться и обязательно наделает ошибок.

Ждут ошибок, ждут… Дали на ознакомление новую систему шифров правительственной связи. Вроде с нового года вводить будут. Жирная приманка, аппетитная. Только это не его линия. Криптографический отдел другой зам курирует – полковник Гришаков. А Мигунов техническую сторону обеспечивает: прохождение сигнала и все такое… Зачем Мигунову с чужими секретами знакомиться – у него своих хватает! Это ему крючок к носу подвели, на дурака рассчитывают… Вдруг клюнет!

Кстати, кремлевский пропуск и универсальный электронный ключ-идентификатор ему так и не вернули, а Бабин все уже получил, сам рассказывал, как опять ходил в «колодец № 1»…

И все же это не персональная отработка: Катран звонил, жаловался – его тоже отстранили от китайского проекта. И у Семги якобы прослушивают телефоны… Значит, пока он один из трех подозреваемых. Положение «3» по универсальной шкале опасности…

Слабое утешение! Следующее положение «2» – персональная отработка, потом «1» – реальная угроза ареста, потом «0» – арест! И пройти по этим ступеням можно очень быстро… Если не извернуться и ничего не придумать… А что тут придумаешь? Нет, надо убираться отсюда… Когда он передал своим… гм, работодателям, что находится в положении «3», они и не почесались. Может, считают, что до расстрельной стенки еще далеко…

А снег идет и идет. Закончив с дорожкой, Мигунов принялся разгребать сугробы у гаражных ворот.

Что же делать? Ждать? Но сколько можно ждать? И чего дождешься? Как говорил дядя Коля: «Кто не стучит, тому не открывают!» Нет, надо бить во все колокола! Завысить степень угрозы, пусть осознают, суки!

Вдруг он отшвырнул лопату в сторону, выкатил из гаража свой «Лексус», сел и выехал прочь со двора, едва не задев крылом неспешно откатывающиеся в стороны автоматические ворота.

* * *

…В длинном пальто и нелепой шляпе, присыпанной, словно рождественский пирожок, белой пудрой, бредет по улице доцент-обществовед Носков, агентурный псевдоним Профессор, – сутулый старик с шаркающей походкой. Он мог бы проехать в метро, да жалко денег, к тому же красиво-то как!

В витринах – украшенные елочки с разноцветными огоньками, и поперек улицы яркие гирлянды, везде фигуры Дедов Морозов с полными мешками подарков и румяными Снегурками… Раньше так Москву не украшали, нет, тогда все строго было, аскетично. Да и сам он другими глазами по сторонам смотрел, на многое вообще внимания не обращал. Вот снег – идет себе, и пусть идет… А оказывается, красотища-а-а! Молодые радуются, швыряют в девушек снегом – пусть, им жить долго, снега на всех хватит. А вот для старика Носкова это, может, последний снегопад… Пропустить нельзя. Фу, что за глупые мысли!

Сейчас зайдет за Сперанским – тот сибарит, ждет в кофейне, небось коньячком балуется, барин! Писатель, видите ли… Как его не рассмотрели в свое время? А может, как раз рассмотрели, раз он столько лет на агентурной связи состоит…

Так вот, они с Американцем позвонят Катранову, предварительное согласие тот вроде бы дал и пойдут к бывшему воспитаннику, побеседовать о том о сем… Историю КПСС Игорь Батькович слабовато знал, очень слабовато, это даже к лучшему, благодарен должен быть, что не зарубили, выпустили в войска, дали до полковника дослужиться… Наверняка стол накроет, можно будет поужинать…

Подойдя к яркой витрине «Шоколадницы», Носков нерешительно топчется у входа, заглядывает сквозь запотевшее стекло и, только рассмотрев монументальную фигуру Сперанского, бочком входит внутрь.

– Ну что вы, коллега? Не робейте! – Писатель машет рукой.

Хотя за столиком он один, перед ним два бокала вина и две тарелочки с пирожными. Значит, позаботился о напарнике… С чего бы это? Но все равно на душе у Профессора становится теплее. Расстегнув пальто и сняв шляпу, он садится напротив и сглатывает слюну.

Американец делает рукой небрежный жест.

– Ешьте, пейте, все равно никого нет.

Вставными зубами Носков впивается в пирожное.

– Что значит «никого нет»? Я здесь, и вы…

– Не обращайте внимания. Выпьем. За наши успехи…

– Но…

– Это легкое, сухое, даже с моим давлением можно…

Они чокаются. Носков жадно запивает одну сладость другой. Хорошо устроился Американец!

– Звоните! – Напарник протягивает телефон. Своего мобильника у Носкова нет. Он послушно набирает номер. Катранов долго не берет трубку. Но отступать некуда, поэтому Профессор терпеливо ждет. На десятом гудке трубку снимают.

– Алло! – Катранов явно раздражен.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – в шутливом тоне начинает Профессор. – Это доцент Носков побеспокоил. Помните, Игорек, как мы про второй Интернационал спорили?

– Что?! Какой Носков?! Вы почему трезвоните, как на пожаре?! Что за бесцеремонность?!

– Извините, мы договаривались… Я от полковника Рыбаченко… Мы с писателем Сперанским хотим с вами поговорить…

– Забудьте про все договоренности! Никаких разговоров! И больше мне не звоните!

Огрызающаяся короткими гудками трубка почти выпала из морщинистой руки обществоведа, слабо звякнув о пустую тарелку.

– Что случилось? – испуганно спросил Сперанский.

– Он… нас… послал…

– Всего-то? Ну и хрен с ним! Сейчас доложимся Евсееву, и – по домам…

Отзвонившись куратору, Американец подмигнул напарнику.

– Все в порядке, к нам претензий нет. Может, хотите еще пирожное?

– Пирожное… Гм… А чем это пахнет? Котлетами?

Сперанский усмехнулся.

– Тут не готовят котлет, это ведь кондитерская…

И проницательно спросил:

– Есть хотите?

– Ну… В общем-то… Честно говоря, дома у меня и в самом деле хоть шаром покати… Помните эти стихи: «Горсточка риса да Мао портрет – это вся ноша моя»…

– Конечно! Как сейчас помню, как сейчас…

Американец ненадолго задумался.

– А пойдемте ко мне, товарищ китаец! Не знаю, как насчет риса, но цыпленка я зажарю. Вы ведь не будете настаивать на вегетарианской пище?

– Не буду, – оживился Профессор. – Конечно, не буду! Но… Почему вы это делаете? Почему приглашаете меня в гости?

Сперанский широко улыбнулся.

– Ну-у-у… Мы же коллеги… Раз выдался нечаянный «фри ивнинг»… И потом, мне нравится наблюдать за вами. Вы очень интересный… гм, типаж. Я опишу вас в одной из книг…

Носков смиренно улыбнулся в ответ и кивнул.

– Это пожалуйста… Рад буду помочь…

Они вышли на улицу. Теперь Профессор не сутулился, и шляпа его была залихватски сдвинута на затылок. Ужин – это святое, а Сперанский привык барствовать, наверняка кроме цыпленка еще чего-то выставит. Да и коньячку, наверняка, хряпнет. А там поведет разговоры разные, бахвалиться начнет, может, и выболтает что интересное. Будет чем Евсееву глаза открыть! А не выболтает – опять-таки Носков не внакладе… Пусть наблюдает, наблюдатель хренов!

* * *

…Света Мигунова стоит совершенно голая под открытой форточкой в спальне Катранова, у уставленного цветочными горшками подоконника. За окном снегопад. Некоторые снежинки залетают в комнату, и Света сдувает их с колючих кактусов. Она нервно трет перепачканные землей пальцы и курит – курит, наверное, второй или третий раз в жизни. У нее до сих пор дрожат колени и руки – дрожат не от страха или раскаяния, это не «отходняк» после пережитого стресса и не радость от достигнутой цели. Нет. Все гораздо прозаичней, можно сказать – «физиологичней»: несколько минут назад она испытала на этой кровати самый бурный оргазм в своей жизни… Мама родная, едва не умерла!

Это случилось впервые. В ее-то возрасте, а? Выходит, она ничего не знала. С Сергеем все было хорошо, иногда ей казалось даже, что это та самая «любовь до гроба», хотя страстно любить человека, разменявшего шестой десяток, с его неизбежной перхотью, урчанием в желудке и утренним запахом изо рта, как-то противоестественно, что ли. Но…

Она всегда думала, что они идеально подходят друг другу в постели… Тридцать с лишним лет, сотни и тысячи раз, и все было как надо. Даже когда приходилось делать это с другими мужчинами, нечасто, несколько раз: например, Бутузов, скотина, просто вымогнул близость за то, чтобы «Тюдор» состоялся; то после всех своих грехопадений она только убеждалась: Сережа – самый лучший! Оказалось, нет. Сегодня она билась, выла и визжала, как течная сучка… А какой бред несла!.. Два высших образования, кандидат наук, взрослый сын, респектабельный муж – все побоку. Ужас. Ужас.

Она оттерла пальцы, только под ногтями осталась земля, надо чем-то вычистить…

Дело сделано, можно уходить. А ведь хочется еще… Почему так?

А почему бы и нет?

Снег залетает в спальню, одна снежинка уселась на сигарету, прямо на золотистую корону, очертив вокруг нее темное пятнышко. Света выбросила сигарету в окно и закрыла форточку.

Вошел немного торжественный и умиротворенный Катранов. В руках у него поднос с кофе – прям как в лучших домах Лондо’на! Из коридора доносится тревожное поскуливание – это дог Борька, по случаю ее визита он заперт в гардеробной. Удивительно: едва она вошла в квартиру, этот огромный зверь рухнул на бок и задрал лапы, умоляя, чтобы ему почесали живот. И смешно так махал обрубком своего хвоста. И плакал, когда его, в конце концов, заперли.

Они пьют кофе, говорят о посторонних вещах – об открывшемся на «Тургеневской» гипермаркете, о Пхангане, где была Света, о Южно-Китайском море, где был Катранов. Потом он отставляет в сторону пустую чашку.

– Может быть, поужинаем? Там такие деликатесы: и суши, и копченый угорь, и стейки…

Они не успели сесть за стол. Как только Света вошла, она сразу взяла быка за рога: «Кто-то обещал мне сделать массаж ног…»

Игорь ошалел, похоже, до сих пор не может прийти в себя.

– Ты же проголодалась?

– Сейчас, схожу в ванную…

Вначале она поскребла мыло ногтями, тщательно вымыла руки и только потом подмылась.

Обмотавшись, для приличия, полотенцем, подошла к столу и ухватила несколько кружочков сухой колбасы. Катранов внимательно наблюдает за каждым ее движением, нежно оглаживает горящим взглядом обнаженное тело.

– Я запомнил твои ноги – помнишь, тогда, в бане… И грудь… Чудесная девичья грудь. Когда я потом видел тебя в одежде, то ткань мне не мешала: я видел сосок, розовый кружок вокруг… Я потерял голову. И, судя по тому, что ты пришла, – ты тоже потеряла голову… Да?

– Да.

Света проходит в спальню и ложится на ту самую кровать. Сейчас она чувствует себя совершенно спокойно и раскованно.

Катран не знает, что она никогда не теряет головы – даже когда, распаленная до ведьминого бесстыдства, и в самом деле готова на все; не знает, что она не теряет времени – даже когда любуется снегопадом и от нечего делать сдувает снежинки с уставленного цветочными горшками подоконника. Ничего он не знает. Наверное, в этом все дело. Поэтому ей так легко и так приятно.

– Ну, так что ты стоишь?.. – говорит она чужим, изменившимся голосом.

Игорь бросается к ней, и они вновь соединяются, как два голодных зверя, живьем поедающие друг друга. Полковник и образованная бизнесвумен исчезли, превратившись в возбужденного самца и ненасытную самку. Цивилизованность, приличия, сдержанность и прочая социальная шелуха развеялись бесследно, открывая в полной мере циничную животную похоть. Возня, стоны, вздохи, воспаленная плоть, мокрые рты, потожировые и семенные выделения, откровенно-бесстыдные запахи секса… Вырвавшийся из заточения Борька сразу уловил их и, поднявшись передними лапами на кровать, возбужденно повизгивает, тычась красным отростком в мягкий матрац. Игорь бьет Борьку по морде, но пес не уходит, его повизгивание вплетается в непристойную атмосферу семейной спальни Катрановых…

А за окном идет снег.

* * *

…Под этим же снегом в парке на Крымской набережной сейчас стоит ее муж. В центре города пробки, много аварий. Четверть часа назад он застрял в правом ряду в плотном заторе на Зубовском бульваре. И хотя ничего подозрительного в зеркале заднего вида он не заметил, но все же принял меры предосторожности. Выждав немного, Мигунов вывернул руль вправо. Джип легко преодолел бордюр на своих восемнадцатидюймовых колесах, выехал на пешеходную дорожку и, включив «аварийку», покатился вдоль пробки. Никто не пытался повторить маневр, никто не спешил наперерез, и черный «Лексус» Мигунова объехал пробку и встал первым на светофоре, вызвав несколько возмущенных сигналов, – и только.

Промчавшись через Крымский мост, Мигунов свернул на Якиманку и бросил машину в темной арке во дворах. Пешком вернулся к набережной. Здесь он остановился у широкого и полупустого стенда с анонсами картинной галереи, словно поставил для себя цель непременно посетить выставку китайской гравюры XIX века в это неурочное время. Впрочем, взгляд его устремлен не на стенд, а в сторону аллеи, где фонарь освещает засыпанную снегом скамейку, урну и дальше – засыпанный снегом фонтан в виде груды камней. Небольшой округлый валун под снегом ничем не отличается от других.

В руке у Мигунова бледным огоньком светится экран КПК,[11]11
  КПК – карманный персональный компьютер – наладонник.


[Закрыть] чуть подрагивающий палец лежит на кнопке джойстика…

…Выполняется поиск доступных устройств…

…Обнаруженные устройства: ZZX…

…Введите код доступа в устройство ZZX…

…Код принят…

…Файл «!!danger!!» копируется…

…«Нахожусь в положении „2“. В перспективе положение „1“. Необходима срочная эксфильтрация. Зенит».

…Выполняется выход из устройства ZZX…

Начинка «валуна» принимает сообщение и мгновенно «выстреливает» его на спутник связи. Направленный поток не поддается перехвату.

А Мигунов, положив наладонник в карман, быстрым шагом направляется к выходу из парка. Когда его «Лексус», объехав несколько пробок на Ленинском и Мичуринском проспектах, выезжает наконец на Боровское шоссе, дорожки в парке на Крымской набережной успевают укрыться новым слоем белого сверкающего снега, словно невидимый ластик подчистил всю грязь и все следы.

* * *

4 ноября 2002 года, Лэнгли

– Да, сэр, уровень угрозы увеличился, Зенит попал в круг подозреваемых, он считает необходимым выбраться из России.

Начальник русского отдела Фоук положил перед Директором ЦРУ последнюю шифровку.

Но Директор не стал ее читать. Как и любой руководитель, он не любил неприятных новостей. Когда-то ханы Золотой Орды заливали в горло гонца недоброй вести расплавленный свинец. В современных цивилизованных государствах нравы смягчились, но все равно недовольство полученной информацией зачастую переносится на личность того, кто ее приносит. Поэтому в византийских демократиях подчиненные сообщают начальнику только об успехах, победах и достижениях. Но в западных политических системах это не принято, и Фоук был вынужден доложить чистую правду.

Директор смотрел на коренастого седоватого малайца с ухоженными усами несколько раздраженно. Вначале он хотел списать раздражение на наряд начальника русского отдела. Темно-синий двубортный костюм в тонкую серую полоску, светло-синяя рубашка и темно-синий галстук. В руках – синяя папка для секретных документов. В столь старательном подборе цветов проявляется не столько безупречность вкуса, сколько полное его отсутствие! Но потом Директор понял, что маскирует причину своего раздражения, которое на самом деле вызвано неприятной информацией. И ему стало неловко. Ибо, уподобившись византийским вождям, превращаешься в страуса, засунувшего голову в песок. И рано или поздно с этой глупой головой расстанешься.

Директор взял шифровку, внимательно прочел и отодвинул на край стола.

– Что ж, раз дело обстоит так серьезно, Зенита надо вытаскивать. Поручите это Гранту, он наш лучший специалист. А что с операцией «Рок-н-ролл»?

Фоук переступил с ноги на ногу.

– Там возникли осложнения. Мачо проник под Кремль, но каналы связи практически недоступны. Он не может подобраться непосредственно к проводам. И разобраться в них не сможет. Там сотни линий…

– Но ведь у Зенита такая возможность имеется? – вскинул брови Директор.

– Точнее, имелась. Находясь под подозрением, он вряд ли может ею воспользоваться…

Фоук осторожно взял с директорского стола шифровку и аккуратно спрятал в свою синюю папку.

Директор покачал головой.

– Зенита надо использовать последний раз. Перед эксфильтрацией пусть обеспечит решение задачи по операции «Рок-н-ролл». Сканер должен быть установлен на линию президентской связи!

Распоряжение Директора было практически невыполнимым. Но, несмотря на то, что посадка на кол ему не угрожала, Фоук сделал то, что в подобной ситуации сделал бы любой сотрудник любой спецслужбы мира: кивнул, четко развернулся через плечо и уверенной походкой вышел из просторного кабинета, всем своим видом демонстрируя, что приложит все силы для выполнения приказа.

* * *

– У тебя и отец гэбист, – сказала она.

– Да. Я тебе не говорил разве?

– Я сама догадалась.

– И что? – насторожился Юра.

– Это хорошо. – Она привстала на локте, открыв твердый мячик груди. – Полковник? Подполковник?.. Неважно. У меня родители обычные филологи. Совсем другие люди.

– Я как-то не делил людей на гэбистов и не-гэбистов, – осторожно сказал Юра.

– Я тоже раньше не делила.

– Раньше – когда?

– До всего этого. До «Норд-Оста». Мне девчонки рассказывали – там в зале сидел какой-то дед, отставной военный. Может, пограничник, а может, и гэбист, не знаю. Пока чеченцы из автоматов палили, а все сходили с ума, он втихую вывел из зала одиннадцать детей и женщину какую-то. Чужих, не своих. Никто не заметил, не дернулся даже. А потом дед вернулся. Специально вернулся, он все это время, все двое суток передавал кому-то из знакомых о том, что происходит у них. Ну, а тот – в штаб…

– И как он передавал?

– Не знаю.

– Сказки это, – сказал Юра. – Я не слышал о таком.

– Ты просто не знаешь.

– Я ведь все-таки работаю там, не забывай.

– Ну и что? Ты много о своей работе рассказываешь другим? Коллегам даже?

Юра хмыкнул, глянул на часы. Родители уехали к тетке Тамаре в Бусиново, наверное, скоро вернутся. Часа полтора еще есть, от силы.

– Кобзон тоже выводил детей, – сказал он. – И Рошаль выводил.

– Они вывели ровно столько, сколько им позволили чеченцы. Дед вывел, сколько сумел. Есть разница?

Она встала с дивана, нашла пульт телевизора, включила какой-то музыкальный канал, убавила звук, чтобы не гремело, и села рядом, подобрав под себя маленькую розовую ступню.

Юра подумал: до чего странная ситуация. Шуре он пытался втолковать, что сотрудник ФСБ тоже человек, а не чудовище, но не втолковал никак. А тут вроде как приходится доказывать, что они не ангелы и не волшебники…

Он приподнялся и поцеловал ее в шею.

– Просто ненавижу беспомощность, – сказала она, обернувшись и по своей привычке глядя на него в упор. – Сидеть и тупо смотреть, как над тобой издеваются, – хуже нет. Встать и умереть от пули, как мой… спутник, – тоже ненужно. И глупо. Мне нравится жить… – Марина отвела глаза и как-то подозрительно шмыгнула носом. – Только нужно, чтобы тебя кто-нибудь прикрыл, как тот дед-отставник. Умело, без суеты… без показного геройства. И чтобы он сам остался жив. И сидел потом веселый за столом, пил и ел… Вот так, товарищ капитан!

* * *

Среди тысяч московских окон, где, как известно, горит негасимый свет, окна Ивана Ильича Сперанского выделялись, во-первых, своими рамами благородного дерева и, во-вторых, идеальными пропорциями: в отличие от советских стандартов, утвержденных Госстроем в шестьдесят втором, здесь соблюдался принцип «золотого сечения». Это было достигнуто перестройкой – не социально-экономическим феноменом восьмидесятых, который многие называют катаклизмом, а обычной строительной переделкой, осуществленной Американцем, когда его гонорары стали позволять реализацию художественных причуд.

Восприятие любой картины, в немалой степени, зависит от обрамляющей ее рамы, причем рама зачастую является более ценной, чем само полотно, и своим внушительным видом повышает его художественные достоинства. Так вот, если бы кто-то рискнул забраться на старую липу, растущую во дворе, и понаблюдать за жизнью известного писателя Сперанского сквозь эти замечательные окна, он скоро обнаружил бы, что любая, самая незначительная сценка, как-то: утренняя зарядка, обед, работа за компьютером, просмотр телевизора и даже вакхические оргии с меркантильными лолитами, – все приобретает в этом обрамлении эпическую силу, значимость и неожиданно высокий смысл.

Вот и сегодняшний поздний ужин с доцентом-обществоведом Носковым, перешедший ближе к десяти часам в чаепитие, походил со стороны на сюжет новогодней открытки: на улице снег валит, а в уютной кухоньке два благообразных старичка вкушают чай с вареньем, смешно обдувая горячие чашки. Прямо два Деда Мороза на посиделках… Хотя нет, Сперанский – тот больше на Санта-Клауса европейского похож: в вишневом свитере толстой вязки, джинсах, очках в тонкой золотой оправе, – он-то и старичком не выглядит: холеный, уверенный в себе дядька неопределенного возраста. Носков же в какой-то бесформенной кофте и растянутых брюках, щеки втянул, брови лохматые козырьком выгнул, а синий нос у него картошкой – это русский Дедка Мороз, он шуток не любит, на вид суровый, но кто знает его поближе, понимает – справедливый, о людях печется, каждому по заслугам воздать хочет.

О чем они беседуют, с улицы не слышно, однако создается полная уверенность, что речь идет о чем-то простом и задушевном, как чашка липового чаю. О чем же еще могут судачить Санта-Клаус с Дедом Морозом? На северной стене кухни светится экран телевизора, и там наверняка показывают, как страна готовится к Новому году, какие успехи достигнуты в регионах, чем отчитываются главы субъектов федерации, что думают учудить на предстоящем празднестве всякие «звезды», «полузвезды» и мелкие властители дум простого российского человека. Или «Карнавальную ночь» смотрят, или «Иронию судьбы», или старые новогодние мультфильмы… или…

Или что-то другое.

– …Мерзость какая, – пробормотал доцент Носков, косясь на экран из-под насупленных бровей.

– Ну, какая же это мерзость? – искренне удивился Иван Ильич Сперанский, подливая в горячий чай золотистого рому.

– Про остров Лесбос небось читали? Греческая классика – Сафо и все такое… Думаете, там это приличней выглядело? Вряд ли… А эти – они, конечно, не греческие вакханки, но… Юные, ни капли жира, ни морщин, кожа нежная, правда, иногда с прыщиками… Стервы, понятно… Рыженькая, как бишь ее… Лена. Обратите внимание! Циничная тварь, конечно… Но рекомендую. Умеет взбодрить, аж до печенок достает…

– Не понимаю я вас, Иван Ильич… – Носков пришибленно наблюдал за происходящим на экране. – Пожилой, уважаемый человек, известный писатель, властитель дум, так сказать, работаете на органы. И чем увлекаетесь… Это же порнография! Нам ее нарочно ЦРУ подбрасывает, чтобы развратить народ…

Он вдруг застыл, поперхнулся чаем.

– Это что? Что они делают?!

– Да что вы орете? Что они такого делают? Обычный минет…

Сперанский раздраженно пожал плечами.

– Вы откуда свалились, Носков? Порнофильмы не смотрели? Может, вы девственник?

– Нет… Я!.. – Иван Семенович несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот. Не находя слов, он поднял худую кисть и показал пальцем в экран. – А кто там с ними… Тот полный мужчина? Он похож…

– Конечно, это я! Очнитесь, Профессор. Это кино снималось не в ЦРУ, а у меня в гостиной. Моя гостиная – узнаете? Ковер, диван. Картина Миро на стене… Оригинал, кстати. Узнали, наконец? Там две скрытые камеры. Я же вам показывал, кажется… Тьфу ты. Ну что вы, прямо как неандерталец, честное слово…

– То есть вы и не скрываете? – Носков понизил голос и медленно, с опаской даже, повернул голову к Сперанскому. – Но… Это же разврат! И им нет еще восемнадцати…

– Рыжей и шестнадцать не исполнилось, – отозвался Сперанский, с превосходством разглядывая гостя. – В январе день рождения. Обожает большие мягкие куклы – это вам на заметку.

Носков ответил ему диким взглядом, захлопнул рот, встал – широко, шумно, с грохотом отодвинув стул, бросил салфетку в блюдо с остатками жареного цыпленка.

– Вы ненормальный, Сперанский! – прохрипел обществовед севшим от возмущения голосом. – Это вам что, Америка? Кстати, почему у вас прозвище Американец?

– Здрас-с-с-те, – с чисто русскими интонациями сказал Иван Ильич. – Да потому, что я по происхождению американский гражданин, родился в штате Иллинойс!

– Тогда понятно, – Носков поджал губы. – А наши кураторы все это знают?

Сперанский досадливо поморщился.

– Ну что вы, как ребенок? Конечно, знают! Старые же меня и вербовали, а молодые – читали личное дело. Выпейте лучше рома. А хотите – коньяку. И хватит строить целку – я со своими увлечениями ангел по сравнению с вами!

Носков сел на свое место. Он часто и громко дышал, вытянув губы трубочкой, глаза беспокойно бегали, то и дело цепляясь за экран телевизора. Всем своим видом он выражал крайнюю степень отвращения и неприятия. Но это было притворство, камуфляж.

На самом деле Профессор прекрасно себя чувствовал. Столько накопал про коллегу! Даже не ожидал. Чего угодно ожидал: политических анекдотов, нарушений режима секретности, шпилек в адрес руководства ФСБ, – но только не готовых доказательств, не убийственных улик: Сперанский развращает малолетних! С этим в СССР всегда было строго, да и сейчас, несмотря на демократию, по головке не погладят…

Носков с трудом удержался, чтобы не потереть сухие ладошки. Молодец, Профессор, хороший материальчик накопал! Можно сказать – отличный материалец! Надо работать! Посидеть ночью, разложить все по полочкам, отписать грамотно, а утром Евсееву – из рук в руки!

Он же сам потом в ножки поклонится, Сперанский-то: спасибо, Иван Семеныч, спасибо, что вовремя указал мне верный путь, не бросил на произвол судьбы, а то бы загремел в тюрьму, как пить дать…

– Да-да, ангел! – Сперанский стоял посреди кухни в позе лектора, сложив руки на груди. Время от времени он приподнимал правую кисть и выписывал в воздухе какие-то абстрактные вензеля. – Я же не предаю своих близких. Я просто отдаю дань физиологии, я балую свой организм…

Носков скептически кивал. Теперь он позволил себе неотрывно смотреть в экран, потому что исследователю чужих пороков это просто необходимо. Но испытывал он не торжество удачливого естествоиспытателя, а острое, болезненно-сладкое чувство скопца, заглянувшего в самое чрево публичного дома. Он никогда не видел таких действий и таких ракурсов! И вдруг… Что это? Он ощутил давно забытое возбуждение! Аскет-марксист вздрогнул: внизу живота разлилось порочное тепло и что-то немного напряглось, запульсировало… Этого «чего-то» он не ощущал уже много лет и сейчас замер в приятной растерянности. Даже Иван Ильич показался гораздо симпатичнее!

– И не будьте ханжой, не лицемерьте! – продолжал Сперанский. – Ну, к чему тут можно придраться?

Писатель вперился в экран, где уже не разобрать было, сколько тел копошится на ковре посреди гостиной, и демонстративно пожал плечами, словно не понимая, что здесь могло так шокировать старого обществоведа.

– Жизнь проходит мимо, Носков, а вы, простите, дрочите под одеялом… Девчонки – суки, конечно, конченые, но нас их нутро не интересует, гляньте на оболочку – вишня, сок с мякотью, сплошные витамины! В вашем возрасте организму нужны витамины, а особенно гормоны, переживания, тестостероны всякие – во как нужны! Это же медицина – химия, физика, биология. Продление жизни!