355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Даниил Альшиц » Начало самодержавия в России » Текст книги (страница 15)
Начало самодержавия в России
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 20:54

Текст книги "Начало самодержавия в России"


Автор книги: Даниил Альшиц


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

После перестройки в 1570–1572 гг. руководства опричнины в сторону усиления ее политической роли, усиления ее проникновения во все сферы военного и управленческого аппарата в разрядных росписях появляются отчетливо выраженные признаки постепенного подчинения всей земщины опричнине – дворовой думе, дворовому штабу и чинам дворового охранного корпуса.

Разделение на земских и дворовых, отмечаемое разрядами до конца царствования Грозного, отнюдь не является простой формальностью. Помимо чисто военных задач – замещение командных постов в штабе войска и в полках – дворовые имели особые функции, выполняли поручения, к которым не дворовые служилые люди не привлекались. Именно «бывшие» опричники – дворовые направляются на разведку и рекогносцировку местности. Им поручается выявлять состояние обороны вражеских городов, определять места для расположения русских полков, артиллерии и царской ставки. Именно они возглавляют войсковой авангард, который первым начинает осаду вражеского лагеря, они ведут от имени царя переговоры с осажденными. Дворовые воеводы организуют перевод посланий от начальников вражеских гарнизонов. Дворовые дворяне принимают капитуляцию вражеских крепостей, ведут среди пленных розыск их скрывающихся военачальников.

Так, например, посланные под Владимирец с целью захватить гетмана Полубенского «ведомые» опричники Богдан Вельский и Деменша Черемисинов писали, «чтобы государь велел к ним прислати, хто знает Полубенского в роже». Дворовые конвоируют и охраняют пленных, первыми входят в захваченные города, из них формируются гарнизоны. Им же поручается охранять порядок и имущество в занятых русской армией городах. «А велел государь на себя, государя, хоромы выбирать, где ему, государю, стоять», – и эту задачу выполняют, естественно, дворовые. Они же охраняют царскую ставку. Дворовые чины ведут допросы пленных военачальников. Все это особо доверенные люди царя, «свои». Появляется и наименование – «дворянин свой».

Резче всего особые функции опричного двора, его подлинная сущность как «верхнего этажа» власти выявляются, когда дворовые осуществляют надзор за состоянием войск, за действиями воевод. Выше уже говорилось, что дворовые в начале похода проверяют правильность комплектования полков – проводят смотр царскому войску. Они же ведут наблюдение за боевыми действиями военачальников и служебные расследования в случаях нерадивости или невыполнения царских приказов.

В сентябре 1577 г. во время Ливонского похода царь и его штаб направили под город Смилтин князя М. В. Ноздроватого и А. Е. Салтыкова «с сотнями». Немцы и литовцы, засевшие в городе, сдаться отказались, а царские военачальники – Ноздроватый и Салтыков «у города же никоторова промыслу не учинили и к государю о том вести не учинили, что им литва из города говорит. И государь послал их проведывать сына боярского Проню Болакирева… И Проня Болакирев приехал к ним ночью, а сторожи у них в ту пору не было, а ему приехалось шумно. И князь Михайловы Ноздроватого и Ондрея Салтыкова полчане и стрельцы от шума побежали и торопяся ни от кого и после тово остановилися. И Проня Балагирев [33]33
  Так в тексте.


[Закрыть]
приехал к государю все то подлинно сказал государю, что они стоят небрежно и делают не по государеву наказу. И государь о том почел кручинитца, да послал… Деменшу Черемисинова да велел про то сыскать, как у них деелось…».

Знаменитый опричник, а теперь думный дворовый дворянин Д. Черемисинов расследовал на месте обстоятельства дела и доложил царю, что Ноздроватый и Салтыков не только «делали не гораздо, не по государеву наказу», но еще и намеревались завладеть имуществом литовцев, если те оставят город. «Пущали их из города душою и телом», т. е. без имущества. Черемисинов быстро навел порядок. Он выпустил литовцев из города «со всеми животы и литва тот час город очистили…». Сам Черемисинов наутро поехал с докладом к царю. Князя Ноздроватого «за службу велел государь на конюшни плетьми бить. А Ондрея Салтыкова государь бить не велел». Тот «отнимался тем, что будто князь Михаил о Ноздроватый ему государеву наказу не показал, и Ондрею Салтыкову за тое неслужбу государь шубы не велел дать».

В необходимых случаях руководство военными операциями изымается из рук воевод и передается в руки дворовых (разумеется, «бывших» опричников).

В июле 1577 г. царские воеводы двинулись на город Кесь и заместничались. Князь М. Тюфякин дважды досаждал царю челобитными. К нему было «писано от царя с опаскою, что он дурует». Не желали принять росписи и другие воеводы: «А воеводы государевы опять замешкались, а х Кеси не пошли. И государь послал к ним с кручиною с Москвы дьяка посольского Андрея Щелкалова… из Слободы послал государь дворянина Даниила Борисовича Салтыкова, а веле им итить х Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними».

Как видим, стоило воеводам начать «дуровать», как доверенное лицо царя – дворовый, «бывший» опричник Данила Борисович Салтыков был уполномочен вести войска «мимо» воевод, т. е. отстранив их от командования. Только что препиравшиеся между собой из-за мест князья все разом были подчинены дворовому Д. Б. Салтыкову, человеку по сравнению с ними и вовсе «молодому».

На этом примере можно убедиться в том, что такие атрибуты высокого положения, как родовитость, прежние заслуги, вековой обычай и даже действующий порядок назначений, учитывающий родовитость, – все померкло перед главным принципом: все подданные государя – «холопы», и в жизни, и в имуществе, и в службах которых он «волен». Волен потому, что обладает силой, аппаратом принуждения. Руководящая верхушка этого аппарата – государев двор.

Проникновение «своих», государевых людей из опричнины и из двора в органы управления земщины происходило постоянно. По свидетельству Штадена, которому в данном пункте верить можно, в 60-х гг. «на земском дворе начальником и судьей был… Григорий Грязной». Явными опричниками, хотя и числившимися в земщине, были дьяки Щелкаловы Андрей и Василий. Последний был особо доверенным лицом царя. Он постоянно выполнял самые что ни на есть «опричные поручения» вплоть до палаческих – вместе с опричниками лично истязал и казнил в 1570 г. своего знаменитого предшественника – дьяка Ивана Висковатого. Брат известного опричного полководца и сам опричник – Федор Иванович Хворостинин, правда, после кратковременной опалы оказался «дворецким из земского» и служил в этой доляшости с 1576 по 1584 г. Эта земская должность не случайно была замещена «своим» человеком опрично-дворовой принадлежности. «Дворецкий из земского», так же как и «дьяки из земского», сопровождал царя в походах. Так, в частности, в сентябрьском походе 1579 г. видим «дворецкого из вемского» Ф. И. Хворостинина рядом с «бывшими» опричниками – Б. Ф. Годуновым, Б. Я. Вельским, Д. И. Черемисиновым, В. Г. Зюзиным, – словом, в своем обычном окружении.

С другой стороны, что также вполне естественно, происходит приток новых лиц в царский двор. Пользуясь для выявления новых опричников – дворовых определением В. Б. Кобрина – опричное поручение, можно увидеть в разрядах нескольких несомненных «новоопричников», оказавшихся в составе двора после 1573 г. и потому не вписанных в список от 20 марта этого года. Это, например, князь М. Тюфякин, «дворянин свой» Андрей Крюков, Репчук Клементьев, Андрей Хлопов, Григорий Литвинов, Фома Бутурлин, Родион Биркин, Проня Балакирев, Пучок Молвянинов, боярин Н. Р. Юрьев, П. И. Головин.

Разрядные книги вполне определенно свидетельствуют о наличии двух отдельных Разрядных приказов – опричного (позднее дворового) и земского. Так, например, в разряде царского похода из Слободы в 1577 г., составленном в дворовом Разрядном приказе, отмечено: «С государем царем и великим князем Иваном Васильевичем быти в полку его детем боярским дворовым, да из земского приказу по выбору, кому государь велит быти». Оснований для дальнейших сомнений не остается – дворовые получают назначения в дворовом Разрядном приказе, земские числятся в земском Разрядном приказе. Здесь же находим еще одно подтверждение тому, что путь в дворовую службу был именно таков – в нее попадали из земского разряда «лутчие люди» по выбору самого царя или по утвержденному им списку.

Анонимный редактор царского летописца

В царствование Ивана Грозного был создан грандиозный летописный свод. Он описывал всю историю человечества в виде смены великих царств. Венцом развития изображалось царствование самого Ивана IV. Летопись эта называется «Лицевой свод», поскольку ее текст был иллюстрирован, написан «в лицах».

Еще никогда не было на Руси столь роскошной летописи. Все 10 томов свода были написаны на великолепной бумаге, специально закупленной во Франции из королевских запасов. На такой бумаге писали Генрих II, Карл IX, Генрих III, Екатерина Медичи. Более 15 000 искусно выполненных рисунков украсили текст. С особой тщательностью был изготовлен последний том свода, посвященный царствованию Ивана Грозного. Он охватывает события 1535–1567 гг. Этот том принято в науке именовать «Синодальным списком», поскольку он долгое время принадлежал библиотеке Синода.

Когда роскошный последний том Лицевого свода был в основном готов, чья-то рука прямо на чистовых иллюстрированных листах сделала многочисленные добавления к тексту, вставки, вычеркивания, исправления. Великолепная рукопись – плод долгих усилий составителей, редакторов, многочисленных писцов и художников – разом превратилась в черновик. Писцы и художники снова засели за свой кропотливый труд. Огромный том был заново переписан ровными рисованными буквами – полууставом. Рисунки на каждой странице были перерисованы. Каждое мельчайшее исправление последнего властного редактора было учтено и внесено в текст. Забракованные им рисунки были исправлены согласно его указаниям. Казалось бы, он мог быть доволен. Но ничуть не бывало. На новом роскошном экземпляре, который вошел в науку под названием «Царственная книга», та же рука сделала множество новых приписок и поправок – в десять раз больше, чем на листах Синодального списка. Но дело не в их числе. Новые приписки и поправки носят еще более остро политический характер, чем прежние. А главное – коренной переделке подверглись и те места, которые сам редактор собственноручно написал при прошлом редактировании.

Если к сказанному добавить, что именно из приписок познаются наиболее существенные события эпохи Ивана Грозного за 1533–1557 гг., то станет ясным, какое первостепенное значение имело выяснение их происхождения. Предстояло ответить на два основных вопроса. Кто автор приписок? Когда они были сделаны?

Содержание приписок наталкивало на мысль, что они делались не позднее 1570 г. В том году Грозный жестоко казнил своего «канцлера» – главу посольского приказа дьяка Ивана Михайловича Висковатого за измену. Между тем в последней приписке к Царственной книге Висковатый превознесен до небес. Ясно, что эта последняя приписка могла появиться только до изобличения его в измене, т. е. не позже 1569–1570 гг. С другой стороны, Синодальный список, на котором редактор делал свои первые приписки, доведен до описания событий 1567 г. Но обязательно ли все-таки приписки на нем делались после этой даты? Не могло ли быть так: на просмотр неизвестному нам редактору была представлена только та часть рукописи, которая была готова к моменту, когда он ее затребовал, а другая часть дописывалась уже после его правки?

Первое, что наводит на такую мысль – это то, что Синодальный список может быть разделен на две неравные части по очень важному для нас признаку – на редактированную и нередактированную. Приписки и поправки сделаны к изложению событий 1535–1557 гг. Ко всему последующему тексту за 1557–1567 гг. не сделано ни одной, хотя бы мельчайшей поправки. Между тем это десятилетие отмечено важнейшими политическими событиями. Достаточно назвать такие, как измена и бегство князя Курбского, учреждение опричнины. Трудно допустить, чтобы редактор оставил их без всякого внимания. Обратим внимание на оформление текста за 1535–1560 гг. Оказывается, оно резко отличается от оформления его продолжения за 1560–1567 гг. Если первая из этих частей изобилует киноварными заголовками, открывающими каждый рассказ, – их там 308, то во второй части заголовков почти нет.

Нашлось и прямое подтверждение выводу о том, что редактору была представлена не сразу вся рукопись, а только ее первая часть, доведенная до 1560 г. В дошедшей до нас описи архива Ивана Грозного, составленной в XVI в., обнаружилась такая запись: «Ящик 224. А в нем списки что писати в летописец лета новые. Прибраны от лета 1560 до лета 1567». Иначе говоря, мы имеем прямое указание, что в архиве хранились подготовленные для включения в летопись материалы за 1560–1567 гг., что точно соответствует размеру второй, нередактированной части Синодального списка. Отсюда же следует, что материалы, относящиеся к событиям до 1560 г., уже «не прибирались» и ни в одном из ящиков архива не хранились. Это значит, что они были «прибраны» раньше, использованы для упомянутого «летописца лет новых» и отосланы из архива.

Итак, первые приписки делались на рукописи, доведенной лишь до 1560 г. Таким образом, выясняем время, в течение которого могли быть сделаны приписки на Синодальном списке, а затем на Царственной книге: не раньше 1560 г. и не позже 1570-го.

Исследование приписок показывает, что первые из них – те, что на Синодальном списке, сделаны до начала опричнины, если можно так выразиться в мирное время, приписки же к Царственной книге делались в разгар опричнины, после многих измен и заговоров бояр, после жестоких с ними расправ.

В Синодальном списке под 1539 г. к рассказу о вражде между боярами Шуйскими и Вельскими в малолетство Ивана Грозного редактором сделана приписка: «…а боярина Михаила Васильевича Тучкова сослаша с Москвы в его село». Итак, специальной припиской редактор счел нужным подчеркнуть, что Михаил Васильевич Тучков явился жертвой усобицы. В Царственной книге этой приписки нет, и Тучков из жертвы усобицы превратился в одного из зачинщиков кровавых местнических споров. Чем же знаменит боярин Михайло Тучков и в связи с чем отношение к нему могло так сильно поколебаться? Многое объяснится, если вспомнить, что Тучков был дедом Андрея Курбского. В своем письме к изменнику князю Иван Грозный резко враждебно высказался о Тучкове, сопроводив свои слова таким обращением к его внуку: «Понеже еси порождение исчадия ехиднова, – по сему тако и яд отрыгаеши». В этом же письме Грозный вспоминает о боярской усобице 1539 г., в которой участвовал Тучков, но о его ссылке не говорит ничего.

Таким образом, выясняется, что Синодальный список (в первой, редактированной части) и приписки к нему сделаны раньше 1564 г., когда и сам Курбский и предки его поминались добрым словом в составляемой истории царствования, что Царственная книга и приписки к ней сделаны после 1564 г. Иначе говоря, очевидно, что измена Курбского и цитированное письмо Грозного от 5 июля 1564 г. хронологически лежат между двумя редакциями летописи. Дальнейшие исследования подтвердили этот вывод.

Наиболее интересным вопросом при изучении приписок к Синодальному списку и к Царственной книге является, естественно, вопрос о том, кто их автор? Кто этот человек, который через самые бурные годы царствования Ивана IV пронес свое право безапелляционно и столько раз, сколько он считал нужным, править и переделывать официальную царскую летопись?

Он должен был быть в живых и находиться при дворе после 1564 г. Был лицом весьма полномочным, а при редактировании сводов являлся последней инстанцией. Его политические взгляды суть политические взгляды Грозного. Личности царя он исключительно предан.

Редактор этот – человек с большим политическим кругозором, он в курсе всех важных событий, происходящих как непосредственно возле и при участии царя, так и на самой отдаленной периферии государства. Он – участник взятия Казани (об этом бесспорно свидетельствуют его поправки). Он в деталях знаком с делом о боярском брожении 1553 г., следственным делом об измене князя Лобанова-Ростовского, с целым рядом других менее значительных дел.

Человеком, который безусловно отвечает всем без исключения установленным признакам автора приписок, является сам царь Иван IV Васильевич Грозный.

Изложенное еще не доказывает, что царь Иван был автором приписок к Лицевому своду, однако дает основание такое предположение сделать и заняться его проверкой.

Если наше предположение верно, то в других произведениях Грозного мы обязательно найдем элементы, родственные припискам по содержанию, по основной политической направленности и по оборотам речи.

Весьма существенным документом, вышедшим из-под пера Ивана Грозного, является его письмо к Андрею Курбскому от 5 июля 1564 г. В этом письме царь Иван высказал свои политические взгляды и парировал нападки противников из лагеря боярской оппозиции.

Посмотрим, не найдем ли мы сходства между содержанием приписок и содержанием письма. Рассмотрим все важные приписки в хронологическом порядке. Первая из них, сделанная на листах Синодального списка под 1539 г., добавлена к рассказу летописи о том, как в этом году произошли кровавые столкновения между двумя боярскими группировками – между Шуйскими и Вельскими. Приписка редактора дополняет рассказ подробностями.

Обратимся к письму Грозного к Курбскому. Здесь перечень боярских измен и распрей времен своего малолетства царь начинает именно с мятежа Шуйских в 1539 г. Иначе говоря, тот же эпизод, который привлек внимание редактора Синодального списка, вызвал его дополнения, и Грозным сочтен существенным фактом, подкрепляющим его аргументацию.

Следующая приписка к Синодальному списку подробно описывает новый мятеж Шуйских, который они учинили в 1542 г., силой захватив власть и расправившись со своими политическими соперниками. В письме Грозного и этот мятеж взят им в качестве следующей иллюстрации боярского разгула во времена его юности, причем сходство обоих рассказов совершенно очевидно. И в приписке, и в письме сообщается одно и то же, в приписке более подробно, в письме – короче. Приписка заканчивается следующими словами: «…а митрополит Иосаф в те поры пришел ко государю в комнату, и бояре пришли за ним ко государю в комнату шумом, и сослаша митрополита в Кирилов монастырь…». Этот же рассказ в письме заканчивается так: «Да митрополита Иосафа с великим бесчестием с митрополии согнаша».

Третья приписка к Синодальному списку относится к рассказу летописи о том, что в 1554 г. князь Семен Лобанов-Ростовский, войдя в сношения с литовским послом Станиславом Довойном, решил изменить, бежать в Литву, и о том, что был за это арестован. Летописец, рассказывая о допросе князя Семена Ростовского, пишет, что тот объяснил свою измену скудостью ума, «палаумьством». Редактор, вычеркнув в летописи слово «палаумьство», делает к тексту обширные приписки, которые придают делу совсем иные черты. Попытку Ростовского бежать в Литву он объясняет не глупостью его, а политическими причинами.

И этот факт именно в том самом освещении, в каком он дан в приписке, а не в летописи, мы тоже находим в письме Грозного к Курбскому. Снова мы видим явное сходство рассказа приписки с рассказом Ивана Грозного. Редактор, например, рассказывает, как князь Семен клеветал литовскому послу Станиславу Довойну на царя: «…что всех их (то есть бояр. – Д. А.)государь не жалует… да и тем нас истеснил, что женился – у боярина своего дочер взял, понял робу свою, и нам как служити своей сестре…». Грозный пишет о том же: «Своим изменным обычаем, литовским послом – пану Станиславу да Войну… душу изнесе, нас укоряючи и нашу царицу».

Итак, родство приписок к Синодальпому списку и письма Грозного к Курбскому – налицо. Особенно подчеркиваем, что Иван Грозный в качестве примеров боярских измен и бесчинств берет именно те три эпизода, которые привлекли также главное внимание автора приписок.

Обратимся теперь к Царственной книге. Возьмем первую большую приписку. Она сделана под 1543 г. Вычеркнув рассказ летописи о новом мятеже Шуйских в сентябре 1543 г., редактор заменяет его своим подробным рассказом о нем. В письме Грозного от 5 июля 1564 г. содержится такой же рассказ об этом же событии. Родство текстов и здесь полное. Совершенно очевидно, что рассказ приписки к Царственной книге о мятеже Шуйских в 1544 г. не что иное, как расширенный за счет указания имен виновников и бесчинств рассказ Грозного в его ответе Курбскому.

Следующая приписка к Царственной книге под 1547 г. представляет особый интерес с точки зрения ее непосредственной связи с полемикой между Грозным и Курбским. Летопись под 1547 г. поместила рассказ о пожаре, бывшем в том году. Она рассказывала о том, что черные люди града Москвы «от великие скорби пожарные всколебашася… и пришедше во град и на площади убиша каменьем… болярина Юрья Васильевича Глинского». При редактировании Царственной книги редактор весь этот рассказ вычеркнул и взамен написал на полях свой рассказ, совершенно иначе излагающий события, связанные с пожаром 1547 г.

Статья летописи, сухо говорящая об убийстве черными людьми князя Юрия Глинского, под пером редактора превратилась в рассказ о коварном заговоре бояр, враждебных царю и его родственникам. Новый рассказ совершенно тождествен рассказу Ивана Грозного об этом же событии в письме к Курбскому.

Однако здесь интересен и другой вопрос: чем вызвано появление рассказа об обстоятельствах убийства Глинского? Ответ очевиден. Дело в том, что в своем первом письме к Ивану Грозному Курбский, осыпающий царя упреками, обвиняет его, в частности, в том, что он, царь, до того пал в своей греховности, что проливал кровь в церквах, да притом еще кровь безвинных людей. Грозный с гневом отвергает в своем письме такое обвинение. Несколько раз возвращаясь к этой теме, царь стремится доказать, что, наоборот, бояре-изменники безвинно проливали в церквах кровь. Прямым ответом на упрек Курбского звучат слова его рассказа об убийстве князя Юрия Глинского: «…князя Юрия Васильевича Глинского бесчеловечно выволокли в соборную церковь успения пресвятые Богородицы и убиша в церкви безвинно, против митрополича места, и кровью его помост церковный окровавивше…». Написав эти слова, Грозный для большей убедительности восклицает: «И сие во церкви святой убийстве его – всем ведомо!». Однако действительно ли всем было ведомо это убийство в церкви? Чтобы оно стало «всем ведомо», нужно было описать его в официальной летописи. Это и было сделано в приписке.

Изложенное подтверждает, что приписки к Царственной книге делались после того, как Курбский и царь в 1564 г. обменялись письмами, а приписки к Синодальному списку делались до того, как имела место эта переписка, в частности до того, как Курбский в своем письме впервые поставил вопрос о кровопролитии в церквах. Наряду с этим выясняется, что приписки к Царственной книге являются в основном не чем иным, как перенесением в летопись с целью укрепить ее авторитетом и увековечить как оправдательные, так и обвинительные доводы царя из его полемики с Курбским.

Самой большой и, может быть, самой интересной по своему содержанию является приписка, сделанная редактором к тексту Царственной книги под 1553 г. Она рассказывает о болезни царя в марте этого года и о происшедшем в это время боярском мятеже. В самом тексте Царственной книги о мятеже 1553 г. ничего не сказано. Рассказ, который счел необходимым приписать редактор, весьма пространен. Сличив его с тем, что об этих же событиях пишет Грозный в своем письме, мы убедимся, что приписка, как и в прежних случаях, лишь расширяет и детализирует написанное в нем.

Интересно отметить, что и письмо Грозного, и приписка после рассказа об этом мятеже делают вывод о том, что события 1553 г. послужили началом всей дальнейшей вражды в верхах Московского государства. Грозный в своем письме заканчивает рассказ так: «Попу же Сильвестру и Олексею (Адашеву. – Д. А.)оттоле не престающе вся злая советующе ж утеснение горчайшее сотворити… князю же Владимиру Андреевичу во всем убо хотение удержаще…». Приписка заканчивается следующими словами: «…и оттоле бысть вражда велия государю с князем Владимиром Андреевичем, а в боярах смута и мятеж, а царству почала быть во всем скудость».

Несомненная родственность текстов может считаться установленной. Рассказы первого письма Грозного и рассказы приписок к летописи по содержанию совпадают полностью. Изложение если и не всегда совпадает дословно, то всегда весьма сходно: те же мысли, те же краски, те же выводы. В некоторых случаях мы видели и дословное сходство изложения. С другой стороны, те различия, которые есть между рассказами Грозного в письме и рассказами приписок, – различия изложения, размера, количества имен и подробностей – доказывают, что прямое списывание из одного источника в другой исключается.

Если учесть хронологическую последовательность появления изучаемых произведений: приписки к Синодальному списку – письмо Грозного – приписки к Царственной книге, то с установлением родства этих памятников предположение о принадлежности их разным авторам исключается. Из такого предположения вытекало бы, что сначала Иван Грозный, отвечая Курбскому, заимствовал наиболее важные сюжеты и манеру изложения из приписок другого автора к Синодальному списку, зато потом этот другой автор, редактируя Царственную книгу, взял для своих новых дополнений все то, что было в царском письме сверх его первых приписок. Естественно, что такое «разделение труда» между царем и одним из его подданных предположить невозможно.

Приписки и письмо имеют, кроме того, еще один весьма важный общий признак: они в большинстве случаев являются единственными источниками тех сведений, которые сообщают. Например, такое значительное событие, как боярский мятеж 1553 г. во время болезни царя, не упоминается ни в одном другом источнике, кроме приписок и письма Грозного. Это также является признаком единого происхождения обоих источников.

Таким образом, и сходства и различия приписок с письмом приводят нас к выводу, что и письмо и приписки написаны хоть и в разное время, для разных целей, но одним автором. Письмо, как известно, написано Иваном Грозным.

Особый интерес для данного исследования представляет собой уже упомянутая опись царского архива. Она свидетельствует о существовании при Иване IV хорошо поставленного государственного исторического архива, где в двухстах с лишним ящиках хранились документы самого различного происхождения, начиная от личной переписки великих князей, включая материалы сысков и кончая памятниками дипломатических сношений.

На указанной описи имеются пометки о том, когда и кем взят из архива тот или иной документ. Эти бесстрастные канцелярские записи приобретают значение объективного подтверждения предположений, которые были сделаны выше. В описи читаем: «Ящик 174. А в нем отъезд и пытка во княж Семенове деле Ростовского». Вверху отмечено: «Взят ко государю во княж Володимерова дела Ондреевича 1563 году июля в 20 день». Итак, мы узнаем, что в июле 1563 г. дело об отъезде и пытке князя Семена Лобанова-Ростовского было затребовано царем и направлено к нему. Мы знаем также, что рассказ об изменном деле князя Лобанова-Ростовского является содержанием самой большой и самой значительной приписки нашего редактора к тексту Синодального списка под 1554 г. Нельзя не поставить эти два обстоятельства в прямую связь между собой.

Царь Иван был в основном единственным человеком, пользовавшимся архивом. На описи царского архива сохранились пометки, рассказывающие о том, что с 4 по 14 августа 1566 г., возможно, ежедневно, а если нет, то по крайней мере 4, 6, 7, 8, 13, 14 августа царь лично проводил дни в своем архиве, пересматривал и перечитывал содержание всех его ящиков и множество документов (из 31 ящика) забрал с собой.

Среди этих документов мы видим в основном поручные записи (о взятии на поруки) и притом именно о тех лицах, которые отрицательно упоминаются в приписках.

Опись царского архива сохранила для нас еще одну запись, которая также подтверждает наши предположения: «Ящик 224. А в нем списки, что писати в летописец лета новые, прибраны от лета 1560 и до лета 1568». В 1568 г. летописец и тетради посланы «ко государю в Слободу».

Итак, сделанные ранее наблюдения получили документальное подтверждение: Иван Грозный – вот кто брал из архива листы «что писати в летописец лета новые» для проверки, утверждения и редактирования.

Признав приписки произведениями Ивана Грозного, мы должны либо признать почерк их написания его автографом, либо отвергнуть такое мнение. Естественно, что отсутствие в нашем распоряжении другого автографа Ивана Грозного делает обнаружение его собственноручных записей весьма желательным.

Представляется очевидным, что приписки на листах Синодального списка и Царственной книги делал человек, который эти памятники читал и тут же в процессе чтения исправлял и дополнял летопись. Кроме ряда больших и важных приписок на листах Царственной книги имеется еще несколько десятков мелких замечаний, добавлений и исправлений. При такого рода тщательной корректуре исключается всякая другая форма работы, кроме личного чтения текста и внесения поправок в процессе этого чтения.

Приписки не списывались откуда-то, а сочинялись с усилиями и сомнениями, присущими только творчеству. Это видно из бесчисленных зачеркиваний и исправлений, сделанных в ходе письма. Сама техника приписывания нового содержания к тесту летописи также исключает всякую иную форму работы, кроме личного чтения и пометок в процессе его. Взять, например, ту же приписку к Синодальному списку об измене князя Семена Лобанова-Ростовского. Приписки сделаны между строк, справа, слева, на полях. Таким путем редактировать текст под диктовку невозможно.

Накопец, сильнейшим средством утвердиться в мнении о том, что приписки наносил на бумагу Лицевого свода тот, кто их сочинил, является характер зачеркиваний, произведенных в ходе работы. Например, автор приписки писал «чт», потом зачеркивал, потом все же писал «чтобы», писал «и», зачеркивал, но потом все же писал «и», писал «бояре», зачеркивал, потом снова писал «бояре» и т. д. Значит, писавший сам обдумывал, что ему писать, сомневался, вычеркивал, но потом решал восстановить зачеркнутое слово. Переписчику не приходится раздумывать – писать данное слово или нет, ведь он следует своему образцу. Кроме того, сплошь и рядом писавший начинал слово, а потом вдруг, не закончив его, перечеркивал. Таким образом, на бумаге оказывались зачеркнутыми слова, написанные лишь частично, т. е. отдельные слоги или одна, две, три буквы. Такого рода зачеркивания не могут появляться систематически при диктовке одного лица другому. Из трех возможных способов нанесения текста приписок на поля летописи – списывание с образца, письмо под диктовку и личная запись их автора в процессе чтения – два первых бесспорно отпадают. Значит, единственно возможным ответом на поставленный вопрос является такой: перед нами автограф Ивана Грозного.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю