Текст книги "Пронск"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Удар! И половец, еще не успевший даже протереть глаза, без крика откидывается на подстилку; из рубленой раны на темени густо льет кровь… А мой чекан уже падает на грудь второго кумана!

…Я рублю не успевших проснуться ворогов как бешеный, стараясь заглушить в себе все человеческое и просто не думать о том, что творю, только топор мелькает в руке да брызги крови летят во все стороны, попадая в том числе на меня… И каждый раз при этом я вздрагиваю, внутренне ужасаясь происходящему! В честной схватке, лицом к лицу, когда у противника в руках есть готовое к бою оружие, я подобных чувств не испытывал ни разу. А тут спящие, с разгладившимися во сне лицами, успевающие разве что прийти в себя и испуганно на меня воззриться, даже не осознав происходящего… И с каждым ударом приходится повторять про себя: они враги. Враги! Они убьют Ростиславу, они истребят детей и женщин в каждом захваченном поселении! Горами невинно убиенных будут завалены храмы погибших городов и весей, если их не остановить…

Они убьют тебя, если ты промедлишь хоть миг!!!

В маленький шатер набилось не менее десятка куманов. Я успеваю зарубить четверых, еще одного сразили у входа. Остальные поганые, также не успев прийти в себя, погибают от рук ворвавшихся в юрту дружинников. Лишь один успевает вскочить на ноги и схватить саблю, коротко, испуганно при этом вскрикнув, скорее даже взвизгнув, столь тонко у него это вышло! Но оголить клинок половцу было уже не суждено – его зарубили точно таким же, как и у меня, чеканом…

Короткая схватка – впрочем, какая там схватка, настоящая резня, бойня! – занимает от силы минуты три. Но, как кажется, это самые страшные, самые жуткие минуты в моей жизни… И только после я осознаю, что меня буквально колотит, что крупная дрожь сотрясает все тело – так, что, попытавшись обратиться к дружинникам, я тут же осекся: заикаюсь. Но разглядев, что и сами вои находятся не в лучшем состоянии, с затаенным ужасом взирая на тела убитых – ими убитых! – мне удается взять себя в руки. Неожиданно помогает та ответственность за своих людей, что ложится тяжким грузом на плечи каждого правильного командира, именно она помогает мне собраться ради бойцов.

– Идемте, братцы. В лагере еще много шатров… И помните: или мы их, или они нас! И не только ратников, но и баб, и детишек, и стариков… Никого не пощадят.

Замолчав на мгновение, будто бы прислушиваясь к собственным словам, я вновь негромко, с угрюмой убежденностью повторил:

– Или мы их, или они нас… Идем!

Глава 9

…Нам не могло везти вечно. Где-то успел закричать умирающий под русскими топорами степняк, где-то не спал поганый, бросившийся бежать со всех ног и вопящий на ходу… Разбуженные близкими криками и выходящие из шатров нукеры, пытаясь разобраться в происходящем, погибали – ратники яростно кидались на них, стараясь убить прежде, чем кто-то успеет поднять тревогу! Но не всегда удавалось предупредить вражеский крик, да и татары выходили вооруженными хотя бы той же саблей, и кто-то успевал вступить в бой. А особо искусные могли и подловить кого из потерявших осторожность дружинников – у нас появились первые потери…

И все же мы продвинулись довольно далеко, прежде чем столкнулись уже с действительно массовым сопротивлением врага!

…Очередной степняк выныривает из темноты справа, воздев над головой кривой клинок. Еще не успев оценить опасность головой, я повинуюсь наработанным рефлексам тела носителя – коротко и резко, практически без замаха метаю топор навстречу противнику! Чекан успел сделать оборота три, прежде чем тяжело врубился в грудь ворога, отбросив того на землю… Между тем из стоящего впереди большого шатра наружу начинают выбегать уже готовые к бою нукеры, с щитами и в шлемах. И что-то как-то многовато их против одного меня – явно ведь больше десятка!

– Вои, ко мне!!! Микула!!!

– Аллагу акбар!

Крик бросившегося вперед поганого на мгновение меня ошеломил, ведь раньше я слышал, что покоренные кричат монгольское «Хуррраг!». Но тут же дошло: гулямы. Хорезмийские гулямы…

Отступаю назад, перехватив щит из-за спины и уже потянув саблю из ножен, и тяжелый удар щитов в щит заставляет меня пошатнуться. Я теряю равновесие, но вместо того чтобы попытаться его восстановить, просто падаю на левое колено. Одновременно с тем вырываю саблю из ножен и, продолжая движение, рублю прямо перед собой! Стремительно мелькнув, сталь клинка вгрызается в голень моего противника, скрежетнув по кости; отчаянно вскрикнув от боли, гулям падает наземь. Я же, наоборот, рывком встаю и приставным шагом резко ухожу в сторону, избегая рубящего сверху вниз удара очередного хорезмийца. Еще один враг оказывается прямо передо мной, но именно один: мой маневр позволяет мне оказаться сбоку от группы атакующих. И мне нужно справиться с ворогом прежде, чем они вновь кинутся всей кодлой!

От рухнувшей сверху сабли, ударившей наискосок, закрываюсь плоскостью клинка, воздев его над головой. И одновременно с тем что есть силы бью внутренней частью левой стопы по выдвинутой вперед также левой ноге противника, высекая ее под щиколотку! Враг теряет равновесие и проваливается вперед, а я сумел лишь крепко-крепко приложить гуляма по голове стальным навершием рукояти, целя тому в висок. Противник мой в шлеме, и удар приходится вскользь, однако же нукер падает наземь, как подрубленный…

В следующее мгновение едва успеваю подставить под летящую к шее вражескую саблю плоскость собственной, развернутой острием к земле – закрылся движением, крайне напоминающим блок в тайском боксе! И в эту же секунду тяжелый удар ноги в щит опрокидывает меня наземь…

– МИКУЛА!!!

Я отчаянно зову на помощь соратника, перекатываясь через спину и даже успев вскочить на ноги, вот только уйти в сторону уже никак! С яростным кличем рублю саблей по воздуху перед собой, заставив хорезмийцев отшатнуться и выигрывая пару коротких мгновений в надежде, что помощь придет… И она приходит! Слева раздается яростный рев елецкого богатыря – и группу гулямов атакует клин из десяти русичей, на острие которого бежит оскалившийся и рычащий, словно огромный медведь, Микула. Куда делось его извечное добродушие?! Да он даже меня напугал, не говоря уже о врагах!

Ближние к русичам нукеры разворачиваются лицом к опасности и пытаются сцепить щиты. Но рухнувший сверху шестопер моего ближника проламывает дерево защиты одного из гулямов, только щепа в стороны брызнула! Отчаянно завизжав от боли в сломанной руке, ворог падает, открыв брешь в стене щитов, и Микула тут же врывается в нее, щедро разя ударами булавы направо и налево!

Хорезмийцы дрогнули, подались назад, словно свора собак перед медведем, будто забыв обо мне. И я тут же наказываю ближнего противника, обернувшегося к русичам, дотянувшись острием сабли до открытой шеи! Ворог заваливается вперед с протяжным стоном, пытаясь зажать рукой широкую рубленую рану, из которой щедро брызнула кровь, а вот его соратник с яростным ревом кидается уже на меня!

Шаг вперед – и я выбрасываю вперед левую руку, вложившись в движение всем корпусом и перенеся вес тела на правую ногу. Тяжелый удар щитом в щит отбрасывает на землю гуляма, уступающего мне весом, ростом и сложением, а вдогон упавшему уже летит острие лишь слегка искривленного клинка, способного наносить колющие удары…

Отряд поганых, опрокинутый тараном русичей, спешно отступает, потеряв более половины бойцов. Но из шатров выбегают уже новые вороги, и десятники пытаются навести среди них порядок, выдвинув вперед нукеров с щитами и саблями и убрав в тыл лучников. Все – резня закончилась! Теперь начнется бой грудь в грудь!

Закричав, сколько было сил, я попытался призвать всю свою сотню, перекликая крики сражающихся и усиливающиеся с каждым мгновением звуки боя:

– Вои! Все ко мне! Щиты сцепить, лучников отвести назад!!!

Боярин Коловрат замер в седле могучего жеребца Вихря, поглаживая верного друга по шее да изредка касаясь рукояти меча… Впрочем, до прямого клинка дело дойдет нескоро – ворога с седла сподручней колоть тяжелой рогатиной, крушить булавой, рубить чеканом! Но и меч сегодня придется обнажить, в этом витязь был однозначно уверен.

Евпатий не мог сейчас видеть, что происходит в лагере поганых. Но до его слуха уже донеслись рев нескольких боевых рогов, последовавший затем лихорадочный барабанный бой, нарастающий гул людских криков и пока еще едва различимый лязг стали! Ворота детинца уже открыли, и, выкатив из проема две груженные камнем телеги, скинув их на дно рва, ныне ополченцы лихорадочно забрасывают их заранее заготовленными мешками, туго набитыми снегом… Своего часа пока еще ждут крепко сбитые из досок настилы, ждет и Коловрат, устремив свой грозный взор на лагерь поганых.

Недолго ведь осталось томиться бездействием…

– Уж погуляем сегодня, покажем удаль молодецкую, боярин! Напьется сталь булатная кровушки вражьей!

Рязанский витязь с легкой усмешкой посмотрел на Ратмира – известного черниговского поединщика и богатыря, примкнувшего со своими дружинниками и прочими северянами, охочими помочь против татар. Из их числа уже отчаянно спешащий домой Коловрат отобрал лишь верховых да самых умелых и крепких бойцов, хорошо вооруженных и защищенных крепкой броней.

А сейчас при взгляде на вечно улыбающегося соратника Евпатий невольно вспомнил свое посольство и вещий сон елецкого порубежника Егора, оказавшийся пророческим…

Князь Михаил Всеволодович Черниговский отказал посланнику Юрия Ингваревича – отказал резко, причем заметно переврав события едва ли не пятнадцатилетней давности. Мол, не пришли князья северо-востока Руси на помощь южанам, когда последние собрали все силы да выступили к Калке! О том, что жадный до ратной славы Мстислав Удатный настоял на поспешном выходе в степь, считая, что воев Киева, Чернигова да Галича будет достаточно для победы над монголами, Михаил Всеволодович (участник тех горьких событий!) отчего-то запамятовал… Как и о том, что владимирская и рязанская рати честно пришли на помощь и успели спасти от разорения степняками беззащитное после разгрома на Калке Черниговское княжество! Понесшие в сражении с русичами значительные потери агаряне не решились тогда встретиться в поле со свежей владимирской ратью, усиленной отрядами рязанцев… Впрочем, битвы с волжскими булгарами – как и тяжелого поражения от них! – поганым тогда избежать не удалось, что сделало монголов и булгар непримиримыми врагами! До прошлого года, когда Булгар пал под монгольской саблей и копытами монгольских коней…

Коловрат прекрасно понял причину отказа – можно сказать, он увидел ее воочию. Чернигов предстал перед ним во всей мощи веками застраивающейся крепости, обросшей тремя оборонительными рубежами. Стоящий на высоком, обрывистом холме древний детинец, ныне выложенный камнем, и два ряда крепких, рубленных тарасами стен поверх мощных валов, когда-то опоясавших все разрастающиеся посады, а ныне регулярно обновляемых. Рвы у основания стен также ежегодно расчищаются и углубляются…

Но главное – это даже не стены и не пятитысячный городской полк, способный защитить град и без княжьей дружины (весьма, кстати, немалой!). Главное – это мощные камнеметы, высящиеся на специально срубленных для них боевых площадках внешней стены Чернигова! Они способны метать тяжеленные камни (поднимают их по двое, а когда и только вчетвером!), летящие на полтора перестрела! Спасибо королю венгерскому Андрашу II Крестоносцу, пославшему на помощь князю умельца Бронислава с небольшим отрядом мастеров, способных строить пороки. Теперь есть чем защитникам града при случае встретить поганых!

Михаил Всеволодович уверен: коли даже только его личная дружина (в три тысячи конных гридей!) будет в граде, никакой ворог Чернигов не возьмет. А уж если под Михайлов стяг стянутся все князья земли Северской, собрав в кулак и верных гридей, и ополченцев, и отличных наездников ковуев, умелых конных стрелков, то уже не менее двадцати тысяч воев соберется под его началом!

Могучая сила, ничего не скажешь. И приди она на помощь рязанцам (да вместе с сильной ратью Владимира!), можно было б и на равных встретить Батыя в чистом поле! Но, увы, пророчество Егора оказалось правдиво – князь просто не поверил, что монголы привели на Русь четырнадцать туменов в сто тысяч поганых. Не поверил он ни полонянику, наученному, что и как говорить при Михаиле Всеволодовиче, ни боярину, едва ли не молящему не предавать кровного родства, не бросать братьев по вере и дать ворогу бой на дальних подступах к своим владениям! Как кажется, князь не поверил даже зову собственного сердца, ибо разум его был крепко опутан тщеславием да жаждой власти. Он стремился взять Киев, взять любой ценой, пусть даже предательства и подлости! И потому все, что ему говорили и о чем просили, но что было несогласно его мыслям, Михаил Черниговский резко отметал, убеждая себя, что столь могучей рати у степняков быть не может! Ведь на Калке билось войско монголов и примкнувших к ним в Закавказье тюрков, не превышающее двадцать пять тысяч нукеров…

Потерпев поражение в переговорах, боярин не стал унижаться перед самолюбивым гордецом, не желающим принять и признать очевидных вещей, и по совету елецкого провидца стал спешно собираться домой. Но прежде он обратился к простым черниговцам, в первый черед ратникам: кто готов помочь собратьям встретить ворога? Ворога, кто обязательно явится и в их землю, коли на севере его не остановить!

Откликнулись немногие, если считать всех воев Чернигова. Но все же Коловрату удалось набрать две сотни опытных панцирных гридей, а возглавил их рубака, бабник и весельчак Ратмир…

Воспоминания пролетели перед глазами словно бы в единый миг, напоследок явив боярину светлые лики супруги и деток… Сердце легонько, болезненно прострельнуло: сейчас Евпатий желал бы находиться поближе к семье, но уж куда успел прибыть! Одно радует: уцелела княжья рать, отходит к столице, и, судя по тому, что прошла она мимо Пронска за седмицу до появления орды, Юрия Ингваревича поредевшая татарская тьма уже никак не догонит…

Однако же на самом деле вспоминал свое посольство Коловрат довольно долго – перешеек через ров был уже практически готов, когда он отринул от себя ненужные сейчас мысли. Недовольно взглянув на излишне веселого соратника, радующегося, что вскоре сумеет схватиться с ворогом, боярин неожиданно для себя и сам улыбнулся. А заприметив, что сверху насыпи ополченцы уже заканчивают укладывать настил, боярин улыбнулся еще шире, после чего перехватил правой рукой висящее на плече копье и громогласно воскликнул (испугав жеребцов соратников!):

– Мертвые сраму не имут, братья! Вперед!!!

После чего легким ударом шпор по бокам Вихря заставил его перейти на легкую рысь. А следом уже послал верного боевого коня вдогонку и забияка Ратмир, зычно проревевший боевой клич черниговских дружинников, тут же подхваченный его гридями:

– Се-е-е-в-е-е-р-р-р!!!

Стрелой из ворот Пронска вылетела верхом панцирная дружина, ведомая знаменитым богатырем Коловратом, набирая ход! Правда, единая колонна вскоре распылилась на множество ответвлений – умные животные старательно обходят не вровень засыпанные волчьи ямы, обтекают препятствия многочисленные ручейки всадников. Но направление движения конной рати не меняется – сотни гридей скачут к уже довольно широкому проему в ограждении у пороков! Где ныне сцепились в яростной схватке ополченцы и поднятые перебитым дозором поганых секироносцы мокши…

Последние, равно как и русичи вооруженные топорами, яростно рубятся с ними у линии рогаток. И число вступающих в схватку ворогов растет с каждым ударом сердца. Щитом в щит, ударом на удар – только щепки летят в стороны да брызги крови несчастных, кто проглядел атаку противника… Лютая сеча упрямых, стоящих друг друга мужей!

Хотя со стороны поганых ведь бьются крепкие мужи в расцвете сил, настоящие ратники, а в ополченцах – только старики да юнцы безусые… Но они защищают свой дом и родных, а мокша жаждут его ограбить да сжечь, изнасиловав и перебив всех, кто окажется на пути доблестных нукеров! И святая правда воев, кто защищают родную землю и родную кровь, придала ополченцам душевных сил выстоять уже против вдвое превосходящего их числом ворога!

Впрочем, стоять-то пришлось недолго – что конному проскакать три сотни шагов?!

Когда за спиной пешцев-топорщиков загремел боевой рог Коловрата да раздалось зычное: «Се-е-е-ве-е-е-р-р-р!!!» – побежали они в стороны, открывая всадникам поганых. И мокша, что всего мгновение назад самозабвенно прорубалась сквозь стену щитов русичей, инстинктивно подалась назад…

А спустя всего несколько ударов сердца в самую середину толпы мордуканов, как величают монголы подданных царя Пуреша, ударил многочисленный клин дружинников, ведомых богатырем Евпатием! Оглушительно хрустнули щиты, принявшие на себя удар тяжелых сулиц в разгоне, да копейные древка, не выдержавшие перегрузки! Сломанными куклами взлетели в воздух нукеры при таране тяжелыми жеребцами… А те, кто держался позади, уже бросились бежать, завывая от ужаса да подставив спины под щедрые удары чеканов, булав, мечей да сабель русичей!

В одночасье сгинули сотни мокши, прикрепленных к тумену Кадана, под копытами лошадей да настигающими их разящими ударами гридей. А Коловрат, лишившись сломанного копья, упрямо гнал всадников вперед, через насыпные перешейки во рву и далее, к виднеющемуся впереди роскошно украшенному позолотой шатру чингизида-темника, только-только успевшего его покинуть! В рассеянности уставился Кадан на уже вспыхнувшие впереди манжаники и камнеметы, пока старший среди гонцов туаджи визгливо кричал ему едва ли не в самое ухо:

– Орусуты напали большим войском! Конные их ударили от реки, рубят сейчас охрану выпасов! А пешцы их в самом лагере, тысяча кюгана Довдана вырезана, и теперь с ними сражаются хорезмийские гулямы!

Однако чем истеричней был крик туаджи и чем страшнее были его известия, тем спокойнее становился сын Угэдэя. И когда гонец закончил свой доклад, он услышал уже вполне спокойный голос внука Чингисхана:

– Пусть сражаются. Передай им, что если побегут, то погибнут не от клинков орусутов, а от рук палачей! И вели тургаудам собраться у моего шатра, равно как и китайцам… Да, и пусть кипчаки поспешат на помощь защитникам выпасов – лошади и скот нам очень нужны!

Завороженный спокойствием темника, туаджи благоговейно поклонился. Отступив на шаг назад, старший над гонцами горячо воскликнул:

– Я все сделаю, господин!

Однако Кадан уже не слышал и не слушал молодого монгола – сейчас все его внимание было обращено вперед. Туда, где между шатров бестолково метались пешие кипчаки, а десятники из числа его соплеменников пытались навести хоть какой-то порядок и организовать оборону. Но даже там, где половецких лучников удавалось собрать в кулак и орусутов встречали направленные в грудь лошадей копья и град срезней буквально в упор, панцирные всадники все равно прорывались. Да, оставив неподвижно лежать двух-трех соратников, встретивших честную ратную смерть, и десятки порубленных да стоптанных копытами степняков!

Темнику было очевидно – орусуты прорвутся к его шатру. Но к тому моменту их встретят уже сотни готовых к битве тургаудов!

Глава 10

Коловрат очередным ударом чекана буквально расколол череп своего противника! Такова была мощь удара боярина, сосредоточенного на узком лезвии топора, что кости ворога буквально лопнули, когда наточенная русская сталь пробила металл половецкого шлема… Соратников павшего степняка потеснил бешено рубящий их саблей Ратмир, старающийся не отставать от Евпатия и ни в чем ему не уступать. Между витязями словно негласный спор шел – кто больше поганых побьет! И, возможно, именно сей спор позволял им все еще стремиться вперед и возглавлять атаку, находясь на самом острие клина рязанцев да черниговцев. Хотя руки обоих богатырей уже налились свинцовой тяжестью…

– Смотри, боярин! Вон он, шатер хана! А перед ним отборные батыры, да как много их!

Евпатий, выскочивший вслед за соратником на открытую площадку с небольшим возвышением по центру с высящимся на нем шатром лишь глухо ругнулся при виде леса копий-чжид.

Ощетинились ими спешенные тургауды, словно еж, охватив полукольцом невысокий холм, сбились в плотный строй! А за их спинами встали отборные лучники из числа телохранителей хана – три сотни стрелков! Уже и срезни на тетивы наложили, дернись вперед – и взлетит в небо смертельный рой да обрушится на дружинников и скакунов!

А ведь за шатром виднеется еще и сотня панцирных всадников…

Хрипло, тяжело выдохнул Коловрат, а после обратился к Ратмиру:

– Вертайся назад, найди князя Всеволода да передай ему: пусть его гриди и гриди его сына разделятся да обтекают отборных людей хана по крыльям. Я поведу наших ратников, и мы свяжем поганых боем, а пронским воям нужно обойти их да ударить навстречу, у самого шатра!

Черниговский поединщик возмущенно открыл рот, собираясь твердо заявить: «Скачи сам ищи князя, а я поведу своих людей!» – но осекся под тяжелым, горящим взглядом Евпатия, доселе не виданным… Покорился Ратмир воле неистового боярина, поскакал назад, а тот уже скликал воев:

– Стойте, стойте! Не гоните коней! Стойте! Соберемся в кулак да ударим по ворогу всей силой! Пусть вперед выйдут те, у кого остались копья, за ними же встанут гриди с луками… Стойте!

Две с половиной сотни потрепанных во время прорыва и стремительной атаки меж шатров, разгоряченных схваткой и безумно смотрящих перед собой дружинников собрал Коловрат, срывая голос. А покуда верный соратник уже нашел князя по развевающемуся над головой его стягу с ликом Спасителя и передал Всеволоду Михайловичу слова Евпатия. Опытный военачальник оценил предложение боярина и не стал долго размышлять или противиться, а сразу разделил пока еще свежую, практически не бывшую в схватке дружину с сыном. Вскоре уже оба отряда принялись обтекать с крыльев ставку темника, беспрепятственно следуя между опустевшими монгольскимих юртами…

А Евпатий, сумев сбить своих всадников в единый клин, едва ли не физически ощущая, что буквально каждый миг промедления идет в пользу татар, бросил наконец гридей в яростную, стремительную атаку! Задрожала земля под копытами крепких скакунов, несущих на себе тяжелых панцирных всадников, да уже за сотню шагов до замерших тургаудов накрыл их сверху град стрел! И если чешуйчатая или дощатая броня поверх кольчуг не поддалась срезням, то ведь многие жеребцы из защиты имели лишь кольчужный нагрудник да стальной налобник… И, жалобно заржав, – словно люди вскричали! – несколько десятков животных пало наземь, придавив собой всадников… Да и многие гриди облачены лишь в кольчуги, а они далеко не всегда спасают от срезня, выпущенного из самых мощных в степи составных монгольских луков…

Ударила стрела и в Вихря, чуть пониже шеи, оставив на теле верного жеребца глубокую, широкую рану! Как же жалобно заржал скакун, любимец дочерей… Покуда, правда, устоял, но кто бы знал, как же горько стало Коловрату от боли верного друга! И от его преданной стойкости, что редко когда встретишь и у людей… Едва ли не на холку Вихря лег Евпатий, на самое ухо взмолился животному так, словно бы конь мог его понять:

– Пожалуйста, еще чуть-чуть! Давай же, немного до поганых осталось, а уж там слезу!

А Вихрь словно услышал своего хозяина, разогнавшись в тяжелом галопе, насколько возможно быстро, – впервые в жизни он так скачет! И с каждым ударом сердца приближается строй тургаудов, а припорошенная снегом земля под копытами коня сливается в белое полотно… Не своим голосом вскричал Евпатий, силясь дозваться до конных лучников:

– Стрелами – БЕЙ!

Да уж те и сами видят, что ворог близко, что еще чуть-чуть – и гриди с рогатинами на острие клина столкнутся с ощетинившимися чжидами монголами! Крик боярина лишь немного опередил залп русичей, и десятка три бронебойных стрел стегнули по тургаудам, выбив не менее полутора дюжин поганых! Но уже и на дружинников вновь обрушился град срезней, отправленных в полет ханскими гвардейцами…

Не менее сотни ратников унесла оперенная смерть, разя числом да на близком расстоянии. Еще полсотни воев потеряли жеребцов, но продолжили бег пешими… Но оставшиеся вои доскакали до ворога, ведомые Коловратом!

– БЕ-Е-Е-ЕЙ!!!

На мгновение перекликнул шум битвы яростный рев Евпатия, а удар сердца спустя ошалевший Вихрь, словно и не видя опасности, налетел грудью на наконечники чжид… Пробили они кольчужную защиту, впились в тело верного жеребца, будто бы сознательно пошедшего на смерть! Будто бы понявшего, что конец от полученной раны и так близок, чего же цепляться за жизнь?!

Едва ли не с плачем выпрыгнул из седла его хозяин, с яростной силой метнувший топор в лицо ближнего поганого да вырвавший из ножен меч! Особый меч, из харалужной стали едва ли не белого цвета, подаренный когда-то отцом… Сейчас он молнией сверкнул в руке боярина, буквально срезав верхнюю треть поставленной блоком сабли тургауда, да перечеркнул тому шею, подбросив голову монгола в воздух! А следующим взмахом Коловрат перебил древки у самых наконечников тянущихся к нему чжид…

И прыгнул к ближнему противнику, размашисто да очень быстро рубанул сверху вниз, отсекая руку и часть грудины нукера от его тела! Харалуг словно бы и не почувствовал встречи со стальными пластинами хуяга…

Шарахнулись назад монголы, охваченные суеверным ужасом перед неистовым орусутом и его зачарованным клинком! А ведь не только Евпатий столь неистово, словно не боясь гибели, бьется с ворогом – вся сотня дружинников сражается с необыкновенным мужеством и яростью!

И вся бы она легла в схватке с шестикратно превосходящими их числом тургаудами…

Слишком поздно заметил новую опасность Кадан, неотрывно следящий за сечей с небольшого возвышения да завороженный тем, как неудержимо прет вперед малая горстка орусутов! Словно тигры они прорываются сквозь ряды его верных нукеров, презрев смерть! Или нет, скорее все же дикие, неудержимые медведи, особенно страшные зимой, коли поднять шатуна из берлоги… Да, это было бы лучшим сравнением!

Впрочем, и джагуны лучников и прочих гвардейцев, полукольцом охватившие небольшой холм, на вершине которого гордо стоит внук Чингисхана (а подле него испуганно мнутся китайские инженеры), также проглядели врага! Правда, сотни обтекающих возвышенность ору-сутстких витязей до поры до времени скрывали опустевшие юрты гвардейцев, окружившие шатер темника…

Коловрат дал пронским гридям необходимое время, чтобы обойти поганых и собраться в клинья. А ударили русичи практически одновременно – четыре сотни ратников Всеволода Михайловича да три сотни воев личной дружины княжича Михаила! Но если Всеволод и примкнувший к его воям Ратмир нацелились во фланг тургаудам, стремясь выручить Евпатия и уцелевших витязей, то сын сумел зайти чуть вперед… И сейчас его вои, на скаку разойдясь полукольцом, едва не с тыла летели к шатру Кадуна, к заверещавшим от испуга китайцам да собственно темнику!

Впрочем, внук Чингисхана не собирался глупо и напрасно погибать. Хоть большинство лошадей и паслось на выпасах, сотня избранных телохранителей всегда держала своих жеребцов под рукой, а сам чингизид располагал десятком самых быстроногих чистокровных арабских скакунов. Воинское ремесло он впитал с молоком матери, умел сохранить ясность рассудка в схватке и сейчас, поняв, что гвардия однозначно проигрывает, все же не растерялся. По одному мановению его руки сотня конных тургаудов бросилась навстречу гридям княжича в расчете даже не победить, а просто задержать их! Следующий же приказ Кадун отдал лучникам – стрелять в приближающихся воев Всеволода, замедлить их, сколько возможно, пока нукеры разворачивают чжиды к новой опасности… После чего темник легко впрыгнул в седло подведенного к нему белоснежного скакуна (в отличие от Батыя он еще не успел утратить былую легкость и сноровку!) и всего с десятком телохранителей покинул холм. Чингизид отправился к левой оконечности своего лагеря, надеясь, что кипчаки уже справились с отрядом орусутов, напавшим на выпасы, и что вскоре он вернется с многочисленной половецкой конницей!

А вот у китайцев, замерших у шатра да равнодушно брошенных, лошадей не было. Но завидев, что Кадун покидает их, мастера осадного дела побежали следом за ним и его охраной… И невольно оказались на пути княжича, ринувшегося с сотней воев вслед темнику! Ох, как же хотел Михаил догнать его да сразить вражеского военачальника собственной рукой! Но вместо этого пришлось ему рубить верещащих от страха умельцев из далекой восточной страны… И мог ли княжич знать, что каждый павший от его меча опасен для русичей больше любого из чингизидов?!

Захар Глебович, еще недавно с трудом державшийся в седле, но на свой страх и риск возглавивший сотню во время атаки на выпасы, сейчас будто бы и забыл о полученной четыре дня назад ране. Его рука вновь была тверда в схватке, решения молниеносны, о приступах слабости тела и головокружении он забыл напрочь! Что может быть милее мужскому сердцу после нескольких дней вынужденных ограничений и потаенного страха сверзиться с верного жеребца прямо на землю?!

…Удар его конных гридей был стремителен, беспощаден и страшен для ворога. Закованные в прочные панцири дружинники оказались практически неуязвимы для половецких срез-ней, а вперед выдвинулись вои, чьи скакуны защищены кольчужными нагрудниками или даже дощатой броней! Между тем половецкие сторожи, стерегущие выпасы, насчитывали каждая всего по десятку нукеров, и первые пять ратники буквально втоптали в землю, практически не заметив!

Остальные кипчаки, правда, успели забраться в седла, но боя они не приняли, обстреливая дружинников на безопасном для себя расстоянии. Ну что же, излюбленный прием кочевников, ничего не поделаешь! Однако тысяцкий голова был прекрасно знаком с повадками врага. И потому сотня даже не пыталась преследовать конных лучников, а по его приказу стала заворачивать к лесу, отсекая примерно четвертую часть табунов тумена… После чего погнала животных прямо перед собой, на лед!

Половцы же из охранения скота, коих было чуть менее тысячи, в большинстве своем уже верховых и готовых к бою, поспешили за дружинниками, довольно быстро настигая их. За потерю животных с них бы спросили сурово…

Все чаще свистели их срезни совсем рядом с русичами, раня порой незащищенные крупы их лошадей да задние копыта… Впрочем, старались степняки достать именно гридей, но те специально повесили щиты за спины, надежно защитившись от стрел. А не менее трех дюжин дружинников еще и отвечали ворогу из крепких составных луков, разворачиваясь к противнику в седле!