Текст книги "Дела магические"

Автор книги: Даниэль Клугер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Баалат-Гебал ни слова не говорила относительно присутствия Умника, поскольку просто не знала о существование демона-невидимки.

– Что еще можно предположить? Сиван поручил мне некое расследование. Его суть, похоже, сводится к проверке каких-то финансовых дел храма Анат-Яху. Я так полагаю, что дело касается дома престарелых. Ну, тут не надо быть семи пядей во лбу. Что-то мне удалось узнать... – Ницан тяжело вздохнул и сделал глоток. – Но потом я совершил какую-то ошибку. Некий преступник узнал об опасности и постарался себя обезопасить. Убил Сивана... Каким образом ему удалось сделать это, и главное, каким образом ему удалось обеспечить полицейских уликами против меня? Мы-то с тобой знаем, что я никого не убивал, – сыщик строго посмотрел на внимательно слушавшего демона. Поскольку у того на мордочке в этот момент появилось тень сомнения, Ницан с досадой заметил: – Я понимаю, что не существует в природе преступника, который сразу же признает свою вину. Но я действительно никого не убивал! Кому охота класть голову на плаху? Кстати говоря, в самом убийстве, вернее, в сопутствующих ему событиях, есть несколько загадочных обстоятельств. Они кажутся второстепенными, но я совсем не уверен в этом. Начнем с моего поведения в апартаментах госпожи Баалат-Гебал вчера вечером. По ее словам, я вдруг прервал свой рассказ о расследовании – жаль, не удалось ее расспросить о подробностях, – и выскочил из комнаты как ошпаренный. При том, что к сей даме я испытываю глубочайшее почтение. И вообще, – Ницан сделал неопределенный жест рукой, в которой держал странной формы бокал, – я человек, как ты сам слышал, воспитанный и культурный...

Умник подскочил на чернильнице и весело застучал хвостом по столу.

– Да-да, – обидчиво повторил Ницан, – культурный и воспитанный... И если ты обратишь внимание на странное поведение овец в тот же момент, то все сразу станет понятным.

Умник съежился и сделал такое движение, словно хотел забраться под чернильницу.

– Ты совершенно прав, дьяволенок! – торжествующе сказал сыщик. – Все вместе это безусловно походит на внезапно появившееся магическое поле! А теперь обращаю твое внимание на то, что жрецы при храмах не занимаются магией – им это категорически запрещено. Почему? Потому что служение богам не должно сопровождаться магическими фокусами служителей. Иначе прихожане просто не смогут определить, являются ли они свидетелями божественного присутствия или искусства жрецов. Исключение составляют лишь магия медицинская и магия охранительная. Понятно?

Рапаит кивнул.

– В таком случае... – Ницан прищурившись, посмотрел в окно сквозь красноватую смесь. Лучи уходящего солнца заиграли рубиновыми звездочками, вращающимися в странном мутноватом водовороте. – В таком случае, можно предположить, что преступник – не совсем порядочный маг. Или пользуется услугами не совсем порядочного мага. Но очень профессионального.

Рапаит несколько раз перекувыркнулся через голову и восхищенно заверещал.

– Ну-ну, – скромно заметил сыщик. – Это-то как раз было легко выяснить. Ты и сам слышал, как весьма квалифицированная помощница мага-целителя Астаг заверила нас, что печать над дверью несчастной госпожи Энненет сделал профессионал. Думаю, он же был автором магического действа, вызвавшего в виноградник моего клиента Сивана. В виноградник, где его поджидал убийца. Я думаю, что и полицейских вызвал преступник. Специально для того, чтобы патрульные обнаружили тело с торчащим в спине ножом. И рукоятка ножа помнила при этом только прикосновение моей руки. Из чего, во-первых, следует, что меня вытащили туда очень точно: после убийства, но до появления полиции. Стало быть, я пришел в виноградник – я подозреваю, что мне срочно хотелось встретиться с Сиваном, причем в определенное время. Возможно, мы даже оговорили это время. Потому-то я и сидел в апартаментах госпожи Баалат-Гебал – ждал назначенного часа... Видимо, увидев убитого, я попытался выдернуть нож из раны, но затем, скорее всего под воздействием все того же магического поля, бежал оттуда... Должен тебе признаться, Умник, люди, так же, как и ты, способны испытывать чувство неопределенного страха, попадая в магическое поле. Это объясняет наличие улик против меня, но не объясняет отсутствия улик против истинного убийства... Наконец, нынешний нападавший, – Ницан осторожно потрогал шишку на затылке. Во-первых, от него буквально разило магическим полем, во-вторых, он был невидим... Кто же за всем этим стоит, черт побери? Кстати, он лишил нас единственной улики – испорченных печатей. Улика, конечно, слабая, но лучше, чем ничего...

Умник фыркнул и вместо ответа извлек из небытия рюмку пальмовой водки. Одновременно наполовину опустошенный сосуд с густой смесью растворился в воздухе.

– Ты прав, Умник, – вздохнул Ницан. – Без крепкого тут не обойтись, он одним глотком опорожнил рюмку. – Теперь о смерти госпожи Сэрэн-Лагашти, – сдавленным голосом произнес он. – Тут, по-моему, все ясно. Это самое настоящее убийство. А если в одном и том же месте в течение короткого промежутка времени происходит два убийства подряд, разве нелогично будет считать, что они взаимосвязаны? Плюс печати как цель уличного нападения. Значит, смерть этой старухи тоже связана с моим расследованием. А коль скоро она, как явствует из письма госпожи Баалат-Гебал, как две капли воды похожа еще и на смерть некоего господина Алулу-Бази, то... Черт побери, неужели я ничего не записывал?... Письмо! – он хлопнул себя по лбу. Письмо госпожи Шошаны Шульги, младшей сестры нашей замечательной приятельницы! Оно меня чем-то заинтересовало в тот вечер. Настолько, что я попросил его у госпожи Баалат-Гебал. Вот что нам необходимо найти! – он вскочил с места и бросился к полкам, на которых в полном беспорядке высились кипы бумаг, записных книжек и прочего хлама. Эти полки Ницан называл архивом.

Получасовые поиски ничего не дали. Ни искомого письма госпожи Шошаны Шульги-Зиусидра-Эйги, ничего другого, способного хоть как-то прояснить ситуацию, на полках не обнаружилось.

Умник ринулся под кровать. Оттуда полетели какие-то старые тряпки, клочья бумаги. С грохотом выкатились несколько пустых бутылок. На одной из них восседал сам рапаит с весьма разочарованной физиономией.

– Все понятно, – сказал Ницан обреченно. – Спасибо за помощь, Умник.

Неверным шагом он подошел к подоконнику. Здесь тоже стояли несколько пустых и полупустых бутылок. Одна из них, темно-зеленого стекла, имела наклейку погреба Анат-Яху. Ницан рассеянно взял ее, поднял, взболтнул. В бутылке вина оставалось еще примерно на четверть. Он поискал на подоконнике стакан, выдернул зубами пробку, налил себе густого темно-рубинового напитка.

Да так и застыл, не донеся стакан до рта. Внимание его привлекла пробка, которую он сам же и выплюнул на пол. Ницан присел на корточки.

– Вот так-так... – пробормотал он. – А говорят – бросай пить...

Пробка представляла собой туго скрученный листок бумаги. Еще не веря в собственную удачу, Ницан осторожно развернул его и приблизил к глазам. Это оказалось покрытое красными подтеками, с пожеванными краями, но в общем, почти целое письмо младшей сестры Баалат-Гебал. Видимо, потеряв пробку, Ницан не нашел ничего лучшего, как заменить ее наспех скрученным листом бумаги, а таковым оказалось именно это письмо.

Ницан отставил стакан и с пятнистым листом в руке вернулся к столу. На мордочке Умника отразился живейший интерес. Он одним прыжком вспрыгнул на стол, затем быстро вскарабкался на плечо сыщику и тоже уставился в листочек, исписанный мелким четким почерком. Ницан шикнул на него: "Не мешай!" – принялся разбирать написанное.

Письмо было выдержано в весьма сдержанных интонациях. В начале Шошана коротко описала свою жизнь в диких греческих горах, деятельность своей благотворительной миссии и трудности, с которыми ей приходится сталкиваться.

"Я не жалуюсь, – писала младшая госпожа Шульги-Зиусидра, – и не собираюсь возвращаться, хотя и благодарна тебе за приглашение. Что мне делать в Тель-Рефаиме? Тоже поселиться в доме престарелых и собирать сплетни о людях, которые мне неизвестны и неинтересны? Здесь настоящая жизнь, настоящие люди – хотя и не столь утонченные, как уроженцы Тель-Рефаима или Ир-Лагаша. Если я и скучаю о чем (иногда), так это о книгах. Впрочем, друзья высылают мне новинки".

Далее шло довольно пространное изложение мнения Шошаны о поэзии совершенно неизвестных Ницану литераторов. По некоторым цитатам, приведенным в послании, у сыщика сложилось впечатление, что речь идет о людях не совсем нормальных и весьма своеобразно представляющих и себя, и своих читателей. Тем не менее он добросовестно прочитал странные строки, надеясь в глубине души, что может быть в них содержится ключ к загадке: чем именно заинтересовало его письмо? Пару раз он обнаруживал шифрованные послания в старинных заклинаниях, весьма, кстати, похожих на цитировавшиеся в письме стихи – во всяком случае, непристойностью звучания.

Он терпеливо продолжил чтение, несмотря на недовольство Умника демону надоело всматриваться в крючочки и палочки, нанесенные на бумагу, и он нервно дергал сыщика за ухо, пытаясь привлечь его внимание к полному стакану.

– Отстань! – рявкнул Ницан. – Не видишь – я делом занят?!

В самом конце Шошана упрекнула сестру за то, что госпожа Баалат-Гебал так и не выслала ей ранее обещанные лекарства и еще какие-то необходимые ее благотворительному фонду вещи. Упрек правда был завуалирован: Шошана иронично писала, что вполне понимает стесненные финансовые обстоятельства старшей сестры, вынужденной оплачивать пребывание в доме престарелых.

Больше в письме не было ничего.

Испытывая острое разочарование, Ницан перечитал письмо еще дважды, и даже рассмотрел лист на просвет – вдруг что-то стояло между строк? Но нет, никакой тайнописи там не было, да и не могло быть.

Он отложил письмо, потянулся, расправил затекшую спину.

– Что будем делать, Умник? – уныло спросил он.

Демон с готовностью протянул сыщику выпивку. Тот отрицательно качнул головой, подошел к окну и выглянул наружу. Оранжевая улица, на которой Ницан имел сомнительное удовольствие проживать последние двенадцать лет, была погружена в чернильную темноту: фонари здесь никогда не держались дольше нескольких часов. За черными силуэтами двух– и трехэтажных домов разливалось море разноцветного электрического света. Ницан представил себе на минуту широкие проспекты центра, где сверкают и переливаются витрины Гудеа, Шульги и прочих торговых компаний, где гремит музыка, и толпы приятно возбужденных мужчин и женщин выбирают подарки к празднику. Он вспомнил, что не успел приобрести подарок для Нурсаг и даже подумал было выбраться в центр и присмотреть что-нибудь оригинальное. Но тут же представил натыканные на каждом перекрестке полицейские патрули и тяжело вздохнув, отказался от этой идеи.

Отвернувшись от окна, Ницан некоторое время сосредоточенно смотрел на помятый листок бумаги. Нет, он решительно не понимал, чем же вчера вечером могло заинтересовать его это письмо. Разве что этнографическими подробностями жизни дикарей. Ницан помотал головой. Вряд ли сегодня ему удастся что-нибудь понять. Лучше заняться бумагами на свежую голову.

Он зевнул, провел рукой по щетине, покрывавшей щеки. Сердито подумал о девеке, вселившемся в зеркало и теперь лишившем его возможности хоть как-то приводить в порядок внешность. Ницан подошел к разобранной постели. Недавние бурные события изрядно его утомили. К тому же во рту, за исключением выпивки и утреннего стакана горячего молока, маковой росинки не было. Умник откуда-то из Небытия извлек по просьбе хозяина парочку вполне съедобных бутербродов. Поужинав, Ницан погасил свет, бухнулся на продавленную лежанку и закрыл глаза. В расслабленном сознании завертелся калейдоскоп происшедшего за сегодняшний день. То перед внутренним взором сыщика появлялась монументальная фигура Баалат-Гебал, почему-то увенчанная бараньей короной Анат-Яху, то растрепанная борода мага-эксперта разрасталась до космических размеров, то случайный таксист проносился мимо верхом на статуе шеду, то Нурсаг представала в облике, в котором встретила когда-то его: испуганной девчонкой, сбежавшей из Западного Дома Иштар и приторговывавшей контрабандной мелочью...

Настоящий глубокий сон все не приходил – только смутная полудрема. Ницан приподнялся и сел на лежанке. В комнате было темно, только в правом углу, на куче старой одежды и прочего хлама слабо фосфоресцировало небольшое овальной формы пятно – там спал Умник. Сыщик с хрустом потянулся, подошел к столу, зажег светильник. По стенам побежали тени от колеблющегося пламени.

Письмо Шошаны Шульги по-прежнему лежало на столе. И вновь Ницан перечитал его. На этот раз последний абзац вызвал у него смутные ассоциации. Он отодвинул в сторону недопитый стакан, извлек из кармана висевшей на стуле куртки прихваченные от Баалат-Гебал финансовые отчеты. Углубившись в изучение бумаг, Ницан вскоре почувствовал, как цифры начинают прыгать перед глазами.

Его внимание привлекла одна строка в последнем отчете. Он почувствовал вдруг, что оказался близок если не к решению задачи, то по крайней мере к ее формулировке.

– А это уже кое-что, – пробормотал Ницан. – Умник, кажется, я что-то нашел... Вот, обрати внимание: в позапрошлом месяце со счета нашей доброй знакомой госпожи Баалат-Гебал снята кругленькая сумма в десять тысяч новых шекелей. То есть, в сто пятьдесят тысяч старых. Приличные деньги, а?

Проснувшийся Умник согласился, причем на его сонной мордочке появилось выражение растерянности: то ли выразить свое согласие обычным способом полным стаканом, – то ли воздержаться.

– Теперь слушай дальше, – сказал Ницан, откинувшись на спинку стула и уставившись в темный потолок. – В отчете указано, на что эти деньги потрачены. А потрачены они, оказывается, на лекарства и продукты для благотворительного фонда младшей сестры нашей с тобой приятельницы чокнутой Шошаны, удравшей от родственничков в дикую Грецию, в какую-то деревню Яван и нянчащуюся там с местными дикарями, коих она пытается перевоспитывать и просвещать.

Умник постоял несколько секунд на голове, потом вернулся в исходное состояние и воздел к небу крохотные лапки.

– Я же говорю – чокнутая, – Ницан пожал плечами. – Полностью с тобой согласен. Но у некоторых богачей – особенно тех, которые богатство унаследовали, а не украли, – развивается комплекс вины перед несчастными, кои не удостоились рождения в золотых колыбельках. Им хочется срочно поделиться своим богатством, а лучше – совсем от него отказаться. Так сказать, смыть с рук эту гадость – золотую пыль... И ведь что интересно, задумчиво продолжил Ницан, – сколько на моем веку встречалось таких совестливых богачей, всех их обчистили в конечном итоге те самые несчастненькие, которых они пытались облагодетельствовать. Мало того: зачастую опекаемые делали это не из корысти, а из ненависти к благодетелям. Понимаешь, Умник многие воспринимают благотворительность по отношению к себе как нечто оскорбительное... Ну ладно, – оборвал он сам себя. – Что это я расфилософствовался. Вернемся к нашим баранам. В смысле, дикарям. То есть, лекарствам. В отчете, к тому же, указано, что еще триста новых "кругляшей" потрачено на транспортировку. Но обрати-ка внимание, что пишет госпожа Шошана. Где это... Ага, вот, – он поднял письмо и прочел вслух: "Так и не получила обещанные лекарства. Понимаю твои стесненные денежные обстоятельства и более не настаиваю на помощи. Надеюсь, со временем ты снова разбогатеешь". А? Как тебе это нравится? Не получила! Что же случилось? Судно утонуло? Или заблудилось? Может быть и так конечно, но с трудом верится. Так куда же делись лекарства? Вернее, куда делись деньги нашей приятельницы?

Ницан поднялся со своего места и быстро заходил по комнате.

– А что там говорила она давеча насчет покойной госпожи Энненет Сэрэн-Лагашти? Не помнишь? – он остановился посреди комнаты. – Насчет недавних событий?

Сидевший на чернильнице Умник помотал головой.

– Так я тебе напомню. Она сказала, что за неделю до смерти госпожа Сэрэн-Лагашти приобрела недвижимость в Ир-Хадаште, на побережье Тростникового моря. Вернее, хотела приобрести. Но произошла какая-то накладка, которой покойная была весьма недовольна. И даже устроила скандал по этому поводу казначею храма преподобному Кислеву. И я очень боюсь, что этот скандал был ее смертельной ошибкой – без преувеличения, если вспомнить, что случилось буквально через день после скандала... А теперь вспомним сегодняшнее письмо самой госпожи Баалат-Гебал, – он прочитал: "Накануне вечером господин Алулу-Бази был вполне бодр, энергичен. Он даже сделал резкий выговор преподобному Кислеву за то, что тот допустил какую-то путаницу в финансовом отчете. А наутро его нашли мертвым, причем приглашенный целитель утверждал, что болезнь прошла все стадии, но с большой скоростью..." Бьюсь об заклад, – сказал Ницан, – если мы проверим события последних месяцев, там обнаружатся еще пара-тройка случаев скоротечных смертельных болезней. Слава небесам, наша приятельница весьма небрежна по отношению к финансовым делам и не обратила внимания на платеж за лекарства. Она распорядилась – и точка. Проверять – выше ее достоинства.

Умник зааплодировал и заговорщически подмигнул Ницану.

– А что? – сыщик сел за стол. – На этот раз, думаю, ты совершенно прав, паршивец. Я могу себе позволить.

Умник тут же протянул сыщику бокал хиосского. Ницан с удовольствием выцедил половину, после чего сказал:

– Конечно, мы так и не знаем, каким образом убийце или убийцам удалось свалить все на меня. И нет у нас прямых доказательств участия во всех этих делах храмового казначея – надеюсь, ты обратил внимание на частоту упоминаний имени Кислев во всех этих сомнительных случаях? Но ведь и у суда нет прямых улик против меня! Так что, мы еще посмотрим – кто кого. В конце концов, у них нет мотива. За что, по их мнению, я мог убить Сивана?

За окнами уже вполне рассвело. Ницан задул ненужный светильник, зевнул, потянулся.

– Позвонить, что ли, Лугальбанде? Спросить у него? Что там полиция думает по поводу мотива. А что? – пробормотал он. – Не так уж и рано. Почему бы не спросить прямо сейчас?

Не вставая, Ницан протянул руку и взял со стола кубик телекома.

Лугальбанда долго не отзывался. Когда же наконец его фантомное изображение сконденсировалось над телекомом, Ницан успел вновь задремать, уронив лохматую голову на стол. Маг-эксперт немедленно взъярился и как следует приложил детектива короткой молнией. Сыщик подскочил как ошпаренный:

– Т-ты чего?!. – но тут же пришел в себя и как ни в чем не бывало спросил Лугальбанду: – Послушай, а за что я убил Сивана?

– Та-ак... – зловещим голосом протянул маг-эксперт. – Ты, значит, все-таки признаешься в убийстве...

– Вовсе нет! – спохватился Ницан. – Вот еще... Просто я хочу знать, что думает полиция. Если я убил его преподобие, то должна же быть какая-то причина.

Лугальбанда – вернее, его фантом – некоторое время сверлил сыщика пронзительным взглядом, потом нехотя ответил:

– Версия обвинения состоит в том, что тебя пытались выставить из приюта по причине позднего времени. Ты был пьян и всячески этому сопротивлялся. Младший жрец Сиван, отвечавший в тот вечер за порядок, вынужден был применить силу. Ты страшно разозлился, выследил его, когда он шел в храмовый виноградник по каким-то хозяйственным делам, и убил. Исходя из твоих привычек, которые хорошо известны полиции, такое развитие событий представляется и следователю, и представителям обвинения вполне правдоподобной.

– С какой стати мне убивать, даже если он меня и вытурил? – Ницан изумился. – Да я бы в таком случае должен был бы перерезать по крайней мере половину вышибал в городских кабаках!

– А вот об этом ты расскажешь в суде, – с мрачным ехидством ответил Лугальбанда.

– В суде? – воскликнул Ницан. – Я практически готов доказать собственную непричастность! Во всяком случае, у меня есть объяснение всех подозрительных обстоятельств дела!

В нескольких словах он объяснил Лугальбанде ситуацию с реакцией жертвенных овец, а также сообщил о том, что вел частное расследование по заказу как раз покойного Сивана. Упомянул и о характере расследования. Рассказал о смерти госпожи Энненет – не боясь нареканий за непрошенный новый визит в храм Анат-Яху, то есть, на место преступления. О том, что предшествовало этой смерти и о загадочных ее обстоятельствах. И конечно же, о смерти господина Алулу-Бази, предшествовавшей всем событиям.

– Полагаю, именно эта смерть и вызвала первые подозрения покойного Сивана, – закончил Ницан.

Лугальбанда озадаченно почесал переносицу.

– Ну-ну, – сказал он задумчиво. – очень интересно рассказываешь. Значит, испорченные печати. Ну-ка, покажи, может, мне удастся что-нибудь установить.

– Э-э... Видишь ли, Лугаль, их у меня нет, – смущенно ответил сыщик. Их у меня украли.

Брови мага-эксперта удивленно взлетели.

– То есть как – украли?

Ницан рассказал о нападении невидимки.

– Но у меня есть отчет госпожи Баалат-Гебал! – поторопился сообщить он. – И письмо госпожи Шошаны Шульги!

– Госпожа Баалат-Гебал, как я понял, не жаловалась на нарушения? осведомился Лугальбанда.

– Не жаловалась, – подтвердил Ницан. – Потому и жива осталась.

Маг-эксперт снова задумался.

– Ладно, – неохотно сказал он. – Предположим... Ну а как насчет убийства, в котором тебя обвиняют?

Ницан удивленно захлопал глазами.

– Но... Послушай, Лугаль, я же объяснил... – пробормотал он и снова повторил аргументы, уже приведенные ранее.

Лугальбанда слушал, не перебивая. Его темное лицо, контрастировавшее с белоснежной бородой, сохраняло выражение угрюмой сосредоточенности.

– ...А память кинжала сохранила мое прикосновение, потому что я скорее всего попытался выдернуть кинжал из раны и как-то помочь Сивану, – закончил Ницан. Умник, все это время слушавший хозяина с восторгом, радостно закувыркался. Ницан попытался поймать пляшущего демоненка, но тот ловко уворачивался от руки сыщика.

Лугальбанда некоторое время неодобрительно наблюдал за странными жестами своего приятеля. Потом спросил:

– А почему, кроме твоего прикосновения, кинжал ничего больше не помнит?

– Не знаю, – честно признался Ницан. При этом Умник перестал мельтешить по столу и вновь уселся на излюбленную чернильницу. – Но этот вопрос, полагаю, можно будет решить после окончания следствия и ареста настоящего преступника.

Лугальбанда покачал головой и тяжело вздохнул.

– Это тебе так кажется. Магическое воздействие, изменение маршрута, потеря памяти. Поведение овец. Все это косвенные признаки, дорогой мой. Что же до финансовых махинаций – признаю, что здесь есть, над чем подумать. Признаю, что они возможно связаны с гибелью двух или даже более обитателей дома престарелых. Могу признать даже (хотя и с трудом) связь этих махинаций с убийством преподобного Сивана. Но при чем тут твоя невиновность?

Ницан онемел. Его челюсть немного отвисла, а глаза превратились в два неподвижных тусклых шекеля – старых, естественно, на которые не купишь сегодня ни черта путного.

Лугальбанда некоторое время ждал ответа, потом объяснил:

– Все, что ты рассказываешь, имеет весьма важное значение. Но ведь при этом обвинение вполне может рассуждать таким образом, что исполнителем являешься ты. На тебя падают улики в убийстве несчастного Сивана. Ты, кстати говоря, владеешь магическим искусством – не очень профессионально, но все-таки на уровне выпускника курсов полицейской магии. И тебе придется долго доказывать свою неспособность совершить все то, о чем сам же рассказал только что... Понимаешь, пока ты не выявишь истинного организатора и истинного исполнителя преступлений, пока ты не найдешь неопровержимых доказательств их вины – единственным подозреваемым являешься ты, а все остальное... – Лугальбанда выразительно развел руками. – И учти, – добавил он. – Я говорю – до тех пор, пока ты не найдешь, потому что ни полиция, ни обвинитель ничего искать не будут. Их вполне устраивает уже сложившаяся версия. Улики налицо, соответствие психологическому портрету преступника – тоже...

Ницан обрел, наконец, утраченный было дар речи.

– Портрет?! Психология?! – заорал он. – В конце концов, даже память кинжала можно рассматривать как косвенную улику! Прямых улик против меня нет! Свидетелей нет! Так какого же черта меня собираются тащить в суд?! Пусть полиция выясняет, как убийца сумел избавиться от всех улик, да еще и свалить вину на невиновного. То бишь, на меня. Уж ты-то знаешь о моей невиновности!

Пылая негодованием, сыщик хотел отключить телеком, но что-то во взгляде Лугальбанды заставило его насторожиться.

И не зря.

– В том-то и дело, – мрачным голосом ответил маг-эксперт, – в том-то и дело, что два дня назад все обстояло именно так, как ты сказал.

Ницан почувствовал себя не очень хорошо. Вернее сказать, совсем плохо.

– А что произошло за эти два дня? – неуверенно поинтересовался он.

– Не далее как вчера нашлись два свидетеля убийства, – так же мрачно ответил Лугальбанда. – Один из них виноторговец-оптовик из Ир-Лагаша, ведший в тот вечер переговоры о поставках небольших партий вина из комплекса Анат-Яху. Второй – поденщик, с утра работавший на винограднике, а потом расположившийся на ночь на той самой площадке для собранного урожая, под навесом. Их показания были сняты вполне официально следователем нашего управления Омри Шамашем. Ты его хорошо знаешь, он человек дотошный.

Омри Шамаш когда был однокашником Ницана по курсам полицейской магии и оставил о себе не самые приятные воспоминания.

– И что же эти свидетели показали? – спросил Ницан.

– Они показали, – ответил маг-эксперт после долгой паузы, – что пять дней назад видели собственными глазами, как младшего жреца храма Анат-Яху Сивана убил ударом в спину человек, как две капли воды похожий на частного детектива Ницана Бар-Аба. Во всяком случае, после того как был составлен словесный портрет убийцы, сомнений практически не осталось.

В горле Ницана от напряжения лопнул какой-то сосудик, и во рту появился отвратительный привкус крови. Он машинально протянул руку к Умнику, но тот, похоже, сам настолько был поражен сказанным, что забыл о своих обязанностях. Сыщик убрал руку. Ему было даже не до того, чтобы дать щелчка нерасторопному рапаиту.

Согласно уголовному законодательству Тель-Рефаима показаний, данных двумя независимыми свидетелями, достаточно для вынесения обвинительного приговора – даже в отсутствие других серьезных улик.

– Так что? – спросил Лугальбанда. – Прислать за тобой конвой? Или придешь в суд самостоятельно? Завтра, к семи утра? Это могут учесть как явку с повинной и смягчить наказание. Хотя в данном случае речь может идти либо о пожизненном заключении, либо об ирреальной смерти. Последнее вероятнее.

– Знаешь, что такое ирреальная смерть, Умник? – замороженным голосом вопросил Ницан. – Приговоренного умерщвляют по всем правилам. То есть, исторгают душу из тела и отправляют в Подземный Мир. Там Ануннаки вытворяют с этой несчастной душой все, что полагается вытворять с душой грешника. А потом она возвращается на землю, в собственное тело, которое все это время хранится бездыханным в специальном саркофаге в подземном судейском хранилище. Он, конечно, оживает... Только что это за жизнь, Умник? После таких штучек? И потом: можешь себе представить, сколько грехов мне придется искупать в этом чертовом царстве Эрешкигаль? Она, говорят, та еще стерва. Да и муженек подстать... И то сказать – другие вряд ли бы стали бы повелителями мертвых...

Умник тяжело вздохнул и подал детективу поднос с большим бокалом лагашской настойки. Ницан механически взял бокал в руки.

– Между прочим, – добавил Лугальбанда, – я оговорил процедуру самостоятельной защиты. Ты будешь выполнять обязанности собственного адвоката. Зная твои привычки, я решил, что так будет лучше.

– А обвинитель кто? – мрачно вопросил Ницан.

– Следователь Омри Шамаш. Так что, сегодня явишься? – повторил свой вопрос Лугальбанда. – Или завтра?

– Лучше завтра, – ответил Ницан. – Сегодня я, пожалуй, напьюсь напоследок.

– Хорошо, – Лугальбанда великодушно кивнул. – Напейся. Но, может быть, ты найдешь пару минут просветления, чтобы прочесть вот это, маг-эксперт щелкнул пальцами. Из фантомного облака вырвался голубой смерчик. Он замер перед унылым сыщиком, рассыпался крохотными искорками, оставив стопку бумаг.

– Что это? – хмуро спросил Ницан, не притрагиваясь к бумагам.

– Копии свидетельских показаний, – ответил маг-эксперт. – Я совершаю должностное преступление, предоставив тебе возможность ознакомиться с ними до суда. И делаю это только потому что не верю, будто ты убил этого жреца. Несмотря на улики и показания свидетелей. Разберись, может, найдешь что-нибудь полезное.

С этими словами Лугальбанда исчез.

– Спасибо, Лугаль, – сказал Ницан в пустоту. – В отличие от тебя я как раз начинаю верить, что все-таки зарезал своего клиента.

* * *

Несмотря на обещание напиться, Ницан не оправдал надежд Умника. Мало того, что сыщик категорически отказался от пол-литрового кувшина резко пахнувшей сикеры, он еще и пообещал заключить рапаита в пентаграмму на неопределенной срок, буде тот и дальше продолжит ему мешать.

Умник обиделся и исчез. В последнее время вместо того, чтобы при конфликтах с Ницаном прятаться под кроватью или нырять в сливной бачок в туалете, рапаит предпочитал исчезать в Небытие. Сыщик начал подозревать, что его личный рапаит все-таки обзавелся в Изнанке Мира подружкой – как он же и предлагал Умнику – симпатичной крыской, снабжавшей изысканными напитками какую-нибудь тель-рефаимскую даму, страдавшую от недостатка алкоголя в организме.

Впрочем, над матримониальными проблемами рапаита Ницан думал недолго. Хватало и других. Словно в подтверждение этому у сыщика зачесалась шея. Ницан, ставший в последнее время суеверным, сделал несколько замысловатых жестов, отгоняющих плохие предчувствия. Шея чесаться перестала, но настроение ничуть не улучшилось.

Ницан пододвинул к себе стопку тонких листов-копий, переданных Лугальбандой. На первом красовался штамп следственного отдела главного полицейского управления Тель-Рефаима и личный знак следователя Омри Шамаша. Ницан относился к Шамашу без особой симпатии – в свое время они оба учились на курсах полицейской магии и даже немного соперничали. Вредные привычки привели к исключению Ницана с последнего курса (сам-то он полагал, что ректор не мог ему простить неожиданную встречу и соперничество в Доме Иштар в поисках благосклонности молоденькой жрицы); что же до Омри, тот успешно продвигался по служебной линии, правда из сыщиков перешел в следователи кабинетная работа была ему больше по душе. Да и с полицейской магией, без которой ни один сыщик в работе обойтись не сможет, Омри Шамаш состоял в отношениях прохладных. На курсах он звезд с неба не хватал.